Летом 1914 года
приходила в Кронштадт английская эскадра под командой адмирала Битти, имя
которого стало затем таким известным во время войны 1914-18 гг. Великий князь
Борис Владимирович устроил в честь офицеров эскадры у себя в саду в Царском Селе
прием, на который приехали Государь, Государыня, многие члены Семейства и много
приглашенных, между прочим — офицеры нашего полка и Атаманского, которым Борис в
то время командовал.
Государь и Государыня приехали в коляске на чудной паре в русской упряжи. Против
них на скамеечке сидел родной племянник императрицы принц Баттенбергский, сын ее
старшей сестры принцессы Виктории и принца Людвига, командовавшего в то время
всем английским флотом. Юный принц был морским офицером, назначенным состоять
при Государе во время пребывания английской эскадры в Кронштадте.
Государь был в английском морском сюртуке, поверх которого был надет палаш. Так
же были одеты и все английские офицеры.
Адмирал Битти очень хорошо выглядел: у него было породистое и красивое лицо. Я
ожидал, что английские морские офицеры будут элегантны и с хорошими манерами, но
оказалось, что большинство из них были вовсе не элегантны и без
всяких манер.
Когда Государь и Государыня подъехали к воротам сада, сторож дал три звонка. У
Бориса было положено, что, когда приезжали простые гости, сторож давал один
звонок; когда приезжали высочайшие особы — два, а когда Государь или Государыня
— три звонка. Таким образом в доме знали, кто едет. -151-
***
Дядя Павел
Александрович и его жена, графиня Гогенфельзен, пригласили моих родителей,
братьев и меня на чай в свой новый дом в Царском Селе, В этот день родители были
у них в первый раз после их свадьбы. Дом их был настоящий дворец с большим залом
и гостиными. Для его постройки были выписаны мастера из Франции.
Чайный стол был накрыт очень красиво, но, несмотря на то, что графиня очень
старалась, все же было как-то натянуто. После чая дядя Павел и графиня
показывали нам свой дом. Он был устроен с большим вкусом. В большой гостиной
висела картина, изображавшая Императрицу Александру Федоровну — супругу Николая
I с великим князем Александром Николаевичем (Императором Александром II) и
великой княжной Марией Николаевной. Императрица была изображена в синем
бархатном платье, которое получила по наследству ее внучка принцесса Е. М.
Ольденбургская, дочь великой княгини Марии Николаевны. Великий князь Александр
Николаевич был изображен мальчиком, в красивой лейб-гусарской куртке, шитой
золотом. В той же гостиной висел его портрет, тоже мальчиком, в красном казачьем
мундире. Эти портреты были прекрасно написаны.
У дяди Павла был очень красивый отделанный деревом и малиновой материей кабинет.
На великолепном письменном столе было мало вещей, не так, как у моих родителей и
у меня. Я заметил, что на столе лежало самопишущее перо или стило — тогда это у
нас было редкостью. По-видимому, дядя, живя долгое время в Париже, забросил
обыкновенные перья, какими в то время писали в России. На одном из столов опять
стоял портрет Александра II — молодым генералом, должно быть, сделанный в то
время, когда он командовал Преображенским полком. Думаю, что он принадлежал
кисти известного портретиста Гау, писавшего прекрасные портреты акварелью. Тут
же висел четвертый портрет Александра II — в голубом атаманском мундире. Этот
портрет дядя нашел у какого-то старьевщика в Италии. Я думал, что он был работы
художника Крю-гера, бывшего при дворе Императора Николая 1-го.
Во втором этаже были спальни и жилые комнаты. Мне очень понравилась уборная дяди
Павла, в которой он отдыхал после завтрака. Умывальник помещался в нише,
отделанной красным деревом.
Мы познакомились с детьми дяди Павла и графини: молодым пажем Владимиром и двумя
их дочерьми-подростками, Ириной и Наталией; все трое были красивы. Владимир, или
как его называли — Ботька, учился в Пажеском корпусе, но был приходящим и жил на
казенной квартире своего воспитателя -152- полковника Фену, который командовал
одной из рот корпуса. Фену держал у себя пансион для приходящих пажей.
***
В полку начались занятия стрельбой и эскадронные ученья. Каждый день приходилось
ездить на Царскосельское Софийское стрельбище, которое, по счастью, было
недалеко от наших казарм.
Мой брат Игорь очень хорошо выдержал офицерские экзамены в Пажеском корпусе и
был до производства в офицеры, которое должно было быть в начале августа,
прикомандирован к нашему полку вместе со своими товарищами по выпуску князем
Мещерским и Леонтьевым. Он был зачислен в 4-ый эскадрон. По существовавшим тогда
правилам прикомандированные пажи были на офицерском положении, но у нас в полку
они ставились в ряды, а не на офицерские места, чтобы приучить их к строю.
***
В июле прибыл в
Петербург с визитом президент Французской Республики Раймонд Пуанкарэ. Его
торжественно встречали в Петергофе на пристани. Государь выехал к нему навстречу
в Кронштадт. Семейство собралось на пристани. Мы стали по старшинству. Кирилл
Владимирович, как старший по престолонаследию из присутствовавших, стоял на
правом фланге. Я стоял между Иоанчиком и Костей. Государь и великие князья,
имевшие орден Почетного Легиона, были при ордене. У Бориса Владимировича на шее
висел французский орден, кажется за «земледельческие заслуги», который он
почему-то когда-то получил. Пуанкарэ был в Андреевской ленте.
Вечером в большом Петергофском дворце, в Петровской зале, состоялся обед в честь
президента. Государь и Пуанкарэ обменялись речами. Государь говорил, как всегда,
очень просто и с большим достоинством. Перед ним на столе лежала бумага с
написанной на ней речью, но трудно было определить, читал ли ее Государь или
говорил наизусть. Пуанкарэ говорил, как опытный оратор: с пафосом и очень
хорошо.
После обеда вышли на большой крытый балкон, выходивший в сад, где Государь и
президент беседовали с присутствовавшими.
Большой ежегодный парад в Красном Селе состоялся на этот раз в присутствии
президента Французской Республики. Государыня Александра Федоровна ехала вместе
с Пуанкарэ в коляске, запряженной a la Daumont. -153-
Я, как старший
офицер 4-го эскадрона, был на первом взводе на моей чистокровной кобыле Ольнаре,
Государь пропустил наш эскадрон галопом, Ольнара шла прекрасно.
Накануне парада был высочайший объезд войск в Красном Селе, Пуанкарэ, как и на
самом параде, ехал в экипаже с Государыней. После объезда у Николая Николаевича
был дан большой обед в честь Пуанкарэ, Обед подавали в саду, под навесом. Я
сидел рядом с помощником Николая Николаевича генералом фон дер Флитом. Он сказал
мне, между прочим, что Императрица Александра Федоровна очень похожа на
Императрицу Александру Федоровну, жену Императора Николая I, которую он помнил.
Обед был очень вкусный и утонченный: Николай Николаевич лично следил за своей
кухней, был большим гастрономом и держал хороших поваров.
После обеда мы поехали в Красносельский театр на спектакль.
В это время начались беспорядки на заводах, устраиваемые, как тогда говорили,
немцами. Некоторые из гвардейских частей были посланы на усмирение. Николай
Николаевич сказал моим братьям Иоанну и Константину, что он прикомандировывает
их к себе, чтобы они не шли на усмирение вместе со своими частями. Он считал, и
совершенно правильно, что члены династии не должны участвовать в подавлении
беспорядков.
12-го июля я поехал в Красное Село, на Военное поле, на котором Государь делал
смотр полкам, пришедшим в наш лагерь из других округов. В это время все больше и
больше с каждым днем крепли слухи о возможности войны. Помню, что во время
смотра я говорил об этом с начальником Главного Штаба генералом Михневичем,
Сразу после смотра у Государя в Красном Селе состоялось экстренное заседание
Совета министров. В воздухе чувствовалась уже какая-то тревога.
После заседания Государь передал командиру нашего полка генералу Шевичу дивную
серебряную братину, который последний пронес по фронту — это был Императорский
приз, который давался лучшему по стрельбе полку всей нашей конницы. Государь
стоял тут же, он был расстроен, бросалась в глаза его бледность: он понимал, как
никто весь ужас предстоящей войны. Николай Николаевич наоборот, был в
приподнятом настроении: он всю жизнь терпеть не мог немцев и, должно быть, рад
был ожидавшейся с ними войне.
Когда мы расходились по коноводам, корнет Алексей Орлов сказал мне, что, по всей
вероятности, война неизбежна и что на следующий день наш полк возвращается в
Царское Село. Для меня это было полнейшим сюрпризом. Тут же я узнал, что сейчас
состоится производство в офицеры пажей и юнкеров, -154- и остался посмотреть на
производство. Пажи и юнкера, бывшие в лагере, были экстренно вызваны к Большой
палатке — то есть к придворному деревянному зданию, служившему столовой.
Государь сказал замечательную речь и поздравил пажей и юнкеров с первым
офицерским чином. Нормально они должны были быть произведены 6 августа.
Вечером состоялся обед в Большой палатке, в Высочайшем присутствии, на котором
были все начальники частей и лица Императорской Фамилии, бывшие в лагере под
Красным Селом. Я сидел рядом с Дмитрием Павловичем, по другую сторону которого
сидел принц Гогенлоэ, причисленный к австрийскому посольству.
Дмитрий должен был открывать в Риге 2-ую Российскую Олимпиаду и предложил мне
поехать с ним, вспомнив, как мы открывали 1-ую Олимпиаду за год перед тем, в
Киеве. Я с удовольствием согласился — я все еще не верил в возможность войны.
Во время обеда Государь пил за войска гвардии и Петербургского военного округа
и, как всегда, прекрасно сказал несколько слов. Главнокомандующий округом
великий князь Николай Николаевич произнес тост за здравие Государя Императора
очень громко и с большим пафосом. Ответом было «ура» гораздо более громкое, чем
обыкновенно, видимо от ожидания грядущих событий. У меня навернулись слезы на
глаза и сдавило горло.
После обеда Государь лично назначил временно командовавшего Преображенским
полком флигель-адъютанта графа Игнатьева, старшего полковника Преображенского
полка, командующим этим полком «на законном основании». Командир полка князь
Оболенский был нервно болен и находился в отпуску.
После обеда мы приехали в Красносельский театр, где было нервное, приподнятое
настроение, а на следующий день — день моего ангела, полк рано утром пошел в
Царское Село. Погода была дождливая.
Не успел Олег
явиться по начальству, объездить с визитами офицеров и отдежурить по полку, как
сильное воспаление легких в связи с плевритом приковало его к постели и изменило
все предположения и планы.
Перед самой войной он вернулся в полк, несмотря на то, что по состоянию своего
здоровья мог бы и не возвращаться. Вот что он пишет по этому поводу в своем
дневнике: -155-
«Утром 18-го
явился в полк. Мне сообщили, что в состав полка я не записан и что мне советуют
в виду слабого здоровья и незнания строевого дела зачислиться ординарцем в
Главную Квартиру. Я пошел ругаться и даже, кажется, переубедил В.» (Должно быть,
ротмистр граф Велепольский, командир 5-го эскадрона).
После долгих хлопот Олегу действительно удалось добиться оставления его в полку:
«Меня,— пишет он в дневнике,— назначили в штаб полка. Командир сказал: „Я вам
специально сообщаю, что вы будете вести дневник полка и будете моим
корреспондентом". «Надеюсь, что я у вас долго не останусь»,— отвечал я, на что
командир возразил: «Это уж мое дело!»
«Несмотря на столь определенные обязанности, мне обещали, что если я буду хорошо
себя чувствовать, меня назначат опять в строй».
Олег был очень недоволен таким положением; он жаждал боевых подвигов, а
совершать их при несении обязанности ординарца казалось ему невозможным. В
дневнике Олега имеются краткие записи его переживаний в эти знаменательные дни:
«Мы все пять братьев идем на войну со своими полками. Мне это страшно нравится,
так как это показывает, что в трудную минуту Царская Семья держит себя на высоте
положения. Пишу и подчеркиваю это, вовсе не желая хвастаться. Мне приятно, мне
только радостно, что мы, Константиновичи, все впятером на войне».
Настроение Олега было восторженно-приподнятое:
«17 июля, в девять часов пять минут вечера, была получена в полку телеграмма о
мобилизации. Уже к 19 июля строевой состав был готов к выступлению. Лошадей по
конской повинности полк получил к утру 20 июля. Мобилизация прошла быстро и
спокойно. Всеми было замечено, какой порядок царил между приходящими запасными.
Много принято было добровольцев, которые ежеминутно подходили к офицерам с
просьбой принять их в ряды нашего полка»,— так начинает полковой дневник мой
брат Олег.
По мобилизационному плану все, что нужно было делать для приведения полка в
боевую готовность, было рассчитано не только по часам, но и по минутам. Я был
счастлив, что иду на войну: это всегда было мечтой моей жизни.
Мне сшили в полку солдатскую шинель, но погоны на шинелях мы носили в начале
войны золотые.
29 июля я получил повестку явиться на молебен в Зимний Дворец к 3 с половиной
часам дня. Олег, Игорь и я поехали на автомобилях из Павловска в Петербург. По
дороге встретились с великой княгиней Марией Павловной и великим князем Борисом
Владимировичем. Их автомобили стояли, так как -156-
случилась какая-то неисправность с автомобилем Марии Павловны. Вместе с ней
ехали ее дочь Елена Владимировна с мужем, королевичем Николаем Греческим.
В Зимнем Дворце все Семейство собралось, как всегда, в комнатах Государя и
Государыни. Николай Николаевич сидел в кресле в комнате рядом с Малахитовой
гостиной. Он только что был назначен Верховным Главнокомандующим и был
возбужден. Мы вошли в Николаевский зал за Государем и Государыней. Зал был полон
главным образом офицерами. Был отслужен молебен, по окончании которого Государь
громким и ясным голосом объявил о начале войны. В своей замечательной речи он
сказал, что благословляет любимые им войска гвардии и Петербургского военного
округа, и что он не заключит мира, пока хоть один вражеский солдат останется на
русской земле.
Когда Государь сказал, что он благословляет гвардию, Николай Николаевич
опустился на одно колено и весь зал за ним. Жена Иоанчика, Елена Петровна,
бросилась к Государю и поцеловала ему руку за то, что он выступил на спасение
Сербии.
Государь пошел в залы, выходившие на Дворцовую площадь, и вышел на балкон. При
виде Государя и Государыни вся огромная толпа, запрудившая Дворцовую площадь,
опустилась на колени.
Николай Николаевич, проходя мимо лейб-казачьего караула, взялся за свою казачью
шашку и сказал казакам, что в продолжение войны он всегда будет ее носить.
Все Семейство прошло в комнаты Государя и Государыни, которые я совсем не знал,
так как они не жили в Зимнем Дворце обычно. Я знал только кабинет и гостиные
рядом с Малахитовой гостиной, в которой собиралось Семейство перед выходами.
Государь и Государыня прощались с теми из нас, кто уходил на войну. Государь
спросил Олега об его здоровье, усомнившись, может ли он идти на фронт. Олег
ответил, что может. Такого человека, как Олег, нельзя было удержать дома, когда
его полк уходил на войну. Он был весь порыв, и был проникнут чувством долга.
Мария Павловна подошла и в слезах благословила нас от лица наших родителей,
которые еще не приехали из-за границы. Она думала, что мы уйдем на войну до их
возвращения. Я никогда не забуду этой трогательной минуты.
Из Зимнего Дворца я поехал с Олегом и Игорем в часовню Спасителя на
Петербургской стороне, а оттуда в Петропавловскую крепость помолиться у могил
наших предков и попросить их помочь нам быть их достойными на поле брани. Из
крепости мы поехали на Смоленское кладбище, на могилу Ксении Блаженной, которую
я очень чту. Вернувшись в Мраморный дворец, мы зашли к дяденьке проститься.
Прощание, конечно, было -157- очень трогательное. Дяденьке нездоровилось, так
как он простудился в Стрельне, сидя по вечерам после обеда в саду до поздних
часов и ведя с тетей Олей и дядей Георгием Михайловичем оживленные разговоры о
войне.
Иоанчик предложил братьям причаститься перед отъездом на войну. Он заказал в
Павловской дворцовой церкви раннюю обедню. Служил наш духовник архимандрит
Сергий. Перед обедней он сделал нам общую исповедь. Церковь была совсем пуста,
пришли только Елена Петровна, А. Р. и какая-то простая женщина, которая, когда
мы причащались, громко плакала и причитала.
Я предложил Олегу и Игорю съездить проститься к дяде Павлу Александровичу, к
которому я питал нежные чувства. Мы приехали в Царское Село в его новый дворец.
Дядя Павел принял нас внизу, в своем роскошном кабинете. На первый взгляд дядя
Павел производил впечатление сухого и гордого человека,— на самом же деле он был
очень добр и радушен.
***
Наконец, слава Богу, мои родители благополучно приехали из Германии, где застала
их война. Отец перед самой войной был в Бад-Вильдунген, где лечил почки, а
матушка с братом Георгием и сестрой Верой — сперва в Бюкебурге, у своей старшей
сестры, а затем у своей матери. Отец сперва не хотел верить в возможность войны
и не уехал вовремя, а потом был вынужден срочно выехать на автомобиле, который
ему предоставил светлейший князь Ливен. Отец затем где-то встретился с матушкой
и они выехали в Россию. Но в это время была объявлена война.
Поезд, в котором находились мои родители, остановили недалеко от русско-немецкой
границы и поставили возле него часовых. Чуть ли не в коридоре вагона родителей
стоял немецкий часовой, причем двери купе приказано было не закрывать. Таким
образом родители провели ночь. На следующий день их всех посадили на автомобили
с опущенными занавесками и перевезли через границу. Их предупредили, что если
они будут высовываться, то в них будут стрелять. По дороге, уже в России, их
высадили из автомобилей и предоставили дальше идти пешком. Должно быть немцы
считали, что им самим ехать дальше небезопасно.
И так, пешком, мои родители, брат Георгий одиннадцати лет, сестра Вера восьми
лет, фрейлина матушки бар. С. Н. Корф, кн. Шаховской, воспитатель Георгия
француз Бальи-Конт, Верина англичанка и прислуга пошли по шоссе, на восток.
Своего адъютанта Сипягина, присоединившегося по пути, и своего старого
камердинера Фокина отец отправил обратно за отставшим багажом. Но Сипягина немцы
объявили пленным -158- и так он никогда больше в Россию не вернулся, а Фокин
вернулся через несколько недель через Данию. Бедные родители и все бывшие с ними
шли пешком, пока не встретились с разъездом уланского Смоленского полка.
Начальник разъезда штаб-ротмистр Бычко узнал моего отца и помог всем добраться
до ближайшей станции железной дороги. Родители затем уже благополучно прибыли в
Павловск.
На отца сильно подействовали пережитые волнения, но, как всегда, он ничего не
говорил, а переживал их молча, в своей душе.
***
Накануне ухода на
войну в полку был молебен на Софийском плацу днем, после обеда. Полк в этот день
представлял из себя необычайную картину: наши серые лошади были выкрашены в
зеленый цвет, чтобы быть менее заметными, моя Ольнара -159- с удивлением
осматривала себя, поворачивая голову, и видимо боялась самой себя. Полк
выстроился в конном строю. Посреди каре стоял аналой и духовенство. Первый взвод
4-го эскадрона был назначен для приема штандарта под моей командой. Я поехал во
главе взвода к дому командира полка и выстроил взвод развернутым фронтом перед
командирским подъездом. Мне не впервые было везти штандарт к полку, но тот день
был особенный, полк уходил на войну, и я чувствовал это и сильно переживал.
Приняв штандарт, я повез его на Софийский плац. Не доезжая до полка, я снова
построил фронт взвода и, согласно уставу, скомандовал «шашки вон!» Раздались
звуки полкового м.чрша. Полк встречал свою святыню, штандарт — эмблему мерности
и преданности престолу и отечеству. Как я счастлив, -160- что мне пришлось
подвозить штандарт к полку в этот незабвенный день!
На молебен приехал Верховный Главнокомандующий Николай Николаевич, в качестве
старого командира нашего полка. Ему подвели командирскую лошадь, ту самую,
которую он только что купил у крон-принца. Я думаю, что если бы Николай
Николаевич это знал, он был бы очень недоволен: когда была объявлена война, он
приказал сжечь свою форму прусского гусарского полка, шефом которого он состоял.
На молебен собрались родственники и знакомые офицеров полка. А. Р., ее сестра и
двоюродная сестра Т. тоже приехали. По окончании молебна полковой батюшка о.
Иоанн Блажевич, обходил полк и кропил его святой водой. Николай Николаевич
благословил полк небольшой иконой. Он держал ее в поднятой -161- руке и очень
громко и нервно говорил. Затем он обратился к полку с речью, страшно кричал и
махал шашкой.
Полк прошел по-полуэскадронно перед великим князем. Проезжая перед Николаем
Николаевичем, я салютовал ему шашкой. Олег был в строю 5-го эскадрона. Одно
время его чистокровная Диана начала было шалить, но он с ней справился. А. Р.
говорила потом, что во время прохождения на Олега было страшно смотреть: так он
был худ.
По окончании торжества великий князь и все офицеры полка пошли в офицерское
собрание.
После отъезда Николай Николаевича наш старый командир, генерал-адъютант бар.
Мейендорф, состоявший при особе его величества и командовавший нашим полком во
время русско-турецкой войны, сказал офицерам речь. Говорил он густым и спокойным
басом, поучая нас, как мы должны держать себя на войне.
23 июля полк выступил на войну. Олег пишет в полковом дневнике: «В течение 23-го
июля, шестого дня мобилизации, эскадроны пятью эшелонами прибывали на станцию
Александровскую, где происходила погрузка»...
Утром в этот день перед отъездом в полк я пришел к родителям проститься. Отец
поставил меня на колени в углу перед образами, в своем кабинете, и благословил
меня. При этом он мне сказал, чтобы я помнил, кто я, и соответственно этому себя
держал и добросовестно служил. Он добавил, что мой дед сказал ему то же самое,
когда отец уезжал на турецкую войну в 1877 году. Родители проводили меня на
подъезд и долго смотрели мне вслед, пока мой автомобиль удалялся по липовой
аллее.
Я приехал в эскадрон. Он весь был в конюшне, лошади были поседланы. Входя по
очереди во взводные конюшни, я здоровался с гусарами: «Здорово, братцы,
поздравляю вас с походом!» Я никогда не забуду этих минут. Какое счастье
поздравлять свой родной эскадрон с походом и вместе с ним идти на войну! Часто
ли такое счастье доставалось офицерам полка! С 1878 года и по 1914, то есть в
течение целых 36-ти лет, наш полк не воевал. Офицеров, бывших с полком на
турецкой войне, давно уже в полку не было. Из них я знал лишь нашего старого
командира полка генерал-адъютанта бар. Мейендорфа и командира Гвардейского
корпуса ген. Безобразова. У нас были офицеры, участвовавшие в русско-японской
войне, как полковники Греве и Гревс, ротмистр граф Велепольский и мой
эскадронный командир, ротмистр Раевский, но они были на ней в других полках, так
как наш полк в русско-японской войне не участвовал. -162-
4-ый эскадрон пошел грузиться на Александровскую станцию, которая была недалеко
от расположения полка. Мы грузились вместе со 2-ым эскадроном, которым
командовал граф П. А. Игнатьев (Патька). Я был с ним в добрых отношениях. Он был
знающий офицер, с университетским значком, окончивший Военную Академию по
первому разряду. По окончании Академии он вернулся к нам в полк, а не пошел по
Генеральному Штабу.
Нашим эшелоном командовал полк. Гревс. Грузились мы очень долго. На станцию
приехала А. Р. со своей сестрой и сидела в автомобиле. Я присаживался время от
времени к ним. Жена Иоанчика и мой младший брат Георгий тоже приехали на
станцию. Тут же была и мать Патьки, старая графиня С. С. Игнатьева.
Но вот настала минута расставания. Она была очень тяжела, но приходилось
держаться перед эскадроном и присутствовавшими. Наконец, наш очень длинный поезд
тронулся. А. Р. и С. В. Гревс (жена полковника), очень расстроенные, махали
платками, пока поезд не скрылся с их глаз. С. В. Гревс упала без сознания, а А.
Р. вернулась домой совсем больная и слегла в постель. У нее сделался колит на
нервной почве и три дня она провела без сознания. Поправившись, она переехала на
свою петербургскую квартиру.
***
В пути у офицеров
был отдельный вагон и у каждого свое спальное место. Патька был сперва очень
печален, но постепенно тяжелое впечатление от разлуки с близкими рассеялось и мы
пришли в обычное наше настроение. Олег в полковом дневнике записывает:
«Настроение всех было восторженное: гусары пели песни, на станциях толпы народа
встречали нас криками "ура" и горячими пожеланиями
успеха».
Во время дороги мы разбирали данные нам карты района, где нам предстояло
действовать. В наш вагон сели два армейских пехотных офицера. Один из них был
пожилой уже капитан. Оба они были одного и того же полка Виленского военного
округа. Капитан очень хвалил генерал-адъютанта Ренненкампфа, своего командующего
войсками, назначенного командующим I армией, в которую входил и наш полк. Через
некоторое время, уже на войне, я узнал от полк. Гревса, что капитан этот пал
смертью храбрых.
К 25 июля последний эшелон прибыл на станцию Пильвишки и вечером этого же дня
полк расположился биваком в районе деревень Верокишке-Уштиловье-Антоново,
верстах -163- в 4-х от станции.
Лейб-гусары в составе 2-ой Гвардейской кавалерийской дивизии вошли в число
конницы 1-ой армии. В состав 1-ой армии входили 20, 4 и 3 армейские корпуса;
кавалерия: правый конный отряд ген. Хана Нахичеванского — 1 и 2 Гвардейские
кавалерийские дивизии и 2 и 3 кавалерийские дивизии, последние без казачьих
полков. Левый конный отряд ген. В. Гурко — 1 кавалерийская дивизия (армейская
конница).
Когда, выйдя из поезда, мы пошли на бивак, моя Ольнара была очень в духе, потому
что застоялась в вагоне.
Того же числа корнету графу Игнатьеву с его командой связи было приказано
захватить одного немецкого подданного, жившего на заарендованном участке и
занимавшегося, по полученным от местных жителей достоверным данным, шпионажем,
выслеживанием передвижений русских войск и сигнализацией. Окружив дом, граф
Игнатьев его арестовал и отправил в штаб-квартиру I армии. При этом было
арестовано еще три немца.
26 июля полк отдыхал на биваке до 5 часов пополудни, когда внезапно пришло
приказание седлать лошадей. В 6 часов все эскадроны выступили в местечко
Пильвишки, где находился штаб 2 Гвардейской кавалерийской дивизии. Оттуда наши
полки с артиллерией двинулись на фольварк Романишки. Скоро стемнело. Наступила
полная ночь. Несколько раз мы останавливались. Впереди был слышен грохот колес
орудий, которые переправлялись через мосты. Во время этого перехода мы все
видели, как впереди и по сторонам от нас время от времени вспыхивали белые огни.
Вспышки происходили на отдельных хуторах, расположенных на ровной местности.
Очевидно, то была шпионская сигнализация противника. Она была так хорошо
организована, что все старания наших разъездов ее перехватить, не увенчались
успехом. Часам к 10 вечера стал накрапывать дождик; глинистая почва дороги
обратилась в какую-то жижу, что очень затрудняло движение повозок. К 12 часам
ночи наши дивизия сделала переход в двадцать верст и подошла к фольварку
Романишки. Наш полк расположился в поле на южной стороне дороги, тогда как по
северной встали лейб-драгуны. К этому времени дождь усилился.
К большой скирде подъехал наш офицерский походный буфет под названием «Филька»,
вокруг которого черными, силуэтами засновали офицеры. Разводить костры было
строго запрещено, и мы находились все время в полной темноте. Все спали не
раздеваясь, зарывшись в скирде.
Не могу сказать, чтобы такая ночевка была приятна. На мне были новые «личные»
сапоги, красивые на вид, но — увы! — они промокли. Как только стало возможно, я
сменил на старые, сделанные в Гвардейском экономическом обществе. Они были
НвкрвСИВЫ, но зато не промокали. -164-
27 июля в 5 часов утра всей дивизии было приказано выступить к лесу восточнее
фольварка Котовщизна, куда мы прибыли к семи часам утра и где полк стал в
резерве. С утра шел дождь, но мало-помалу стало разгуливаться. Командир бригады,
командир полка и офицеры вышли на опушку леса, с которой ясно был виден городок
Владиславов, а за ним постройки немецкого города Ширвиндта. Носились слухи, что
в последнем находится батальон пехоты противника, что на вышке кирки стоит
пулемет для обстрела моста через пограничную речку Шешупу. Вследствие этого, с
целью рекогносцировки впереди лежащей местности, были высланы разъезды от полков
дивизии. В это же время 5 батарея выехала на позицию и мы с минуты на минуту
ожидали, что завяжется бой. Но вот наступил десятый час, потом одиннадцатый, а
перестрелка все не начиналась. В двенадцатом часу полку было приказано пройти
лес обратно и расположиться биваком на западной его опушке. Тут нам
представилось красивое зрелище: из ярко освещенного солнцем, еще мокрого от
ночного дождя леса выскочила на ржаное поле напуганная пара коз. Несколько гусар
пустились за ними верхом вдогонку.
Офицеры расположились тут же на отдых. Предыдущая дождливая ночь утомила, теперь
же сделалось так жарко, что можно было, раздевшись, спать на земле.
В 6 часов полку было приказано вступить в Ширвиндт, который вследствие обхода,
совершенного уланами, был к вечеру брошен занимавшим его ландвером. Не мало
досадовали мы на то, что так долго простояли перед этим городом, не подозревая,
что пехоты в большом количестве там вовсе нет. Но несмотря на это, все с
нескрываемой радостью стремились вперед к мосту, отделявшему Россию от Германии.
Вот и пограничный столб, и речка Шешупа, а за ней первые улицы с вывесками на
немецком языке...
Какую противоположность представлял Ширвиндт по сравнению с грязным и
непривлекательным Владиславовом! Чистенький город, повсюду была видна
аккуратность. Первое, что бросилось мне в глаза, было разбитое стекло в витрине
магазина — неизбежный след войны!
Комендантом города был назначен полк. Гревс, а его помощником — граф Остен-Сакен.
Немедленно было приказано открыть погреба и разбить все находящиеся в них
бутылки с вином. Жителям предложили оставить город.- Двенадцать человек были
взяты заложниками. Оставленное в магазинах оружие было тут же конфисковано, а
вся корреспонденция пересмотрена.
Офицерское собрание было устроено в гостинице, на площади города, где находится
памятник Вильгельму I. Тут же по тенистой аллее, окаймляющей кирку, поставили
лошадей. Было отрадно лично убедиться в том, с каким уважением -165- относятся
наши солдаты к чужой религии в то время, как по газетным известиям, австрийцы
кощунственно надругались в Боснии над православной церковью, где растоптали
ногами св. Дары. Ничего подобного у нас не могло случиться. Многие офицеры лично
видели, как гусары входили в кирку, снимали фуражки и крестились.
В 7 часов вечера 2 и 5 эскадроны под командой ротмистра графа Велепольского были
высланы с пулеметным отделением лейб-гвардии драгунского полка и подрывными
вьюками на станцию Виллюнен с целью ее взорвать. От 4 эскадрона были высланы
четыре разъезда: первый под моей командой, второй, с корнетом Кисловским и
Скорблинен, третий с корнетом Безоб-разовым на Зодраген и четвертый со взводным
Денисовым в район Виллюнен. В каждом из них было по 12 гусар. В то же время
вокруг Ширвиндта были поставлены полевые караулы.
Назначенные для взрыва станции Виллюнен эскадроны выступили из расположения
полка в 5 часов дня. Подле деревни Кузьмине дозорные были обстреляны, после чего
деревня была занята. Около станции гусары встретились с немецкими уланами, один
улан был убит. В это время штаб-ротмистр Кушелев взорвал железную дорогу у
Виллюнена в пяти местах. Эскадроны возвратились в Ширвиндт.
Теперь я скажу подробно о моем первом боевом задании. Перед отправлением на
разведку разъезды 4 эскадрона получили свои задачи от полк. Звегинцева. Мне был
дан целый район в окрестностях Ширвиндта, который я должен был наблюдать в
течение чуть ли не суток. По желанию эскадронного командира со мной поехал
эскадронный вахмистр подпрапорщик Ященко. Найти данное мне направление было
чрезвычайно просто, потому что на всех немецких дорогах стояли надписи. Самые
дороги были в замечательном состоянии.
Проехав немного, я увидел низкий дом или амбар, перед которым стояло несколько
человек местных жителей. Они недружелюбно и со страхом смотрели на меня. Я к ним
подъехал и сказал по-немецки, чтобы они не боялись и что я их не трону.
Двигаясь дальше, мы подъехали к хутору, на котором решили остановиться и
передохнуть. На этом хуторе жила немка с двумя сыновьями: одному было лет 16, а
другому — 12. Поставив часового с подчаском, мы въехали во двор, где гусары и
расположились, а я с Ященко вошли в дом. Мы вынули бывшие с нами закуски,
хозяйка дала нам молока и сделала яичницу. Я ей сказал, что моя мать —
урожденная немецкая принцесса, что мой родной дядя — герцог
Саксен-Альтенбургский и что германская кронпринцесса Цецилия приходится мне
троюродной сестрой. Она была очень удивлена и сначала не верила.
Отдохнув, мы двинулись дальше, дружески распрощавшись с хозяйкой хутора. Я
старался быть любезным, чтобы оставить -166- о нас, русских, хорошее
впечатление. Всю ночь с разъездом я осматривал данный мне район, но противника
нигде не обнаружил/ На следующий день я продолжал наблюдать данный мне район и
опять с тем же результатом. Приближаясь на обратном пути к Ширвиндту, я встретил
на большой дороге, подле дома, пожилого крестьянина, который так нас испугался,
что расплакался. Он думал, что мы подожжем его дом. Наконец, мы вернулись
обратно в Ширвиндт. Наши офицеры сидели перед гостиницей под навесом на
городской площади.
Кисловский, Игорь и я жили в палатках, которые поставили рядом. У меня была
такая палатка, в которой можно было только лежать. Я спал в мешке, подбитом
мехом, он был очень удобный и теплый.
30 июля была дневка. Служилась обедня и молебен по случаю дня рождения
наследника Алексея Николаевича: ему -167- исполнилось десять лет. Служил наш
полковой батюшка перед походным престолом. Во время литургии поднялся ветер и
воздухи над св. Дарами, стоявшими на походном жертвеннике, стали развиваться,
стало страшно, как бы не упала чаша. Я подошел к жертвеннику и придержал
воздухи.
Я раза два в эти дни встретился с Иоанчиком — он был ординарцем при штабе 1-ой
Гвардейской кавалерийской дивизии. Второй раз это случилось, когда мы проходили
через Владиславов, и мы успели обменяться с ним несколькими словами.
1 августа, смененные драгунским полком, мы вышли из Ширвиндта и расположились
квартиро-биваком в деревне Мейшты, что к северу от Владиславова. Офицеры уже
расположились поэскадронно в отдельных дворах, собрание приготовляли рядом, во
фруктовом саду, лошади были расседланы... Вдруг внезапно под городом послышались
пушечные выстрелы, огонь начал быстро усиливаться. Ген. Шевич послал брата Олега
к начальнику дивизии узнать, что будет приказано делать Гусарскому полку.
Начальник нашей дивизии, ген. Раух велел полку седлать и, оставаясь на правом
фланге наших войск, ожидать дальнейших приказаний.
4 и 5 эскадроны рассыпались в цепь на опушке леса под командой гр. Велепольского.
Когда мы подходили к лесу, мы встретились с кирасирами его величества. Во главе
их находился полк. Коленкин. При этом мы любовались двумя солдатами, которые
перед нами в полуверсте подле дороги собирали телефонную проводку под
шрапнельным огнем, и делали свое дело, не торопясь, совершенно спокойно.
Немецкие шрапнели ложились уже в самом Владиславове, где начались пожары.
По дороге из города кучками и поодиночке потянулись напуганные жители. Между
ними мы узнали начальника почтового отделения, который спешно уносил почтовые
бумаги. Он подошел к офицерам вручить только что полученные на их имя
телеграммы.
Около 5 часов к ген. Шевичу подъехал драгун, который в полном замешательстве
стал докладывать, что Ширвиндт уже занят немцами и что войска отступают. Никто,
конечно, не поверил ему, тем более, что стрельба немецкой артиллерии стала
утихать. Вскоре затем пришло известие, что противник от Ширвиндта отступил.
Немецкая артиллерия принесла довольно значительные повреждения обоим городам:
как Ширвиндту, так и Владиславову. Много строений в первом из них было
разрушено, между прочим, был разгромлен дом, в котором за два часа до этого
находилось наше собрание. Крыша и колокольня кирки носили следы шрапнельных
пуль. Большая часть снарядов ложилась в. центре города, на площади. Во
Владиславове шрапнели также попали в несколько домов. Одна из них убила
смотревших -168- в окно двух еврейских детей. Несмотря, однако, на все эти
происшествия, жизнь в городе к вечеру опять закипела и жители стали возвращаться
— многие из них даже вовсе не уходили.
Наша артиллерия не осталась в долгу перед немцами. Один из наших снарядов убил
командира неприятельской батареи, причем пуля пробила подзорную трубу, в которую
он смотрел. Эту подзорную трубу и еще много других трофеев захватили наши
доблестные артиллеристы, когда немецкие пушки были впопыхах увезены.
День 1 августа останется у нас навсегда в памяти, как первый день серьезного боя
в эту войну. -169-
5
августа было солнечное затмение и как раз в те минуты, когда оно происходило,
наша дивизия встретилась с 1 Гвардейской кавалерийской дивизией, Я был рад
встретить мужа моей сестры Татианы Костю Багратиона. В колонне обоза я увидел;
моего камердинера 3.— он был призван на военную службу и попал в Конную гвардию
в денщики к Иоанчику.
6 числа был известный бой Гвардейской конницы под Каушеном, во время которого
командир 3 эскадрона Конной гвардии ротмистр бар. Врангель (впоследствии
Главнокомандующий Добровольческой армией) атаковал во главе своего эскадрона
немецкую батарею.
К сожалению, я не участвовал в этом бою, потому что 4 эскадрон был назначен
охранять обоз 1-го разряда. Слышал впереди выстрелы, но не знал, что происходит.
Мне помнится, что я стоял возле скирды сена, когда увидел несколько
конногвардейцев. Я их спросил, что происходит впереди. Один из них, бойкий
парень, ответил мне, что Конная гвардия, как всегда, побеждает. Мне очень
понравился его ответ.
После боя наш эскадрон был назначен в охранение. Ясно помню, что когда полк
собрался вместе, уже почти стемнело. Я стоял в группе наших офицеров, говорили,
что Врангель убит; Гревс и Велепольский жалели убитого, как хорошего офицера,
которого они знали еще по японской войне. Вдруг в этот момент появляется сам
барон Врангель верхом на громадной вороной лошади. В сумерках его плохо было
видно и он казался особенно большим. Он подъехал к нам и с жаром, нервно стал
рассказывать, как он атаковал батарею. Я никогда не забуду этой картины.
В этом бою поручик Кауфман был ранен в нижнюю часть живота. Он умер в госпитале
в Вильне, в той самой палате, в которой через два месяца умер мой брат Олег. Его
напутствовал, как и Олега, протоиерей о. Георгий Спасский, приобретший позже, в
эмиграции в Париже громадную известность и популярность.
Когда в Петербурге были получены первые сведения о бое при Каушене, жена
военного министра пресловутая Е. В. Сухомлинова поздно ночью позвонила А. Р.
Вскочив с кровати, А. Р. из другой комнаты подбежала к телефону. Сухомлинова ей
сообщила, что произошел большой бой с немцами, что потери большие, но что я и
мои братья живы. Адъютант военного министра прочел А. Р. список убитых, в
котором было много ее знакомых. -170-
В эти дни 3 и 4
эскадроны под командой полк. Гревса заняли город Рессель, где встретились с
уланами ее величества. Уланские офицеры и наши завтракали вместе в ресторане.
Странно было сидеть за большим столом, покрытым белой скатертью, и пользоваться
ножом и вилкой. Я почувствовал, что отучился есть в культурной обстановке,
питаясь наскоро в поле и на биваках. Во время завтрака пришла депутация от
города с повязками Красного Креста на рукавах и вручила командующему уланами
полк. Княжевичу контрибуцию в размере тридцати тысяч германских марок. Среди
депутации был и католический священник, тоже с повязкой Красного Креста.
Рессель был красиво расположен, и я любовался видом на долину перед городом, по
которой вилась обсаженная деревьями дорога. По ней мог подойти противник, чтобы
выгнать нас из города. К вечеру мы вернулись на бивак, поместились в каком-то
помещичьем доме, и спали в большой комнате, в которой висела гравюра,
изображавшая Вильгельма II молодым.
На следующее утро перед выступлением полк. Гревс, стоя перед маленьким образом в
углу, в котором он спал, молился Богу. Я ясно вижу его в защитной гимнастерке, с
красным боевым ремнем. Гревс был очень симпатичный человек и прекрасный товарищ
в мирной обстановке, а на войне еще лучше: всегда спокойный, распорядительный и
храбрый. Находиться под его командой было одно наслаждение.
В палатке я спал только лишь в первые дни войны, потом мы всегда останавливались
в домах, что, конечно, было гораздо приятнее. Наша собранская кухня действовала
отлично и мы хорошо ели. Старший собранский вестовой Мишенин был
распорядительным и толковым человеком. Но было особенно приятно получать из дому
съестные припасы: мы всегда делились ими. А. Р. посылала мне, что могла.
Олег в эти дни по-прежнему находился в штабе.
«Я. очень доволен,— писал Олег 15 августа ген. Ермолинскому.— Отношения
прекрасные. Наступление тоже... Я пишу дневник полка и нахожусь при штабе, где
приходится много работать и бывать под огнем. Но все же хотелось бы в строй».
Вспоминаю, как мы 13 августа подходили к крепости Тапиау. Мы захватили с налету
укрепленный лес и определили, что правый берег Деймы сильно укреплен и занят
пехотой противника. Держали позицию до прихода пехоты. С темнотой полк отошел в
направлении Велау. Дело было так: 4 эскадрон подходил к лесу по полю, справа от
нас шло шоссе, обсаженное деревьями, перед нами — небольшой лес, за лесом —
спуск к реке, через нее — мост. Совершенно неожиданно нас стали обстреливать с
опушки леса. Мы сразу же повернули и полным -171- ходом стали уходить. Наконец,
мы остановились, спешились и рассыпались в цепь. В это время я остался
командовать эскадроном, потому что ротмистр Раевский уехал за приказаниями. Мы
начали наступать на лес. Не помню, стреляли ли в это время или нет. Брат Игорь
был со мной, но затем почему-то надо было отступать. Чтобы гусары не думали, что
мы отступаем, брат Игорь и я за ним начали кричать: «Заманивай! Заманивай!» —
вспомнив, что так делал Суворов, чтобы подбодрить свои войска. И это
подействовало. Мы снова двинулись вперед. На опушке леса оказались свежие окопы,
оставленные неприятелем. Видимо, противник отступил к Тапиау.
На ночь нас отвели куда-то очень далеко, в направлении Велау. Когда мы шли от
леса по шоссе, полк. Греве послал меня сказать полк. Гревсу, чтобы мы ввиду
близости противника, шли без разговоров и не курили. Заночевали мы в какой-то
большой усадьбе.
В двадцатых числах августа наша дивизия стала на отдых. Наш полк расположился
биваком в деревне Рейшенфельд, в которой оставался несколько дней. Когда наша
дивизия приближалась к местам своего отдыха, мы повстречались на дороге с шедшей
нам навстречу 1 кавалерийской дивизией, которой командовал ген. В. И. Гурко, сын
фельдмаршала. Он ехал во главе своей дивизии. Вид у него был настоящий
кавалерийский. Сидел он верхом лихо, приятно было на него смотреть, в
особенности, если его сравнивать с нашим генералом Раухом, у которого вид был
отнюдь не спортивный. Раух храбростью тоже не отличался.
В моем представлении начальник кавалерийской дивизии должен быть всегда впереди,
подбадривать свои полки и вообще быть примером лихости и храбрости. Ничего этого
не было у Рауха. Он был всегда злой и не в духе, с полками не здоровался и
нашими симпатиями не пользовался. Но от него нельзя отнять, что он был знающим
генералом. Так как его нервы не выдерживали звука выстрелов, то ему бы следовало
не дивизией командовать, а сидеть где-нибудь в большом штабе. Там он принес бы
больше пользы. Так думали многие из нас.
В Рейшенфельде Олег, Игорь и я поместились в одном доме. Вместе с письмами
пришли посылки из дому. Олег был очень энергичен и добросовестно вел полковой
дневник, для чего расспрашивал офицеров об их действиях. Я старался использовать
это время, отдохнуть и набраться сил.
Все трое мы послали однажды дяденьке телеграмму о том, что с благодарностью
думаем о нем и следуем его советам: ведь два года подряд, живя в Павловске, мы
ежедневно ездили с ним верхом в любую погоду и вообще были под его надзором. 'Л
обязан ему в частности тем, что я знал, как мне одеваться соответственно погоде.
Дяденька телеграммой был очень тронут -172-
В день приезда ген. Ермолинского, который приехал нас навестить, меня послали в
штаб дивизии с каким-то поручением. В штабе дивизии мне вручили пакет, который я
должен был отвезти в штаб ген. Хана-Нахичеванского. Я поехал туда с несколькими
гусарами, но лишь вечером добрался до штаба Конного отряда. Тут я заночевал и
только на следующий день увидел корпусного командира.
Ген. Хан-Нахичеванский принял меня и я отдал ему пакет. Рука его была на
перевязи, он был легко ранен. Оказалось, что я привез представления к наградам.
Хан, который хронически всюду опаздывал, и в этот день все сидел у себя в
комнате, когда пора было выступать.
Исполнив поручение, я отправился обратно и добрался до штаба нашей дивизии,
когда уже пришли на бивак. Ген. Раух сидел в кресле, видимо, в дурном
настроении. В этот день он едва не был убит снарядом, попавшим в фабричную
трубу, подле которой он сидел со своим штабом. Когда я вошел, ген. Раух
неприятным тоном разговаривал со своим начальником штаба полк. Богаевским.
Едва мы начали располагаться на биваке, как нас подняли и перевели в другое
место, потому что Раух был в паническом настроении и ему все грезилась какая-то
опасность.
28 августа наш эскадрон был послан с места ночлега, из деревни Марценшики, на
разведку на юг в направлении озер, около Орловен.
Не доходя Нейдзальского леса, из эскадрона были высланы веером через лес и в
обход его шесть разъездов: три офицерских и три унтер-офицерских. Ядро эскадрона
втянулось в лес и, дойдя до озер с дачным поселком и охотничьим домиком,
остановилось уже в сумерках.
У опушки леса разъезд, которым я командовал, увидел на дороге трех немецких
улан. Я дал знак стрелять. Двое упало, третий удрал. Одного из упавших мы нашли.
Мне стало как-то жаль убитого и я его перекрестил.
Когда мы вернулись к эскадрону, я застал наших офицеров в очень тревожном
настроении: выяснилось, что лес, в котором мы находились, был окружен
наступающими немецкими войсками. По всем дорогам через лес, а также восточнее и
западнее его, двигались на северо-восток германские колонны пехоты, кавалерии и
артиллерии, обходившие эскадрон, который таким образом оказывался в мешке.
Свободным был только пройденный уже путь на Гольдап, до Орловен оставалось еще
верст десять-пятнадцать.
Положение создавалось тяжелое.
Здесь я уступаю место моему однополчанину пор. С. Т. Рооп:
«Теперь только нам точно известно местонахождение обходивших неприятельских
частей,— говорит С. Т. Рооп,— а тогда эскадрон видел только ближайшее окружение
себя противником -173- и знал только, что свободный для него обратный путь —
лишь уже пройденный им. О движении противника было послано донесение в Штаб 2
кавалерийской дивизии в дер. Соколькен, где предполагался согласно приказа по
дивизии ночлег. Донесение отправлено было с тремя гусарами, в том числе и
вольноопределяющимся Эрдели. Эскадрон же остался в лесу для дальнейшего
наблюдения. Часа через три появился Эрдели пешком и доложил, что из деревни,
вероятно Соколькен, в которой должен был находиться штаб дивизии, посланные с
донесением были обстреляны противником, причем оба ехавшие с ним гусара и их
лошади, также как и его, Эрдели, лошадь, были убиты; но старший успел передать
ему донесение. Не имея возможности пробраться через занятую уже противником
местность, он вернулся пешком к эскадрону...
...Решено было не задерживаться более и отходить, укрываясь лесами, в
направлении на Гольдап. Когда в полной темноте подошли к северной опушке леса,
услышали впереди в направлении Гольдапа сильную артиллерийскую и ружейную
стрельбу (ночной бой у Гольдапа). Ночь была туманная, сырая, мгла не давала
видеть вдаль. Продолжать движение в тумане, когда неизвестно где противник и где
свои, рискованно: попадешь под обстрел и противника, и своих. Решили простоять в
лесу до рассвета, если туман ранее не рассеется.
Вошли вновь немного в лес, выставили ближайшее охранение, и эскадрон, не
расседлывая, стал ждать рассвета, держа коней в поводу...
...Когда 29 августа (заря только что начала заниматься) штаб-ротмистр Волков
вышел на опушку леса на холм, он увидал невдалеке нескольких людей, одетых как
будто в русские шинели. Посланный унтер-офицер доложил, что это разведывательный
эскадрон 3 гусарского Елизаветградского полка со своим командиром
штаб-ротмистром Небо. Подойдя к Небо, Волков узнал от него, что он только что
наблюдал, как в лесу, где скрывался 4 эскадрон, с западной его опушки
втягивалась неприятельская пехотная колонна с артиллерией; узнали от Небо также,
что в Гольдапе находится конный отряд ген. Хана На-хичеванского (что было
неверно, так как ночью Гольдап был занят 8 герм. кав. дивизией). Оставаться
дальше в лесу не представлялось возможным. Решено было уходить на Гольдап.
...Сняв посты, эскадрон, вытянувшись из леса, взял направление на Гольдап
(вспомнив, что по сведениям, данным Небо, он был занят отрядом ген. Хана
Нахичеванского) и, поднявшись на хребет между двумя железными дорогами, перед
спуском в долину, по другой стороне которой на командных высотах находится
Гольдап, — увидали, что над Гольдапом рвутся шрапнели. Одновременно сбоку влево
— увидали сильную пыль от кавалерийской колонны не менее полка, на рысях шедшей
на' перерез 4 эскадрону и вскоре различили, что с кавалерийской -174- колонной
идет и батарея. Как теперь известно (по дневникам от 29 августа германских
полков), это был 8 Германский Уланский полк с батареей 52 артиллерийского полка
и пулеметной ротой, продвигавшиеся с ночлега на Гольдап.
Ротмистр Раевский повел эскадрон на рысях в сторону Гольдапа, выслав в разные
стороны четыре разъезда. Все разъезды донесли о присутствии противника, и почти
сразу же эскадрон попал под обстрел справа неприятельских пулеметов. Произошло
замешательство.
На что решиться. Сзади лес, занятый неприятельской пехотой с артиллерией: было
видно, как батарея занимала уже позиции на опушке леса. Справа, в направлении на
Гольдап, пулеметный огонь. Слева — заскакивающая наперерез эскадрону кавалерия
(не менее полка). Оставалось направление на северо-запад, но впереди болото, и в
этом же приблизительно направлении быстро движется кавалерийская неприятельская
колонна.
Единственная надежда — это проскочить через остающийся не занятым еще
противником коридор, но сильно болотистый и с широкими, обрывистыми
осушительными каналами; и если идущая наперерез колонна успеет перерезать путь,
то пробиваться через нее.
Штаб-ротмистр Волков скомандовал: «За мной!» и повел эскадрон вдоль ручья в
обход западного холма, чтобы прикрыться от пулеметного огня к поселку между
Клессуовен и Гольдапом. С севера и юга поселка — болото. Южное — лугового вида с
озерцами и каналами, а к северу от поселка — покрытое зарослями кустарника.
Обогнув холм вдоль ручья, дорога поворачивала на запад к задам поселка через
узенький мост и терялась в болотистом лугу, пересеченном каналами и ямами.
Подошли к болоту — единственный выход из мешка! В то время, как эскадрон
подходил к мостику, неприятельская батарея (очевидно 4 орудия) с открытой
позиции на холме открыла по эскадрону огонь.
Штаб-ротмистр Волков скомандовал: «Эскадрон за мной, врозь!» Эскадрон пошел
прямо вдоль поселка по топкому лугу. Взводы рассыпались по топи, стремясь к
заманчивым холмикам, казавшимися и только казавшимися сухими. Часть взводов
свернула за ротмистром Раевским по проселочной дороге в поселок, а остальные
продолжали идти в северо-западном направлении под огнем батареи.
Снаряды, попадая в болото, рвались плохо. Появились все-таки раненые. Эскадрон
под непрестанным обстрелом артиллерии и звуками шлюпающих в болото снарядов еще
продвигается вперед, идти можно только шагом: болото по брюхо коням. Гусары
часто получают души от недолетов и перелетов снарядов, зарывающихся в болото.
Лошади и люди после большого перехода и бессонной ночи ослабли, ослабли и
подпруги, и -175- многие седла переворачиваются под брюхо коней. Шинели
промокли, затрудняют движение спешенным гусарам, потерявших лошадей, завязших и
затянутых болотом.
Стакан снаряда попадает в круп (оторван левый круп) кобылы Аллы штаб-ротмистра
Волкова. Оба падают. Кобыла медленно затягивается болотом... К штаб-ротмистру
Волкову добирается его вестовой гусар Ковалев, берет его к себе на коня, и
вдвоем на одном коне они продолжают бороться с тОпью. Лошади ротмистра Раевского
и поручика Тиран убиты также целыми неразорвавшимися снарядами.
Подходя к осушительным каналам, кони, бредущие по брюхо в вязком болоте, не
могут перескочить с шагу и с места широкие канавы, обрываются, падают на топкое
вязкое дно и не в силах подняться остаются лежать, постепенно затягиваются топью
и исчезают... Обесконенные гусары ползут по болоту; некоторых больше не видно на
поверхности... Батарея продолжает обсыпать снарядами луг и поселок, но потери от
огня незначительны: снаряды зарываются в топи. Шрапнельной пулей ранен в спину
гусар Макаров, которому штаб-ротмистр Волков делает перевязку, вылив
предварительно в рану флакончик иоду.
Часть гусаров вместе с корнетом Кисловским стала выбираться за деревню на сухие,
как казалось, места, но там они еще более завязали. Конь Добрый Кисловского
ловко шел по болоту и выбирался сравнительно легко, но, ошеломленный
непрестанными перелетами и недолетами снарядов у самых почти ног, запнулся;
корнет Кисловский с седлом сполз ему случайно под брюхо и, не будучи в состоянии
выправить седло, так как сам увяз в болоте, повел его в поводу, ища твердой
почвы, но ее не оказалось; кусты, к которым он пробирался, скрывали еще большую
топь. Впереди оказалась канава, переходя которую корнет Кисловский завяз по
пояс. Пришлось бросить коня и выбираться самому, что и удалось не без большого
труда. Конь, сделав несколько усилий, погряз по горло...
Рядом с корнетом Кисловским ранен гусар Марьин, — снаряд попал в лошадь, а
осколок в ляжку гусара. Кисловский помог ему выбраться на сухое место, но так
как перевязочных средств не было (они остались на седле с затонувшим конем), то
Кисловский довел Марьина до дороги и велел идти в деревню, а сам стал собирать
пеших гусар. По пути из болота корнета Кисловского нагнал унтер-офицер Пономарев
и хотел дать ему свою лошадь, но Кисловский отказался и пошел дальше пешком.
Князь Игорь Константинович после команды «Врозь» — остановился и стал пропускать
всех людей взвода вперед и, пропустив последнего, двинулся направо от поселка,
вдоль канавы. Ротмистр Раевский шел в это время по дороге на поселок.
Князь Гавриил Константинович, желая выйти на дорогу, хотел перепрыгнуть канаву,
но его конь стал вязнуть и взять -176- канаву не мог. Его высочество слез с коня
и перетащил своего Парнеля через канаву. Когда князь уже подъезжал к домам
поселка, почти выбравшись из болота, ехавший сзади него вольноопределяющийся
Эрдели доложил ему, что Игорь Константинович остался позади один, пеший перед
канавой и перейти ее, видимо, не может. Гавриил Константинович со своим вестовым
Манчукбм и Эрдели повернули назад, чтобы помочь Игорю Константиновичу. Близкий
разрыв шрапнели заставил их лошадей инстинктивно рвануться обратно, но, овладев
ими, они вновь кинулись к Князю Игорю Константиновичу, который совершенно один
ходил по ту сторону канавы, держа свою лошадь в поводу и не зная как перейти
канаву. В этот момент влево от них появился шедший рысью прусский уланский
разъезд. Расстояние до разъезда было так невелико, что ясно можно было различить
бело-черные флюгера на пиках. Князь Гавриил Константинович стал кричать брату,
чтобы тот скорее переходил канаву, иначе их всех заберут в плен. Игорь же
Константинович вместо того, чтобы попробовать перейти канаву, хотел обогнуть ее
слева, чтобы выбраться на дорогу, но стал увязать и медленно погружаться в топь
вместе со своей любимой рыжей лошадью...
Когда, наконец, с неимоверными трудностями и опасностью добрались до князя Игоря
Константиновича, он был затянут в болото уже до самого подбородка, торчали над
топью только голова и поднятые руки... Лошади уже не было видно... Когда голова
его любимой лошади начала окончательно опускаться в болото, его высочество
перекрестил ее...
Наконец, выбрались на более или менее твердую почву. По счастию, германский
разъезд исчез. Вероятно увидев, что эскадрон увязает в болоте, немцы решились
идти дальше. Гусар Кертович дал князю Игорю Константиновичу своего коня, а тот
посадил Кертовича к себе на переднюю луку. Князь Гавриил Константинович также
взял к себе на переднюю луку безлошадного гусара Рябых. И, таким образом,
двинулись к поселку.
Когда мы добрались до домов, то эскадрона не было видно. Стали собирать
отдельных потерявших в болоте своих коней гусар и, собрав человек 10-15, в том
числе и нескольких гусар из разъезда 6 эскадрона, взяли направление на
предполагаемое местонахождение наших войск. По дороге из поселка были опять
обстреляны. Вскоре увидали всадника, оказавшегося казаком. На душе сразу стало
легче: казак мирно ехал по дороге, следовательно, не так уже далеко и свои.
Дальше вышли на свою пехоту, оказавшуюся одним из полков 29 пех. див. 20
армейского Корпуса. В полку всех весьма радушно приняли и накормили».
Когда мы, наконец, измученные, добрались на бивак, выяснились потери: семь гусар
пропали без вести — вероятно убиты -177- либо засосаны болотом, убиты двое,
посланные с донесениями, пятеро ранено, 37 коней убито или потонуло в болоте...
На следующее утро мы двинулись на соединение с полком. Мы двигались медленно,
временами попадая в гущу других отступающих колонн. В это время русские войска
начали отходить из Восточной Пруссии к своим границам. Одно время мы шли среди
колонны, которую замыкали донские казаки. Они были панически настроены.
Совершенно не помню, где мы ночевали, во всяком случае — лошадей не расседлали.
На следующий день прошли через Тракенен и Гумбинен. В одном из этих городков мы
попали в дом, из которого только что ушел противник. На кухне оказалась вареная
курица под белым соусом. Мы с Игорем с удовольствием ее съели.
В Тракенене, известном прусском конном заводе, я пошел искать себе лошадь. Я
выбрал себе две больших рыжих лошади, на одну из них сел, а другую взял с собой
к большому неудовольствию одного из старших заводских служащих, который смотрел
зверем, но не решался ничего сказать. В этот день, то есть 30 августа, мы
проходили мимо штаба армейского корпуса, которым командовал ген. Хан-Алиев,
производивший симпатичное впечатление. Начальник его штаба послал Игоря в
разъезд,— мы совсем не были ему подчинены, но эти штабные господа любили
пользоваться кавалерией, когда она им бывала нужна.
Вокруг нас и вместе с нами шли отступавшие войска. Мы устали, но усталость
как-то мало чувствовалась. Уже совсем стемнело, кругом пылали пожары. Мы
встретились с каким-то офицером, товарищем Раевского. Он предложил Раевскому
поджигать немецкие дома. Раевский приказал мне поджечь находившийся неподалеку
от нас дом, но я отказался исполнить это нелепое и жестокое приказание, считая
его бесчеловечным. По счастью, Раевский не настаивал.
Наконец, за Вержболовым мы встретились с нашим полком. Я страшно устал и
надеялся отдохнуть и поспать после бессонных ночей. Офицеры нашего полка лежали
на полу в халупе. Между ними было трудно проходить и кто-то наступил на голову
командиру полка ген. Шевичу.
Однако вместо отдыха полк. Звегинцев послал меня в сторожевое охранение и велел
связаться с лейб-драгунами. Я с заставой поместился у амбара с сеном. Амбар
находился возле шоссе из Вержболова в Ковно. Всю ночь по нему двигались наши
отступающие войска. Я лег в амбаре на сено и все же поспал. На следующее утро я
присоединился со своими гусарами к полку, и мы продолжали отступать и снова шли
весь день и всю ночь.
Наша дивизия, отступая из Восточной Пруссии, двинулась на юг вдоль нашей
государственной границы по направлению -17$-к озеру Выштынец, имея в авангарде
лейб-драгун. В арьергарде шли уланы ее величества. В это время по всем дорогам,
идущим на восток, двигались части 1-ой армии генерала адъютанта Ренненкампфа и
их обозы, преследуемые немцами.
Около 10 часов утра 31 августа лейб-драгунский головной эскадрон столкнулся с
противником. Началась перестрелка и колонна остановилась. Командир лейб-драгун
граф Нирод получил приказание от ген. Рауха нарядить несколько эскадронов для
прикрытия отступавших пеших батарей, оторвавшихся от своих частей. Не успел граф
Нирод отдать соответствующее приказание, как лейб-драгуны были обстреляны
шрапнелью, причем лошадь графа была ранена пятью шрапнельными пулями.
Ген. Нирод не был осведомлен ген. Раухом, куда направлялась наша дивизия.
Картина была не из веселых. Вдали пылали деревни и зарево освещало всю
местность. Слышны были разрывы снарядов и крики погонщиков обозных лошадей,
выбивавшихся из сил. Все дороги были сплошь запружены обозами. Хаос стоял
невероятный. При этом моросил мелкий дождь. Наша дивизия медленно двигалась на
измученных лошадях, неоднократно останавливалась, так как ей приходилось
проскакивать через пересекавшие ее путь обозы.
Моя лошадь была под седлом уже вторые сутки и качалась от усталости. Во время
привалов, когда мы спешивались, я садился у борта дороги и на минуту засыпал.
Из-за того, что приходилось отступать, настроение у нас было подавленное.
Наконец, в Шильвишках можно было отдохнуть. Я здорово устал, но, несмотря на
утомление, все же пошел на телеграф, который был далеко, отправить А. Р.
телеграмму. Я посылал ей телеграммы, когда только было возможно. Обычно Рымарь
давал их мотоциклистам штаба дивизии, которые очень добросовестно доставляли их
на телеграф.
Каждый день ген. Раух далеко отводил нас на ночлег, потому что боялся оставаться
на ночь вблизи противника. Эти переходы на ночлег были всегда большие и потому
утомительные. Мы шли в темноте, на хвосте друг у друга, усталые, и дремали, сидя
верхом.
Главная