Часть седьмая. Государственная деятельность
(1907-1917)
1. Физиономия Третьей Государственной Думы
Первая русская революция закончилась государственным
переворотом 3 июня 1907 года: изданием нового
избирательного "закона", который мы, кадеты, не хотели
называть "законом", а называли "положением". Но провести
логически это различие не было, однако, возможности:
здесь не было грани. Если гранью считать манифест 17
октября, то "положением", а не "законом" были уже, в
сущности, "основные законы", изданные перед самым
созывом Первой Думы: это уже был первый "государственный
переворот". Тогда и теперь победили силы старого
порядка: неограниченная монархия и поместное дворянство.
Тогда и теперь их победа была неполная, и борьба между
старым, отживавшим правом и зародышами нового
продолжалась и теперь, только к одной узде над народным
представительством прибавлялась другая: классовый
избирательный закон. Но и это было опять только
перемирие, а не мир. Настоящие победители шли гораздо
дальше: они стремились к полной реставрации.
Если борьбе суждено было продолжаться в том же
направлении в порядке нисходящей кривой, то на этом
новом этапе она должна была происходить между самими
победителями. Равновесие между ними, достигнутое
"положением" 3 июня, должно было оказаться временным.
Так оно и случилось. Уже роль самого Столыпина в разгоне
Второй Думы и в спешном проведении дворянского
избирательного закона была диссонансом в победе правых.
Для него переход от министерских комбинаций с "мирнообновленцами"
к "союзу русского народа", покровительствуемому Двором,
был уже слишком резок. В попытках создания собственной
партии он унаследовал от графа Витте союз с
октябристами, самое название которых уже было
политической программой. И условием созыва Третьей Думы,
естественно, явилось проведение этих его союзников в
Думу в качестве ее руководителей и членов
правительственного большинства. Но октябристы были
группой, искусственно созданной при участии
правительства. Даже по положению 3 июня они не могли
быть избраны в достаточном количестве без обязательной
поддержки более правых групп, тоже искусственно
созданных на роли "монархических" партий (см. выше). По
положению 3 июня выборы оставались многостепенными, но
количество выборщиков, посылавших депутатов в
Государственную Думу на последней ступени, в губернских
съездах было так распределено между различными
социальными группами, чтобы дать перевес поместному
дворянству {Каждые 230 земельных собственников посылали
в это собрание одного выборщика, тогда как
торгово-промышленный класс был представлен одним
выборщиком на 1000, средняя буржуазия - одним на 15000,
крестьяне - одним на 60000 и рабочие - одним на 125 000.
Прим. авт.}. Так, с прибавкой из городов, были проведены
в Думу 154 октябриста (из 442). Чтобы составить свое
большинство, правительство своим непосредственным
влиянием выделило из правых группу в 70 человек
"умеренно-правых". Составилось неустойчивое большинство
в 224. К ним пришлось присоединить менее связанных
"националистов" (26) и уже совсем необузданных
черносотенцев (50). Так создана была группа в 300
членов, готовых подчиняться велениям правительства и
оправдывавших двойную кличку Третьей Думы: "барская" и
"лакейская" Дума. Как видим, большинство это было
искусственно создано и далеко не однородно. Если Гучков
мог сказать - в первых же заседаниях Думы, - что "тот
государственный переворот, который совершен был нашим
монархом, является установлением конституционного
строя", то его обязательный союзник Балашов, лидер
"умеренно-правых", тут же возразил: "Мы конституции не
признаем и не подразумеваем под словами: "обновленный
государственный строй". А другой лидер той же группы,
гр. Вл. Бобринский, получавший жалованье от
правительства, заявил - более откровенно, - что "актом 3
июня самодержавный государь явил свое самодержавие".
Другие платные депутаты на ролях скандалистов,
Пуришкевич, П. Н. Крупенский, Марков 2-й, могли вести
борьбу за полную реставрацию, опираясь на придворные
круги и не считая себя ничем связанными. Сам Столыпин в
интервью для правительственного официоза "Волга" заявил,
что установленный строй есть "чисто русское
государственное устройство, отвечающее историческим
преданиям и национальному духу" и что Думе ничего не
удалось "урвать из царской власти". Общим лозунгом,
приемлемым для всей этой части Думы, оставался лозунг
Гучкова: лозунг "национализма" и "патриотизма".
Не было, однако, в этой Думе единства и в рядах
побежденных, хотя бы в той степени, в какой с грехом
пополам оно все же сохранялось в двух первых Думах. Там
мы могли считать, что в борьбе с самодержавием была
побеждена вся "прогрессивная" Россия. Но теперь мы
знали, что побежденных был не один, а двое. Если мы
боролись против самодержавного права за конституционное
право, то мы не могли не сознавать, что против нас стоял
в этой борьбе еще один противник - революционное право.
И мы не могли, по убеждению и по совести, не считать,
что самое слово "право" принадлежит нам одним. "Право" и
"закон" теперь оставались нашей специальной целью
борьбы, несмотря ни на что. "Революция" сошла со сцены,
но - навсегда ли? Ее представители стояли тут же, рядом.
Могли ли мы считать их своими союзниками? Нашими
союзниками, хотя бы и временными, они себя не считали.
Их цели, их тактика были и оставались другие. После
тяжелых уроков первых двух Дум с этим нельзя было не
сообразоваться. Я говорил, что уже во Второй Думе
конституционно-демократическая партия совершенно
эмансипировалась от тех отношений "дружбы-вражды",
которыми она считала себя связанной в Первой Думе. В
Третьей Думе разъединение пошло еще дальше.
По самой идее Третьей Думы в ней не должна была
предполагаться наличность оппозиции. И на выборах
правительство все сделало, чтобы ее не было.
Избирательные коллегии тасовались так, чтобы надежные
выборщики майоризировали ненадежных. Нежелательные
элементы и не "легализированные" партии преследовались
местными властями, не допускались к участию в выборах и
т. д. И однако же, оппозиция проникла в Думу через ряд
щелей и скважин, оставленных как бы в предположении, что
для полноты представительного органа какая-то оппозиция
все же должна в нем присутствовать. Прежде всего,
имелась налицо целая партия, легализированная
Столыпиным, но не связанная с правительством договором,
вроде тучковского: партия, назвавшая себя теперь
"прогрессистами". Зерно ее составляли те "мирнообновленцы",
из которых Столыпин выбирал когда-то кандидатов в
министры. Они были конституционалистами неподдельными и
от времени до времени, уже в Думе, поднимали вопрос об
организации "конституционного центра". Но октябристам с
ними было не по дороге, и скоро их потянуло в обратную
сторону. К ним, напротив, стали присоединяться
отдельные, более последовательные политически
октябристы, недовольные своими, но не желавшие все же
леветь до кадетов. И фракция прогрессистов,
единственная, уже в Думе возросла с 23 до 40 членов,
оставаясь тем более рыхлой, неопределенной и
недисциплинированной. Ход событий постепенно сблизил ее
с кадетами; но это лишь развивало в ней стремление
сохранить свою независимость и самостоятельность. В
результате от времени до времени от них, как я уже
замечал раньше, можно было ждать политических сюрпризов
- вплоть до желания "перескочить" через к.-д. влево.
Роль настоящей оппозиции, идейно устойчивой и хорошо
организованной, при таком положении сохранилась за
партией Народной свободы. Самый способ выборов делал
фракцию партии естественным рупором общественного
мнения. В пяти главных городах России (Москве,
Петербурге, Киеве, Одессе, Риге) не только сохранились
прямые выборы, но положение 3 июня даже расширило
избирательное право на квартиронанимателей. Правда, и
тут избиратели были распределены неравномерно между
двумя куриями: в первую были включены очень
немногочисленные крупные плательщики налога {Владельцы
более крупных недвижимых имуществ и торгово-промышленных
предприятий. Прим. ред.}, тогда как во вторую входила
остальная масса, владевшая сравнительно умеренным
квартирным цензом. По такому цензу прошел наконец и я в
Думу. Не только не делалось на этот раз препятствий
моему выбору, но, по слухам, до меня дошедшим,
Крыжановский решил, что лучше иметь меня внутри Думы,
нежели вне ее (то есть в качестве тайного инспиратора,
каким меня считали раньше). Такой характер выборов по
второй курии делал возможным вести публичную
избирательную кампанию и защищать партийную программу в
открытом споре с политическими противниками. Успех был
настолько очевиден, что и первая курия принуждена была
последовать нашему примеру - с тем результатом, что
местами - вместо октябристов и правых - там тоже стали
проходить наши кандидаты.
Политическая деятельность фракции вне Думы не
ограничилась предвыборными собраниями; она, в свою
очередь, оживила деятельность партии. Петербург и Москва
были и ранее разделены на районы, по которым
сорганизовались районные комитеты зарегистрированных
членов партии. Думская работа фракции дала им живой
материал для организации периодических публичных
выступлений с участием "неприкосновенных" членов
фракции. Особое оживление придавал нашим собраниям
свободный доступ, открытый нами для представителей
других политических течений, и состязательный характер
прений. Правые, к нашему удовольствию, нас игнорировали
и не вносили к нам своей черносотенной пропаганды,
понимая, что наша публика не отнеслась бы терпимо к их
присутствию. Не приходили к нам и официальные
представители левых, не желая, очевидно, уронить свое
достоинство. Зато рядовых левых ораторов, готовых
сразиться с нами, было сколько угодно; ими обыкновенно
заполнялся список выступавших у нас ораторов. Нельзя
сказать, чтобы с ними было трудно сражаться. Мы были
сильны, прежде всего, знанием дела и серьезностью
трактовки; они обычно не шли дальше знакомства с
брошюрной литературой, вносили много страсти в прения,
но нашей публики не убеждали и выносили - в своей
обработке - только то, что им нужно было для пропаганды.
Для примера приведу два эпизода со мной лично, ставшие
ходячими аргументами против к.-д. Я как-то сказал, взяв
сравнение из боя быков, что не следует в борьбе дразнить
красной тряпкой. В левом толковании это значило, что я
оскорбил знамя социализма. В другой раз мой пример,
взятый из известной басни Лафонтена, оказался еще более
рискованным. Я сказал, что нельзя, следуя чужим советам,
носить на себе осла. К "ослу" прибавили эпитет "левого",
и вышло очень пикантно: я, значит, назвал социалистов
"левыми ослами". Отсюда, конечно, следовал вывод о моем
социалистоедстве. О других эпизодах скажу позже. Такого
рода "прения" вести было нетрудно: они даже приносили
пользу, развлекая публику. В одном только районе
Петербурга, в рабочем Выборгском квартале, мы встречали
сильное психологическое сопротивление аудитории. Там
выступал против нас студент, "товарищ Абрам" -
впоследствии советский главнокомандующий Крыленко,
покончивший с Духониным, - он же и прокурор,
предшественник Вышинского. С легким багажом выученных
назубок грошовых брошюр, с хорошо подвешенным языком, он
с невероятным апломбом разбивал наши аргументы. Рабочая
публика гоготала, и нашим ораторам говорить было трудно.
Но вообще городская демократия "торговых служащих" была
на нашей стороне, и мы и из таких боев как-то выходили
целы.
Наряду с публичными выступлениями фракция энергично
действовала и через печать. После каждой годичной сессии
Думы фракция издавала очередной отчет о своей
деятельности. Мне в этих отчетах обычно принадлежали
отделы о тактике фракции в связи с общим политическим
положением, о вопросах конституции и государственного
права, о внутренней и внешней политике, о национальных
вопросах. Это были те главные темы, на которые мне
приходилось выступать и в Думе. Вторая половина каждого
отчета заключала в себе наиболее важные речи членов
фракции, произнесенные в Думе. Я очень жалею, что этих
отчетов нет у меня перед глазами, чтобы развернуть
полнее эту часть моих воспоминаний.
Я не останавливаюсь здесь на роли нашей газеты "Речь",
которую мы не объявляли формально партийным органом, но
распространение которой повсюду в России, конечно,
сделало больше для популяризации наших взглядов, чем все
остальные способы публичной деятельности фракции. Наши
два репортера, излагавшие стенографические отчеты
думских заседаний и передававшие впечатления о
повседневной думской жизни, Л. М. Неманов и С. Л.
Поляков-Литовцев, приобрели себе на этой работе
всероссийское имя, и наше истолкование смысла думской
работы в передовицах "Речи" и московской "профессорской"
газеты "Русские ведомости" сплотило около нас
значительную часть читающей России.
Но пора вернуться к другим частям "оппозиции" в Третьей
Государственной Думе. Национальные группы - польская,
польско-литовская, белорусская, мусульманская - заняли
своеобразное положение между оппозицией и
правительственным большинством. Я уже говорил о своем
осторожном отношении к национальному вопросу в Первой
Думе. Но там национальности, в ожидании общего
освобождения, еще связывали свое дело с общерусским - и
разместились между русскими политическими фракциями. Уже
во Второй Думе, разочаровавшись в исходе русской
политической борьбы, они несколько отодвинулись от
общерусского дела, все же оставаясь демократически
настроенными. Они поплатились за эти настроения потерей
большей части своих мандатов. Положение 3 июня уменьшило
число польских депутатских мест с 37 до 19, число
депутатов от азиатских народностей - с 44 до 15,
кавказских - с 29 до 10. На это ограниченное количество
мест пришли депутаты, более консервативно настроенные, и
обособились в отдельные группы от русских. Голосуя часто
с оппозицией, они, в особенности поляки, не хотели,
однако,
Главная