Действие отряда
Генерал-майора Бенкендорфа в Нидерландах
Генерал
Винценгероде находился в Бремене, а вверенный мне отряд расположен был в
Оснабрике и его окрестностях. Отряд сей состоял из полков:
Тульского пехотного,
Павлоградского гусарского,
5-ти казачьих
батальона 2-го егерского полку, и батареи конной артиллерии.
Составляя авангард, получил я приказание итти к реке Исселю, по дороге к
Девентеру; весь же корпус Генерала Винценгероде должен был за мною следовать.
2-го Ноября выступил я, послав вперед Генерала Сталя с тремя козачьими полками.
В Бентгейме получил известие, что корпус еще не может выступить из Бремена, и
что мне оставалось действовать сообразно обстоятельствам и открыть сообщения как
с отрядом Генерала Чернышева, находившимся тогда под командою Полковника
Балабина, так и с отрядом Полковника Нарышкина. Первый из них шел к Дезбургу, а
второй к Цволю.
Переправя через реку Иссель Башкирский полк под командою Майора Князя Гагарина,
велел ему движениями своими по той стороне реки показывать, будто хочет занять
мост, ведущий к Девентерской крепости, меж тем как ночью намеревался я сам
напасть на оную. Нападение было безуспешно, ибо укрепления были в хорошем
оборонительном состоянии и крепость защищаема была
Так говорит Г. Генерал-майор Бенкендорф, сочинитель описания сего (Прим. Ф.
Глинки) гарнизоном из 3000 человек; но и потеря с нашей стороны состояла в
нескольких человеках. Итак оставаться противу крепости, достаточно всем нужным к
обороне снабженной, было бы безполезно, ибо принудить ее к здаче не был я в
силах.
Оставив для наблюдения оной часть моего отряда под начальством Полковника
Балабина, взял я направление к Цволю, у самых стен котораго Полковник Нарышкин
разбил отряд кавалерии; после чего город не будучи в состоянии обороняться,
здался.
Для разведывания о расположении жителей Амстердама и о том, можно ли надеяться
на деятельную помощь народа, посылал я вернаго человека. Посланный мой очень
удачно исполнил свое дело. Город Амстердам прислал ко мне уполномоченных, прося
на все отважиться и ввести часть войск в город, обещая немедленно возстать
против общаго врага.
О сем донес я Генералу Винценгероде, а депутатов Голландских отправил к Бюлову,
который, находясь в Минстере, скорее мог поспеть в Голландию.
Чтоб не упустить времени, отрядил я Майора Морклая с 200 Козаков, предписав ему
безостановочно следовать и войти в Амстердам, неприятелем оставляемый, не
заботясь ни о сообщениях своих, ни об отступлении.
Храбрый и благоразумный офицер сей, обойдя занятые неприятелем дороги, вошел в
Амстердам. Народ, ободренный при виде Козаков, взволновался и захватил часть
остававшихся в городе Французов.
В тоже время Полковник Нарышкин, оставя Цволь, взял Гардервик и пошел к
Амерсфорту, к которому приближался и Генерал Сталь, пробираясь в направлении
между Зюйтфеном и Девентером.
Генерал Бюлов, по полученным осведомлениям от Голландских депутатов, выступил, и
войдя внезапно в Дезбург, приближался к Арнгейму.
Неприятель в сие время занимал:
на Исселе крепость Девентер,
Арнгейм 4000-ми человек;
Амерсфорт авангардом;
Утрехт корпусом от 7 до 8000 человек
Нарденскую крепость, достаточно всем снабженную, защищали 2000 человек; и сверх
того имел в руках своих Мюйден и Гальвиг, две крепости в хорошем оборонительном
состоянии, почти пред воротами Амстердама.
Итак нападать открыто на неприятеля было для меня не возможно. Превосходство сил
его, положение страны, особенно же от окрестностей Утрехта, где на каждом шагу
встречались преграды, и самое даже успешное покушение Майора Морклая, после
котораго осторожность неприятеля увеличилась; — все сие служило препоною
преодолеть его. Но весь успех зависел от совершеннаго освобождения города
Амстердама, который страшился мщения раздраженнаго неприятеля.
На сей то конец решившись действовать, послал я гусарской полк и артиллерию, под
командою Генерала Жевахова, на подкрепление Генерала Сталя и Полковника
Нарышкина, что принудило неприятеля оставить поспешно Амерсфорт, и наши
преследовали его по дороге к Утрехту.
Генерал Бюлов взял приступом крепость Арнгейм. Сие действие было одним из
блистательных подвигов сей войны.
Оставя в Цволе Полковника Балабина для наблюдения за Девентером и прикрытия
сообщения, в ночь с 21-го на 22-е Ноября выступил я из Цволя с пехотою, и 22-го
вечером, прибыв в Гардервик, сел тотчас на приготовленные малые суда. Нам должно
было пользоваться темнотою ночи и попутным ветром, чтоб избежать крейсировавшей
в Зюйдер-Зе неприятельской флотилии, отряженной из Текселя Адмиралом Вергюелем.
В 11-ть часов подняли мы паруса, а в 8-м утром благополучно вошли в
Амстердамскую гавань.
В 10-ть часов собравшемуся народу читан был акт возстановления Голландии. В тот
же день сдались крепости Мюйден и Гальвиг. Гарнизон их, из 900 человек
состоявший, объявлен военнопленным, и на крепостных валах найдено 26 орудий.
Ожидание мое исполнилось. Неприятель, узнав о прибытии в Амстердам пехоты,
предполагая отряд мой в знатнейших силах, чем в самом деле был, видя сильную
колонну, приближающуюся к Утрехту, и не сомневаясь, что вся Голландия возстанет
по примеру своей столицы, переправился через Лех и Вааль, оставя без защиты
страну по сю сторону сих рек. Генерал Жевахов оставался в Утрехте; отряды же,
первый под командою Генерала Сталя, преследовал неприятеля в направлении к Вику
и Вианену; командуемый же Полковником Нарышкиным послан был занять Роттердам и
обезпечить переправу.
Генерал Бюлов приближался к Утрехту, намереваясь расположиться там; а
Голландские волонтеры вызвались блокировать Наарден.
Я получил повеление послать за Иссель отряд Полковника Нарышкина.
Майор Морклай с 200 Козаков пошел к Гельдеру, дабы предупредить меня о действиях
флота Адмирала Вергюеля. Отличный офицер сей умел заставить Адмирала, имевшаго
более половины Голландцев, очистить крепость Гельдер, оставя там 10 пушек, и
заключить капитуляцию, которою обязался ничего не предпринимать, естьли только
позволено будет ему покупать припасы для своего продовольствия.
Прибывший в Амстердам Принц Оранский с восторгом провозглашен Государем
Голландии.
Генерал Жевахов, здав пост свой Прусакам, выступил из Утрехта к Роттердаму, куда
следовала также и командуемая мною пехота.
Генерал Сталь, перешед Лех, подвинул пикеты свои к Бомелю и Горинхему.
В Роттердам прибыл я 28-го Ноября, после свидания с генералом Бюловым. Ему
сообщил я намерение свое, переправясь чрез Вааль и возпользовавшись
разстройством неприятеля, стараться занять крепкую позицию на левом берегу, и
тем обезпечив наши движения, удалить войну от внутренних областей Голландии. Он
обещал прикрывать мое отступление, послав несколько батальонов для охранения
дороги моей близ Горинхема.
Генерал Сталь, переправясь чрез Вааль, получил приказание без остановки
следовать, уклоняясь от неприятеля, и показаться пред Бредою со стороны
Антверпена. Между тем Бриль и Гельвет-Слюйс заняты были отрядом Голландских
волонтеров, Дортрехт батальоном егерей, а Капитан Петерсон со 100 козаками и
храбрыми патриотами Голландии вытесняли неприятеля из Гог-Свалюва.
Ожидая Прусаков, послал я батальон Тульскаго пехотнаго полка с двумя орудиями
занять плотину, служащую для переправы через Вааль по дороге из Горинхема к
Гардингсфельду, и лежащую на два пушечных выстрела за крепостью. Быстро
последовал я сему движению со всем отрядом моим, усиленным батальоном егерей и
600 конницы под командой Майора Коломба.
Голландския канонерския лодки, вооруженныя наскоро ревностными жителями
Роттердама, приближась к стенам Горинхема, производили огонь по городу тогда,
как я старался пройти. Гарнизон сей крепости состоял от 7 до 8000.
Генерал Сталь быстрым и благоразумным маршем нечаянно напал на Бреду. Жители,
бодренные его приходом, угрожали гарнизону, и Генерал Сталь, уведомясь о
происходящем в городе, стремительно напал на Антверпенския ворота, вломился в
оныя и взял 600 человек в плен.
Бреда, одна из важнейших крепостей и ключ Голландии, не в силах была
обороняться: на стенах не было пушек, и укрепления находились в дурном
положении. Наполеон, повелевая Германией) и переходя за Немень, дабы в Москве
предписать мир Европе, не заботился взять предосторожность, чтоб усилить
крепости Голландии.
Горинхемский гарнизон не безпокоил меня на походе, так как и гарнизон крепости
Вудрихемской, лежащей на левом берегу Вааля, почти потив Горинхема, который
позволил мне даже пройти под стенами своими, не помыслив зделать вылазку.
Артиллерии оставалась одна дорога через Гертруйденберг, — место от природы
крепкое и защищаемое с сей стороны заливом Бисботским; но гарнизон был слаб и не
готов к выдержанию нападения. По сему Генерал Сталь послал отряд Козаков для
наблюдения, а офицера требовать от коменданта, Бригадного Генерала Лорсета,
здачи крепости. При виде отряда моего подписал он капитуляцию, коею дозволялось,
как ему, так офицерам и солдатам, под командою его находившимся, возвратиться во
Францию, с условием в продолжении года не служить против Союзников.
Я прошел только чрез сию крепость, где храбрые Голландцы вооружались для защиты
ее, и в тот же день, 1-го Декабря, вечером прибыл в Бреду.
Тогда же Полковник Чеченский был отряжен с двумя козачьими полками, дабы
устрашить Виллемштадский гарнизон, куда и прибыл вечером. Гарнизон, к великому
его удивлению, столь поспешно сел на суда, чтоб удалиться в Берген-Опцоом, что
оставил нам до 100 орудий, 52 вооруженныя шлюбки и множество амуниции. Взятие
сей крепости было тем важнее, что прибывшие Англинския войска могли зделать в
оной высадку, найдя там выгодную и хорошо укрепленную гавань.
К Английскому Генералу Грагаму отрядил я эскадрон гусар и 100 Козаков, под
командою Майора Алферьева, для занятия аванпостов, пока будет высажена
Английская кавалерия, и для наблюдения Берген-Опцоомскаго гарнизона.
Генерал Сталь приближался к Вествезелю и разсылал отряды свои даже до
Антверпена, куда прибыл известный генерал Карно, чтоб принять начальство над сею
важною крепостью.
Полковник Чеченский расположился в Турнгуте, а Майор Коломб, оставя пехоту свою
в Бреде, и подкрепленый Капитаном Петерсоном со 100 Павлоградскими гусарами и
сотней Козаков, получил приказание делать разъезды к Малину и Лувену.
Генерал Бюлов, узнав о взятии Бреды, Гертруйденберга и Виллемштада, оставил
Утрехт, окружил теснее Горинхем и с авангардом пошел сам к Бомелю.
Неприятель, опомнясь от перваго своего удивления, вооружил матросов, бывших на
линейных кораблях в Антверпене, соединил все силы свои и по повелению Наполеона,
выступив из крепости в числе 17 или 18 000 с многочисленною артиллериею,
потянулся на Вествезель, чем принудил Генерала Сталя отступить.
Полковнику Чеченскому приказано было тревожить неприятеля на пути его, не
оставляя дороги от Турнгута к Бреде; а Генералу Сталю отступать медленно по
дороге, неприятелем занимаемой. Для подкрепления его послал я два орудия конной
артиллерии и эскадрон гусар; а дабы не принудили его отступить в безпорядке к
крепости Бреде, то батальон 2-го егерскаго полка расположился в закрытом месте,
вне крепости, чтобы в случае нужды способствовать собраться кавалерии. Удачныя
распоряжения Генерала Сталя зделали безполезною сию предосторожность, и он,
оспоривая каждый шаг неприятелю, вошел в Бреду в полдень 7-го Декабря, в
совершенном порядке и без малейшей потери.
Эспланада вокруг крепости еще не могла быть очищена; почему Французские стрелки
засели в садах и шалашах, простиравшихся даже до гласиса, батареи устроены на
близком разстоянии от крепости, и атака зделана была с отличною решительностию.
Артиллерии Капитан Сухозанет, поставив орудия свои на передовых укреплениях, так
искусно действовал и так удачно подкреплен был огнем нашей пехоты, что
неприятель прекратил нападение и довольствовался канонадою по крепости.
В тот самый день ожидал я тяжелой артиллерии и запасу амуниции, отправленных
водою из Виллемштада. Неприятель послал отряд для занятия дефилеи Тергейденской
на реке Мерке, чрез которую надлежало проходить судам сим, и которая вела прямо
к Гертруйденбергу. Крепость сию защищали одни только граждане, а потому она
легко могла быть взята. В то время, как я оставил позицию при переходе сем,
Майор Князь Гагарин, которому приказал я следовать по правому берегу Мерка с
Башкирским полком его, эскадроном гусар и двумя орудиями. Ночью зделал он столь
успешное нападение, что захватил до 200 пленных, отнял Тергейд, и, преследуя
неприятеля, способствовал провозу транспорта, который часом позже достался бы в
руки Французов.
Наконец прибыла тяжелая артиллерия. Стараниями наших артиллерийских офицеров и
Голландских под начальством Подполковника Штейнмеца орудия были поставлены, не
смотря на неприятельский огонь, на который, по причине занятия работами, не
возможно было нам отвечать. Французский Генерал прислал парламентера требовать
здачи города; но успешное действие нашей артиллерии лишило его сей надежды.
Полковник Чеченский шел к Тильбургу, чтобы тревожить неприятеля и удержать
сообщение мое с Бюловым; Князь же Гагарин отправился, что бы охранять сообщение
с Майором Алферьевым, прикрывавшим Виллемштад.
8-го в вечеру, возвратясь в Бреду, Майор Коломб и капитан Петерсон, бывшие в
Аувайне и Малине, привезли с собою 8 орудий, найденных в сей последней, и 3000
освобожденных ими Англичан, взятых Французами в плен в Испании.
Неприятель чрез всю ночь сильно бомбардировал город, а 9-го покусился зделать
нападение на Турнгутские ворота. Продолжительное нападение сие прекратилось
только тогда, когда я велел зделать вылазку из Антверпенских ворот, в которой
солдаты и офицеры Голландского батальона оказали отличную храбрость. Потеря
неприятеля была очень значительна, и канонада утихла; хотя же вечером опять
возобновилась, но ночью все было спокойно.
Хотя Англичане не могли содействовать нам, ибо делали еще только высадку тогда,
и противные ветры удерживали в море суда их, на которых находились лошади; а
Бомельверт, будучи покрыт льдом, делал невозможною переправу Генералу Бюлову; но
Французам должно было опасаться прихода Прусаков и Англичан; и потому оставалось
им или ускорить овладение Бредою, или оставить свое на оную предприятие. 10-го
заняли они все дороги, кроме ведущей к позиции, занимаемой Майором Князем
Гагариным, и вечером зделали нападение на трое ворот. Антверпенския защищал
Генерал Жевахов, Турнгутские Генерал Сталь и Майор Коломб, а я с резервом
бросился к Буале-Дкжским. Место было открыто, и я, выступив с полком Козаков и 4
эскадронами гусар, заставил неприятеля отступить более чем на версту. К ночи
огонь затих повсюду. Густой туман не допустил воспользоваться успехами
кавалерии, и только в 8-м часу утра можно было продвинуть вперед патрули.
Неприятель оставил совершенно свою позицию, отступил от Бреды, преследуемый
Генералом Сталем по Антверпенской дороге до Вествезеля, где укрепился.
Майор Коломб с козачьим полком пошел к Турнгуту.
Бреда счастливым успехом защиты своей обязана деятельности и неутомимости
храбрых наших офицеров, рвению артиллерии нашей Капитана Сухозанета и командира
Голландской Подполковника Штейнмеца, особенно же благоразумным советам
Голландского Губернатора Фон-дер-Платена, служившаго прежде инженерным офицером
в наших войсках.
Вся Голландская экспедиция, стоившая нам 460 человек ранеными и убитыми, была
благоприятствуема общим расположением Голландского народа и споспешествуема
мудрыми распоряжениями Генерала Бюлова.
12-го Декабря на стенах Бреды принесли мы благодарение Богу за щастливое
действие нашего оружия.
22-го сменили нас 2 Английских, 2 Пруских и 2 Голландских батальона, после чего
собрав отряд мой, по повелению Генерала Винценгероде, пошел я правым берегом
Рейна к Дюссельдорфу, где и присоединился к его корпусу.
(Перевод с франц. Федора Глинки) (ВОЕННЫЙ ЖУРНАЛ издаваемый при Гвардейском
штабе. Книжка VII. Санкт — Петербург. В Типографии Гвардейского Штаба. 1817, с.
22-33)
Письма А. X.
Бенкендорфа к графу М. С. Воронцову (1811-1815 гг.)
Вступление
Письма графа А.
X. Бенкендорфа к его другу графу (позднее Светлейшему Князю) Михаилу Семеновичу
Воронцову были опубликованы Петром Ивановичем Бартеневым в 1889 году. Несмотря
на столь давний срок публикации, они еще до сих пор не были переведены на
русский язык (П. И. Бартенев опубликовал только оригиналы на французском языке),
нигде не комментировались и не использовались как исторический источник. Причина
невостребованности видится в том, что русскому культурному обществу конца XIX
века не были интересны ни автор письма, ни адресат, ни их время. Общество тогда
уже выбрало иных героев, выработало или восприняло определенные штампы в
восприятии истории и исторических личностей. Люди культурной эпохи Льва Толстого
смотрели на всю русскую историю, и не только на историю, с позиций автора «Войны
и мира» и его глазами. Ни Михаил Семенович Воронцов, ни Александр Христофорович
Бенкендорф не соответствовали тем политизированным вкусам и моде, что
господствовали в России в последние два-три десятилетия до революции. Воронцов
был всего лишь «полумилорд, полуневежда» пушкинской эпиграммы, а Бенкендорф
«шефом жандармов», не более. Позднейшие времена мало что изменили. Кое-что
изменилось в конце XX века, но своеобразно. Появилось два «Михаила Семеновича
Воронцова». Один — герой Бородина, вполне прогрессивный командир оккупационного
корпуса во Франции, благодетель Новороссии и Кавказа. Другой — все тот же «полумилорд»,
доносчик и подлый мститель молодому Пушкину, почему-то не благодарный ему за
шашни с его совсем не строгой супругой. Появились, начиная с Натана Яковлевича
Эйдельмана, смелые мнения о Бенкендорфе. Оказалось, что он не только угнетал
российскую литературу и ее гениев, но еще и сражался на войне, даже был
«партизаном», дружил с будущими декабристами, а те, с которыми он не дружил,
написали в своих воспоминаниях, что «шеф жандармов» их не обижал и был достоин
уважения. Ныне Бенкендорф уже причислен к солидной категории (почти к партии)
«консерваторов», а о знаменитой пушкинской эпиграмме на Воронцова появилось
предположение, что она не вполне пушкинская, а в большей мере является редакцией
князя П. А. Вяземского. Он получил эпиграмму от Пушкина, усугубил резкость
характеристики, и в таком виде она «вышла в свет». Ныне все более очевидно, что
штампованные мнения обветшали, ибо в них нет истины. И узнать историческую
истину лучше всего непосредственно из источников, а не из квазиисторической
публицистики, облеченной в научную униформу.
О таких незаурядных личностях, как Воронцов и Бенкендорф, многое можно узнать из
их писем. Письма Бенкендорфа к Воронцову весьма информативны, сообщают многое об
авторе и кое-что об адресате и исключительно ценны свидетельствами о событиях и
людях. Они охватывают по времени четыре десятилетия, от 1803 года почти до
смерти автора.
В настоящую публикацию вошли только письма с датами от конца 1811 года по начало
1815 года, т. е. блок писем за военные годы плюс небольшой «запас». Своим
содержанием письма существенно дополняют «Записки Бенкендорфа» о войне 1812 года
и об освобождении Голландии. И не только дополняют, но и восполняют те пробелы в
«Записках», что неизбежны, когда мемуарист «сохраняет дистанцию» с возможным
читателем. Письма весьма доверительны, откровенны. Такие письма пишут только
«своим», только истинным друзьям.
Письма необходимо рассматривать в контексте единого источникового комплекса с
«Записками», дабы проявились их суммарные возможности, большие, нежели при
автономном прочтении. Безусловно, представляют интерес письма не только времен
Великой войны 1812-1814 годов. Для их читателя очевидно, сколь познавательно
эпистолярное наследие «шефа жандармов» в целом, какой ценный источник оно собой
представляет. В том, что придет время, когда будет востребован весь корпус писем
Бенкендорфа Воронцову, не приходится сомневаться.
Первая и единственная публикация писем сопровождалась кратким, но весьма
содержательным предисловием П. И. Бартенева. Кое-что в нем принадлежит своему
времени, но многое не утратило своей значительности и поныне. Вот несколько
фрагментов из предисловия П. И. Бартенева к его публикации.
«Выдающееся положение графа Бенкендорфа в нашей истории придает особенное
значение его письмам: это, можно сказать, его автобиография».
«Немец по рождению, вполне придворный человек с самой колыбели, ... Бенкендорф
напоминал собой француза по суждениям и внешним приемам. Воронцов был коренной
русский человек с английской выдержкой, герой в опасностях, дальновидный,
расчетливый и настойчивый, но в то же время великодушный, чрезвычайно
общительный, обворожитель товарищей, сослуживцев, подчиненных и целых населений.
Не даром на двух краях России по добровольной подписке (курсив Петра Бартенева.
— П.Г.) воздвигнуты ему прекрасные памятники.
Граф Бенкендорф принадлежал к числу его сердечных приверженцев и, будучи первым
человеком при императоре Николае Павловиче, оставался ему верен, не изменив этим
благородным побуждениям души своей, при всей перемене отношений».
«Понятно, как должен был относиться граф Бенкендорф к тем немногим лицам,
которые хулили Воронцова и его деятельность. В числе этих немногих, как
известно, заявил себя вследствие минутной вспышки и к собственному своему
несчастью А. С. Пушкин. Что он горько в этом каялся, граф Бенкендорф мог не
знать; но полное безучастие его к судьбе великого поэта, поставленного в
зависимость от него, безучастие, в котором винит его история, является вполне
естественным».
Последняя цитата нуждается в пояснении. Бенкендорф и Пушкин встретились при
самых неблагоприятных обстоятельствах. «Недоразумения» между Пушкиным и
Воронцовым только усугубили трудность их общения. Для Бенкендорфа молодой Пушкин
тогда был всего лишь талантливый поэт, позволивший себе дважды оскорбить его
друга, заслуженного воина: недостойным поведением в его доме и пасквильной
эпиграммой. Иного ждать от Бенкендорфа в подобном положении —
противоестественно. Симпатий Пушкин вызывать у «шефа жандармов» не мог. Но тем
более надо отметить, что Бенкендорф не использовал возможностей своего положения
во зло поэту — он ему за друга не мстил. Пушкин, безусловно, как и все общество,
знал о долгой дружбе Воронцова и Бенкендорфа, и, вероятно, это усугубляло его
тревогу относительно генерала. Раскаяние Пушкина во всевозможных «грехах
молодости» и безобразиях — неоспоримый факт его биографии. Но культурное
общество не желало и не желает это признать, в чем противоречит самому Пушкину.
Зато стало привычным разводить Пушкина и Бенкендорфа по разные стороны барьера
бесконечного поединка «либералов» и «консерваторов», тем самым искажая
реальность исторической жизни, правду истории. К сожалению, мы привыкли за
многие годы видеть в исторических личностях не живых людей, а некие манекены с
определенными политике-идеологизированными ярлыками.
Петр Бартенев — один из немногих, кто не кадил фальшивый фимиам Пушкину, он
говорит правду и о нем, и о Воронцове, и о Бенкендорфе. На самом деле, это не
сложно. Ибо ничего «гениального» в пушкинских юных безобразиях не было, да и
Пушкин от них отрекся, а уважение к памяти поэта требует безусловного признания
нами этого отречения. Это значительно приблизит нас к поэту, к пониманию его
творчества и его мятежной жизни. Тогда мы сможем понять печальную суть
взаимоотношений Пушкин — Бенкендорф. Читая письма Бенкендорфа и его
«Записки...», можно представить, насколько богаче были бы мы, если бы две
сильнейшие личности той эпохи оказались в иных отношениях. Без внимания к
наследию графа А. X. Бенкендорфа знание пушкинского периода нашей истории
неполно.
* * *
Французский текст
писем дается в переводе Е. Э. Ляминой по изданию:
Архив князя Воронцова. Книга тридцать пятая. Бумаги фельдмаршала князя Михаила
Семеновича Воронцова. Письма графа А. X. Бенкендорфа и С. Н. Марина. М., 1889,
с. 110-149.
(Предисловие Петра Бартенева помещено вслед за шмуцтитулом вне пагинации.)
Письма публикуются в хронологической последовательности с указанием в скобках их
номеров в публикации Бартенева.
Истинная хронологическая последовательность писем иная, чем в публикации П. И.
Бартенева; она уточнена по их содержанию. Номера бартеневской публикации не
изменены, дабы не внести путаницу. Истинная хронологическая последовательность
писем за 1812-1815 гг. такова: 48-54, 59, 55-58, 60, 62, 61, 63-66.
В публикации эти номера приведены в скобках.
О письме за номером 60. Его содержание и характер, скорее всего, предполагают
иного адресата, нежели граф Воронцов. Письмо такого содержания могло быть
адресовано только генералу Винценгероде. Очевидно, Бенкендорф переслал Воронцову
копию письма, сообщая другу впрямую о том, что для него было тогда столь важно.
Оставляем письмо в последовательности писем Воронцову, поскольку его содержание
тесно связано с ближайшими по времени написания письмами.
В публикации сохранены примечания и комментарии П. И. Бартенева.
С.-Петербург,
сего 10 ноября [1811] Счастье равняется твоим заслугам, любезный друг, и ты
далеко пойдешь, если они и впредь не разлучатся с тобою. Поздравляю тебя,
любезный Воронцов, от всего сердца, но для меня пребывание здесь весьма тяжело.
В этом моя беда, однако винить, кроме себя, мне некого. Урок жесток, но полезен,
и на сей раз надеюсь, что молодость покинула меня навсегда. Но и время ушло
безвозвратно. Как следует бей турок, да скажи там, чтобы не смели заключать мир;
один из твоих здешних приятелей в новом году должен постараться и пойти по твоим
стопам. Лента у тебя есть, а если тебе выпадет случай вновь отличиться, то я,
быть может, увижу тебя командиром дивизии. Никто не может ни в чем тебя
упрекнуть: все находят твою славу справедливой и естественной. Лонгинов116
торопится.
2(49)117
Получено 8-го
февраля 1812.
[Адресовано в Черкасск]
С.-Петербург, сего 11 января 1812.
Вот уже десять дней как я в Петербурге, милый мой граф, однако мне от этого не
стало лучше, и в свете я провожу мало времени; утомление и рассеянность не
покидают меня, и я не могу веселиться. Я угрюм и печален. Впрочем, мне выпало
небольшое развлечение: вместе с Сен-При118 я был на пожаре
Аничкова дворца. Ему досталось стоять в почетном карауле, и нас обоих поставили
на чердаке. Балки, перекрытия — все рушилось, и нам пришлось с боем прорываться
от одного угла до другого, штурмуя каждую ступень лестницы. Наконец, прибыл
император и приказал нам покинуть пост; мы выполнили свой долг, любезный граф.
Все сгорело! Чтобы спасти зеркала, их бросали из окон. Свои труды мы увенчали
тем, что поехали вдвоем ужинать к красавице Пушкина119.
Стоит нестерпимый холод, который сделался уже совершенно несносен, а недостаток
широких диванов окончательно восстановил меня против этого климата. Государь
позволил мне перейти в кавалерию; великий князь очень ко мне расположен. Но
поскольку для перевода в тот или иной полк мне следует отнестись именно к нему,
я опасаюсь столкнуться с трудностями. Мне говорили о гвардейском драгунском
полку. Чичерин120 должен был бы командовать конной гвардией;
мне и соглашаться не хочется, и отказываться боязно. Но тебе уж точно не
придется колотить меня палкой.
Сен-При вчера утром уехал в Финляндию; он предполагал вернуться через несколько
дней.
Я передал твое письмо княгине, которая возвратилась домой на Крещение. Она не
покидает постели; я нашел, что она сильно переменилась; г-жа Нарышкина121
приняла меня как нельзя лучше — не знаю, почему. Положение Льва еще
затруднительнее, чем обычно; ему объявлено, что надежды на его возвращение в
службу почти нет; он более не ездит туда, куда влекут его все желания, и в тоске
слоняется по городу. Петербург невесел, но увлечен вихрем браков, в который
попали и Нессельроде122 с девицей Гурьевой; вот подходящая
пара: плоть и кости — все необходимое для того, чтобы иметь детей; у мужа
достаточно одного, а у жены в избытке другого. Моя женитьба рассыпалась в прах
или развеялась как дым — что тебе больше по душе. Буду утешаться командованием
пятью эскадронами123.
3(50)
Сего 8 октября, в
40 верстах от Москвы [1812]
Я только что проснулся, и пробуждение было весьма приятно, мой добрый и любезный
Воронцов; я даже простил разбудившего меня Резчикова124,
поскольку он принес мне твое письмо.
Не могу высказать, как я рад твоим вестям; уже очень давно я хотел к тебе
писать, но как — не имел ни малейшего понятия. Ты, любезный друг, во всем
обходительнее и приятнее других; я тебе премного благодарен за присланного
курьера.
Твоя деревня превратилась в приют для храбрецов125; ты, должно
быть, весьма счастлив, что можешь принимать их у себя и заботиться о них. Твой
человек в подробностях рассказал мне об этом госпитале, о ваших ужинах, ваших
шутках и ваших ранах; но, друг мой, этак твои длинные ноги никогда не заживут да
вдобавок занесут тебя в самую гущу треволнений и опасностей.
Прежде чем говорить о наших действиях, нынешних и предстоящих, уведомлю тебя,
что слова твои о свидании с Лористоном возродили мой дух. Мы здесь уже боялись,
как бы оно не оказалось предисловием к миру. В сей грустной мысли нас утвердило
то обстоятельство, что Ливен, который должен был ехать через несколько дней,
отложил свой отъезд. Его, как ты знаешь, назначили послом в Лондоне; недаром
говорится: дуракам счастье! У нас тоже дважды были парламентеры, но был отдан
приказ стрелять в воздух, и с тем разговоры прекратились126.
Сейчас мы занимаем Владимирскую дорогу (там пятьдесят человек); на Ярославской —
казачий полк под началом майора Победнова127, на Дмитровской —
казачья сотня, стоящая в Виноградовке; на Клинской дороге, в Черной Грязи, — два
казачьих полка под командованием Василия Дмитриевича128,
которому в подкрепление даны четыре эскадрона Изюмского полка, и лейб-казачий
полк, образующие в целом вверенную мне бригаду. В нескольких верстах от меня —
наш храбрый генерал Винцингероде с драгунами Казанского полка, казаками Тверской
милиции и двумя пушками. В Воскресенске находится 150 казаков, в Волоколамске —
250, а между Сычевкой и Гжатском — полк Чернозубова129.
Менее чем с тремя тысячами конных трудно без риска занимать обширнейшее
пространство. Вкупе мы слишком слабы, чтобы противостоять движению неприятеля, и
нам осталось только прятать свои силы, рассеивая их, и беспокоить врага со всех
сторон. Со времени оставления Москвы мы взяли более семи тысяч пленных и больше
сотни офицеров. Несколько дней назад я воротился из окрестностей Можайска, Рузы
и Гжатска. У меня под началом были лейб-казаки и полк Чернозубова; в течение
целой недели наши вылазки были на удивление счастливы: я потерял всего-навсего
одного офицера и двенадцать рядовых убитыми и еще около двадцати человек
ранеными! Все казаки приобрели немалое состояние, захватывая обозы, груженные
московской добычей, экипажи, лошадей, женщин, так что в конце концов мы стали и
впрямь походить на разбойников с большой дороги. Партия свежих лошадей для
четырех кавалерийских полков, шедшая из Ганновера130, попалась
к нам в руки, что стоило трех вестовых. Мой брат131, три
недели назад произведенный в майоры, был в этом деле и пока не возвратился,
находя сие ремесло забавным.
Не могу тебе передать, любезный друг, какую храбрость выказывает русский
крестьянин. Надобно видеть их рвение, их ожесточение против французов,
оскверняющих наше отечество. Неприятель несет неслыханные потери со всех сторон.
Только что получил известие о том, что Иловайский двигается вперед; я также
выступаю незамедлительно. Пока не отваживаюсь верить отрадному известию о том,
что французы недавно оставили Москву.
Обнимаю тебя от всей души. Лев здесь, он майор132 в бригаде
Винцингероде; постараюсь изыскать средства и сообщить тебе наши новости133.
4(51)134
Москва, 14
октября 1812.
Мы имели несчастие потерять превосходного, храброго начальника, генерала
Винцингероде; он попал в плен вместе с бедным Львом накануне оставления Москвы.
По неверным донесениям казаков они продвинулись слишком далеко вперед и, увидев
поблизости неприятеля, решили действовать в качестве парламентеров; их отвели к
маршалу Мортье, в то время коменданту Кремля, и, как я узнал, объявили пленными
и в этом качестве увели с собой. Это настоящее бедствие как для Москвы, так и
для задачи преследования неприятеля. Мы вступили сюда вечером 11-го числа. Город
был отдан на расхищение крестьянам, которых стеклось великое множество, и все
пьяные; казаки и их старшины довершали разгром. Войдя в город с гусарами и
лейб-казаками, я счел долгом немедленно принять на себя начальство над
полицейскими частями несчастной столицы: люди убивали друг друга на улицах,
поджигали дома. Наконец все утихло, и огонь потушен. Мне пришлось выдержать
несколько настоящих сражений. Город, разделенный мною на три части, вверен трем
штабным офицерам. Дворники исполняют обязанности будочников; крестьян, мною
задержанных, я заставил вывозить трупы людей и павших лошадей. Вход в Кремль для
всех закрыт, чтобы народ не видел бесчинств, учиненных в церквах. Огромность
города, малое число состоящих в моем распоряжении людей, винные погреба и запасы
соли, отданные на разграбление крестьянам, — все сие делает весьма
затруднительными обязанности полицеймейстера. Я с нетерпением ожидаю прибытия
какого-нибудь начальства и войск и того времени, когда я смогу оставить эти
развалины, при виде которых разрывается сердце.
Все русские, состоявшие на службе у французов, взяты мною под стражу, у всех них
отобраны документы. Наши раненые, оставленные здесь в разных домах, собраны в
одно место и обеспечены продовольствием. Около трех тысяч раненых французов
взбунтовались; они разоружены и накормлены; дети в Воспитательном доме также
больше не умирают с голоду. Мы нашли здесь около тысячи здоровых французов. Их
поспешное отступление из Москвы должно быть следствием какого-то события, нам
неизвестного. Они пошли по Коломенской и Смоленской дорогам; наши казачьи партии
постоянно беспокоят их, нападая со всех сторон, но эти действия ведутся слабее,
чем было бы при Винцингероде. Стены Кремля частично взорваны; церкви невредимы,
кроме той, что примыкала к Ивану Великому, сама же колокольня устояла. Вид
города внушает ужас. Говорят, что Франц II умер, эрцгерцог Карл стал регентом и
Шварценберг со своей армией отозван в Вену. Это было бы важным событием135.
5 (52)
Мариенвердер,
сего 8 января [1813]
Будучи нездоров уже две недели, я готов был забыть об усталости ради свидания с
лучшим другом и решил вчера направиться к тебе и следовать под твоим началом в
Штаргардт. Сегодня утром все переменилось, и наш добрый генерал Сабанеев136
с обычным в подобных случаях бешенством сказал мне: «Если желаешь, отправляйся к
Воронцову и отвези ему отмену приказания двигаться вперед». Мы полагали, что ты
находишься в Штейне, а ты на десять миль далее. Итак, я лишаюсь счастия тебя
увидеть, любезный друг, и, проведя весь день в надежде заночевать у тебя,
принужден остановиться на ночлег у старого генерала Рахманова137.
Вот событие: адмирал, главнокомандующий корпусами Витгенштейна и Платова, хотел
снять осаду Данцига и продвинуть вас к Штаргардту и далее. Витгенштейн сказался
больным; тогда, испугавшись, армию адмирала определили на зимние квартиры, чтобы
Витгенштейн мог действовать свободно. У него под началом состоят пруссаки, но
Платов должен уходить прочь, если хочет. Витгенштейн завтра приедет в Эльбинг и,
как рассказал мне дежурный генерал, предпишет мне состоять при генерале Йорке.
Итак, завтра я должен возвращаться в Эльбинг. Они утверждают, что Данциг сдастся
Платову; не хватало еще, чтобы казаки брали крепости138!
Посылаю тебе маршрут, диспозицию и письмо; все это наверняка будет переменено
отсюда в течение двух или трех дней. Все наши планы не выходят за пределы
недели. Мы не знаем, что делаем, но Господь все так превосходно устраивает, что
Его труды испортить нельзя.
Прощай, любезный, добрый друг; будь здоров и не лишай меня своей дружеской
приязни. Впрочем, надеюсь вскоре с тобою увидеться. Ты находишься там, где,
согласно диспозиции, должны стоять ваши аванпосты, но отсылай свои новости в
главную квартиру, ибо я надеюсь найти тебя в Штейне, откуда вам приказано
выступить послезавтра. А. Бенкендорф.
6 (53)
Штиглиц, сего 5
февраля, в 5 часов утра [1813]
Сейчас узнал от генерала Чернышева, что ты находишься в Познани, а твой пост — в
Оборнике, и потому тороплюсь войти с тобою в сообщение и уведомить тебя о своих
маневрах, и весьма прошу также указать мне, как ты рассчитываешь двигаться,
чтобы мои рапорты доходили до тебя скорее.
Сегодня я ночую в Дризене, завтра (6-го числа) отправляюсь в Ландсберг, который,
полагаю, оставлен неприятелем; они еще держатся в Бирнбауме, и потому нашей
переписке придется совершать обходной маневр. Это письмо я посылаю через
Чарников и Оборник.
Не знаю, почему Чернышев уходит с этих позиций и направляется вправо, если
неприятель, по всей видимости, хочет закрепиться в Мезерице.
Пожалуйста, сообщай мне новости о себе и о том, что происходит в остальной нашей
армии. У меня под началом, к прискорбию моему, одни казаки да в качестве
подкрепления башкирцы.
7 (54)
Дризен, сего 5
февраля [1813]
Неприятель покинул Аандсберг; находившиеся там части направились к Кюстрину, где
все готово к обороне. Отряды, осаждавшие Бирнбаум, частично двинулись к Шверину
и оттуда, возможно, пойдут к Мезерицу, куда отправились остальные.
Вчерашний день был отмечен отбытием казны и больных в Берлин. Завтра, шестого, я
буду в Ландсберге, откуда отправлю партии к Франкфурту и, если это окажется
возможным, на дорогу из Мезерица в Глогау.
Рекрутский набор у пруссаков идет с усердием и быстротой, достойными восхищения:
нация наконец поднялась на борьбу. Городок Дризен, насчитывающий всего-навсего
две тысячи жителей, выставил 27 человек, обмундированных и вооруженных на
собственные средства. Это особенно поражает при сравнении с Парижем, который дал
от силы 500 человек, а Версаль — 15.
Нетерпеливо ожидаю твоих новостей и советов и обнимаю сердечно.
А. Бенкендорф139.
8 (59)
В 2 часа
пополудни. [1813]
Я отдал приказ Бренделю140отправить тридцать казаков и одного
офицера к Обрескову141, рапорт коего прилагаю.
Покамест мне не удалось добыть необходимое количество хлеба, но завтра получу
наверняка; егеря, потрудившись, его достали и сыты.
Из разных мест приходят сюда сообщения о том, что Тилеман142
взял Наумбург приступом и что семь тысяч под командованием принца Экмюльского
вошли в Магдебург.
До сих пор мне удалось найти только триста работников, большей частью женщин и
детей; завтра они у меня будут, надеюсь.
Я обнаружил, что за городом переправа через реку очень хороша; все устраивается
так, что мы сможем разместить там артиллерию, для коей нужно было расчистить и
выровнять дорогу; существует, впрочем, и другая переправа, пониже мельниц, и ты
сам увидишь, которую выбрать. Две мельницы стоят на двух больших барках, очень
подходящих для сооружения двух огромных отличных паромов; на них также есть
четыре якоря; если будет получено разрешение, в течение завтрашнего дня эти
мельницы превратятся в прекраснейшие паромы.
9 (55)
Гамбург, сего 9
апреля [1813]
Любезнейший друг мой! Сию минуту приехал Скурападский143; не
могу тебе изъяснить удовольствия, которое доставила мне беседа с ним о моем
лучшем друге; весьма опечалило меня лишь известие о том, что ты находишься не в
полном здравии и страдаешь от болей в груди: береги себя. Вот и весна пришла!
Отвечаю тебе, пользуясь отъездом молодого графа Витгенштейна (он с недавних пор
состоит при мне)144. Надо же такому случиться, что с тобой на
меня всегда находит какое-то отупение, и у тебя является причина на меня
досадовать: уж после отъезда Скурападского я вспомнил, что не надписал адреса на
письме к отцу; впрочем, прошу поверить, что я еще не вовсе отупел и, как
говаривал Сен-При, изменился к лучшему.
Увы, я принужден расстаться с превосходным и храбрым Дермбергом145,
к которому очень привязался. Мое здоровье, расстроенное на протяжении некоторого
времени, пришло наконец в такой упадок, что мне стало решительно невозможно
продолжать службу; у меня такие боли в груди, что я уже не в силах выносить
малейшего движения, мне необходим отдых; к тому же у меня лихорадка и ...
[отточие в тексте], подхваченные в Люнебурге.
Мне тем досаднее покидать Дермберга, что со мной в сравнении с Чернышевым и
Теттенборном обходятся весьма дурно, а это как раз давало бы мне резон
продолжать службу, желая доказать, что я могу заслужить такое же хорошее
обращение, как они.
Неприятель оставил было Целле, но на следующий день вновь занял его. Дермберг
находится в Зульце или Германсбурге, Чернышев — в Ильцене, мой брат командует
кавалерией Теттенборна в Ротенбурге.
Хотят, чтобы партизаны вели свою собственную войну; это было легко, когда
неприятель отступал и отступал, но теперь он остановился, военные действия
закончились на Эльбе, и должна начаться новая кампания — причем начаться она
должна сражением или решительным маневром, который заставит неприятеля
отступать, чтобы избежать столкновения; вот тогда мы сможем снова беспокоить его
и вводить в заблуждение.
Никакого секрета более нет: он знает, каковы наши силы, и отбросит нас за Эльбу,
когда ему вздумается; магдебургский гарнизон легко может это сделать. В основной
принцип возвели то, что является не более чем дополнительным средством, ведь
действия партизанских партий — всего лишь следствие решительно выигранного
сражения146.
Политические перемены, стремительно происходящие в этом краю, упрочатся при
успехе и исчезнут при неудаче: итак, здесь, в средоточии немецкого патриотизма,
нам следует вести себя как можно осторожнее. Мы продвигаемся слишком медленно;
расстройство в стане неприятеля, его испуг исчезнут, а воодушевление немцев
остынет при нашей неторопливости. Европейские правительства, особенно в северных
странах, вновь примутся за свои холодные расчеты, и политическое коварство
Наполеона в итоге поссорит их друг с другом.
Единственное мое желание — увидеться с тобою и по-прежнему быть достойным твоей
дружбы. Прошу усердно кланяться Орурку, Понсету, Красовскому и Арсеньеву147.
10 (56)148
Сего 15 июня, в
Добране [1813]
Любезнейший друг мой, твое письмо из Плауе получил только сегодня; не могу
изъяснить, какое удовольствие ты мне оным доставил, как и приглашением провести
время перемирия с тобою, мой добрый друг. Если бы я получил его тремя днями
ранее, то уже был бы у тебя; но с позавчерашнего дня я снова нездоров. Благодаря
разным процедурам и лекарствам мне уже стало много лучше; но надо же было так
случиться, чтобы прехорошенькие девицы приехали сюда из ваших краев и черт меня
дернул потратить деньги на их пляски и на то, чтобы себе вредить, прыгая с ними
что было мочи: теперь колени у меня снова распухли, грудь болит, и врач
предписывает мне покой149. Однако ничто не удержит меня от
поездки к тебе, где я смогу обнять того, кого люблю как брата.
Не осмеливаюсь приступать к тебе с предложением отправиться на два-три дня для
морских купаний в очаровательнейшее местечко — и все же это было бы чудесно.
Через пять или шесть дней я буду в состоянии двигаться и отправлюсь к тебе. Как
бы это ... перемирие не оказалось предвестником мира; и все же я не теряю
надежды еще послужить под твоим началом. Не хочу ни о чем просить, но что-то мне
боязно начинать кампанию с этим трио — разумею Нальмодена150,
Дермберга и Теттенборна, за каждым из которых следует рой немцев151.
Однако мое положение может перемениться оттого, что шведский принц и, как я
полагаю, старый Сухтелен152 верят только тебе и ценят мои
слабые способности. В конце концов все это образуется, а если нет — надо будет
чем-то утешаться. Отправляю к тебе молодого Лантенгаузена, храбреца из Изюмского
полка153. Я, как видишь, по-прежнему окружен немцами со всех
сторон, но сей господин и в самом деле человек достойный.
Скурападский в порыве увлечения рассек себе руку. Он присоединяется ко мне и
также просит прислать к нам Арсеньева. Кланяйся превосходному Понсету. Мой брат
проводит время со своей красоткой и еще пожалеет о том, что не сможет вместе с
другими отправиться в Плауе.
11 (57)
Сей час получил
твое письмо, любезный Воронцов, с вложением для Храповицкого154.
Единственное неудобство в том, что я вовсе не имею представления, где его
искать, но как только получу от него известия, письмо будет к нему доставлено, и
твои приказания также отправятся к Нарышкину и Баротци155.
Неприятель, вышедший из Миндена и достигший Герфорда, намеревался двигаться
через Билефельд на Мюнстер и ночью был атакован казачьей партией Сталя, к коей
примкнула сотня местных жителей. Они побили много народу и взяли в плен тридцать
человек и двоих офицеров; восемьсот французов и три пушки спешно ретировались и
пошли на Галль через Ферсмольд. Я отправил Сталя на Варенроде, где он, вероятно,
найдет средства постоянно их тревожить. Мельников156 в
Билефельде; он должен был разослать вестовых, чтобы вступить в сообщение с
русскими и прусскими или ганноверскими частями, которые должны находиться в
окрестностях Миндена; если удастся, он пошлет людей и в направлении Оснабрюка, а
также в ближайшие окрестности этого города.
Чеченский в Бекуме и рассылает партии в направлении Мюнстера и Люнена. Вчера мне
был приказ быть наготове к сегодняшнему дню, и по вашему образцу все люди стоят
на превосходных квартирах и как следует накормлены. Покамест неизвестно, в каком
направлении мне надобно будет двигаться завтра; я об этом тебя уведомлю.
В Мюнстере без малого две тысячи человек; прибавь к ним почти три тысячи,
которые прибудут из Оснабрюка, и тех, кто вышел из Миндена, — окажется не менее
пяти тысяч. Всё это, полагаю, двинется в Везель. Я также был бы рад, ежели бы
наш авангард остался в прежнем порядке, но вспомни выражение: «В наш век никто
не должен оставаться на своем месте». Книппер157 мой все-таки
вернулся и досаждает мне разговорами о том, как все это великолепно. От болтовни
Патона158 у меня болят уши.
Неприятель, вышедший из Касселя, вчера оставил Унну и движется на Герд; итак,
он, кажется, не намерен проходить через Мюнстер и желает только добраться до
Рейна159.
12 (58)
Перед Девентером,
сего 12 ноября [1813] Любезнейший Воронцов, я с некоторых пор не давал о себе
знать, но право потому лишь, что не было новостей. В Оснабрюке я получил письмо
от г<енерала>160, который мне сообщал: «Вся армия через
несколько дней тронется с места и устремится через Аинген на Девентер;
следственно, выступайте с авангардом и в этом направлении». В тот же день я
пошел на Бентейм, чтобы наикратчайшим путем оказаться в виду Девентера. Этим же
вечером В. пишет ко мне: «Увидев из вашего последнего письма, что Девентер
находится в крепкой осаде, приказываю вам двинуться с вверенными вам полками в
окрестности Бентейма, если вы встретите сопротивление». Вечером 9-го числа я
прибыл под Девентер и увидел, что этот превосходно укрепленный город с
двухтысячным гарнизоном, 86 артиллерийскими орудиями и к тому же окруженный
водой на расстояние хорошего пушечного выстрела, нет возможности взять
приступом. Мне оставалось только испытать, каково настроение у тамошнего
коменданта генерала Шинера161 и у горожан. Для этого я стал
искать и обнаружил два места — единственные, по которым к городу можно было
подойти настолько близко, чтобы стрелять из наших небольших орудий. Когда как
следует стемнело, я разместил там пушки и в десять часов начал огонь —
достаточно сильный, чтобы затруднительно было понять, сколько именно орудий
находится в моем распоряжении. В городе возникла ужасная тревога. В то же самое
время князь Гагарин, перешедший Иссель ниже по течению, привел два казачьих
полка под крепость с другой стороны и вынудил все неприятельские посты вплоть до
разбитого моста обнаружить себя ответными выстрелами.
На рассвете я отправил к коменданту офицера с письмом, однако оно не было
принято. Я решил, что было бы смешно продолжать осаду крепости, располагая
восемью орудиями конной артиллерии, и заставлять людей стоять лагерем в болоте,
и отправился на квартиры за семь, восемь и десять верст, держа казачьи посты по
обеим сторонам, как можно ближе к городу. Я бы не предпринял этой нелепой
попытки, если бы все вокруг не убеждали меня, что жители города поднимут
восстание и принудят французского генерала сдаться.
Посылаю тебе копию последнего письма, которое я написал В. Дерсбург, где было
всего лишь пятьдесят человек, сдался казакам, которых на следующий день выгнали
оттуда две сотни французов, и генерал Оппен снова взял город позавчера. Зуптен
был вчера занят прусским отрядом. Нарышкин в Цволле и занял Камней.
Амстердам, Роттердам и Гаага очищены от французов, и над ними реет оранжевое
знамя. Наарден, Мюйден, Утрехт и Арнем пока в руках неприятеля, и судя по
письмам к коменданту Девентера, которые перехватил Гагарин, в Горкум прибыли
шесть тысяч человек, которые должны двинуться на Утрехт. Генерал Оппен162
увел свои войска от Дерсбурга и идет на Арнем и Утрехт; майор Марклай с 250
казаками позавчера был в Ниенкерке.
Так обстоят дела, и суди сам, любезный друг, хорошо или дурно то, что я
предлагаю В. Он ко мне не писал уже шесть дней, и я очень озадачен его
молчанием, не решаясь принять на свою ответственность дальнейшие шаги и опасаясь
потерять время163.
13 (60)
[1813]
Генерал!164
Сию минуту мною получено известие о том, что Цуптен капитулировал. Поскольку
упорное сопротивление Девентера лишено теперь всякого смысла и река Иссель может
быть перейдена и слева и справа от города, требуется не более тридцати орудий,
чтобы поубавить упрямства у французского коменданта. Коль скоро эта крепость не
представляет более особенной важности и в любом случае сдастся рано или поздно,
осмеливаюсь просить ваше превосходительство о позволении оставить отряд казаков
для наблюдения за Девентером, а самому с остальными частями отправиться к Цволлю.
Полагаю, что теперь, после событий, о которых я имел честь сообщить вашему
превосходительству, чрезвычайно важно поддержать усилия голландцев, что можно
было бы осуществить, имей я ваше позволение отправиться вплавь по Зейдерзее с
пехотой и артиллерией, оставив лошадей в Цволле; на весь путь у меня ушло бы
менее суток. Генералы Жевахов и Сталь повели бы кавалерию, к которой
присоединился бы гр. Нарышкин с двумя орудиями конной артиллерии, и все они
старались бы посуху пробраться к Амcтердаму.
14 (62)
[1813]
Любезный граф!
Для начала сообщу, что 250 человек под командованием майора Марклая заняли
Амстердам под носом у полковника Нарышкина; тот, будучи прислан задолго до меня,
не сумел сформировать отряд для этой операции; он вступил в город и теперь не
будет величать меня бароном, ибо, к моему великому удивлению, стал называть себя
князем.
Я нахожу, что состояние умов здесь весьма мало готово к нашему появлению — по
причине бесконечных контрибуций, которых требовал Лев для корпуса Винцингероде.
Я объявил, что по воле Императора эта страна во всех отношениях должна быть
трактована как союзница165, и услышал в ответ, что мне будет
предоставлено все необходимое для войск, лишь бы не употреблялось слово
«реквизиции».
Жители Амстердама с неописуемой радостью приветствовали Марклая и его казаков;
они подняли знамя Оранского дома, провозгласили новую конституцию и уже избрали
всех членов нового правительства. Выбор пал на лиц, отличившихся патриотизмом и
талантами. В Амстердаме ожидают оружия и помощи от Англии. Все берутся за
оружие.
Действия и поведение Марклая выше всяких похвал.
Я мог бы опасаться за исход амстердамского восстания, если бы силы французов в
Голландии были значительны, но вот их положение:
В Наардене без малого тысяча человек и пушки; хотя они, спустив шлюзы, отрезали
меня от всякого наземного сообщения с Амстердамом, но ничего не осмелятся
предпринять против этого города с его двумястами тысячами жителей, которые
готовы обороняться до последнего.
В Утрехте около четырех тысяч человек.
В Горкуме десять тысяч. В Амерсфорте не более тысячи.
В Арнеме от двух до трех тысяч далеко не отличных войск, состоящих из
иностранцев, таможенных частей и недавно призванных солдат.
Роттердам, Лейден, Хаарлем и другие города по примеру Амстердама подняли знамя
восстания.
Нарышкин с двумя казачьими полками и двумя пушками стоит под Амерсфортом и
рассылает свои нартии к Наардену.
Князь Гагарин с двумя казачьими полками находится перед Девентером на левом
берегу Исселя; полк Чеченского есть связующее звено между ним и Нарышкиным.
Сталь остановился перед Девентером на правом берегу Исселя и сносится с
Гагариным через Вике, где по моему приказанию был сооружен понтонный мост.
В Девентере две тысячи человек гарнизона и восемьдесят орудий. Я пробовал было
атаковать город ночью, врасплох, что, конечно, не имело успеха, но этим я
стремился лишь воодушевить горожан и подвигнуть их к восстанию против гарнизона.
Когда это не удалось, мне уже нечего было делать возле хорошо укрепленного и с
обеих сторон окруженного водой города. К тому же в окрестностях Девентера не
имелось ни малейшей возможности изыскать провиант, и потому я отправился сюда,
желая приготовиться к исполнению своего плана передвигаться по воде, о коем я
тебе рассказывал в последнем письме, или, в случае отказа, по крайней мере
удерживать переправу через Иссель и как следует поддержать маневры генерала
Оппена, который выступил из Дерсбурга и должен был направиться через Арнем к
Утрехту.
Сегодня утром я получил письмо от генерала Бюлова, который извещает меня, что
завтра, 17 (29) числа, он будет в Дерсбурге со всеми своими силами, что, как я
надеюсь, подвигнет генерала Оппена не останавливаться перед Арнемом, а идти
прямо в Утрехт и оттуда в Амстердам. Все небольшие гарнизоны сдадутся и не
осмелятся даже носа показать из своих крепостей. Итак, полагаю, что Голландия
спасена и Марклай оказался провозвестником ее освобождения.
Я стал большим барином, любезный друг, и теперь диктую письма, как ты. Нахожу
сие весьма удобным, ибо одновременно с этим занятием могу потягивать вино и
прогуливаться. Если встретишь в этом письме орфографические ошибки, не
приписывай их мне. Непременно пришлю тебе издаваемую в Цволле газету, где
объявлено о прибытии сюда ее светлости княгини Нарышкиной, но пока у меня только
один экземпляр, коим я очень дорожу.
Впрочем, не пугайся. Лев не женился; помянутая княгиня — дама, которую ты видел
у меня в Касселе; твой вестовой захватил ее на следующий день.
А. Бенкендорф. Цволль,
сего 16 (28) ноя<бря> Не спускай глаз со шлюзов166.
15 (61)
Бреда, 1 (13)
декабря 1813.
Любезный, любезнейший друг, диктую это письмо, лежа в постели; вокруг меня
крепостные стены Бреды, огромные рвы с водой, куртины, демилюны, равелины.
Теперь-то мне можно раздеться, и рядом нет Резчикова, который осмелился бы
помешать моему отдыху.
Донские казаки еще вчера вечером были у ворот крепости, а сейчас неутомимые
посланцы наших степей стоят на парапетах Бреды.
Я нахожусь здесь со всем моим отрядом. Лорсэ, командир дивизии и комендант
Гертруденберга, был так добр, что объявил о капитуляции этого города в то
мгновение, когда подходила пехота, что проложило нам по-королевски широкую
дорогу. На левом берегу устья Горкум, Хейсден, Лёвенштейн и Хертогенбос, и далее
Гертруденберг, Бреда, Берг-оп-Зоом и Виллемштадт — казалось, все эти крепости,
остававшиеся в руках неприятеля, да еще в столь тесной и разделенной на мелкие
части стране, как Голландия, закрывали нам дорогу в Брабант. Генерал Бюлов и
слышать не хотел о переправе через устье, однако я почтительнейше заметил ему,
что правилам тактики следует иногда предпочесть гибкость, что мы должны
согласовывать свои действия лишь в целом и для того только, чтобы усугубить
беспорядок, нарастающий на границах Франции; наконец, что две тысячи человек,
действуя энергически сейчас, сделают больше, нежели целые армии в несколько
месяцев.
Впрочем, мне нечего жаловаться на Бюлова; он ко мне чрезвычайно добр и даже
только что разместил свои части так, чтобы охранять мои отряды во время перехода
через Хардингсвельд и не терять со мной связи.
Если бы у меня было чуть больше пехоты, я тотчас отправился бы к Антверпену, а
покамест постараюсь отойти от Берг-оп-Зоома и таким образом развернуть свою
небольшую операцию. Я отослал сильный отряд к Хертогенбосу, но из пяти казачьих
полков у меня, увы, осталось менее половины.
Пока не хотят отзывать ни Гагарина, который с двумя полками осадил Наарден, ни
Марклая, под чьим началом двести пятьдесят человек дерутся в Северной Голландии
с адмиралом Вернхелем.
Не смешно ли? Бюлов стоит в Утрехте, а у англичан в Аейдене и Гааге пятитысячное
войско, да и у голландцев должно уже быть десять тысяч под ружьем.
Посылаю тебе, любезный, некоторые бумаги, захваченные там и сям; они кажутся мне
интересными и представят тебе картину беспорядка и ужаса, охватившего провинции
великой империи167. Еще у меня припасено несколько
превосходных карт, но они пока остаются при мне — отдам их тебе в собственные
руки.
Мне весьма хочется, мой добрый друг, чтобы сия минута настала поскорее; я скучаю
без тебя, и у меня почти нет возможности совершать глупости и не получать твоего
одобрения, которое мне дороже всего.
Если ты жалеешь о Павлоградском полку, любезный друг, то я не менее живо скорблю
о моем храбром и превосходном Апушкине168. Г-н Сухозанет —
совершенное ничтожество, я беспрестанно выказываю ему свое недовольство не устаю
повторять, что его общество понемногу делается сноснее. С каждым днем я все
более доволен Жеваховым; повышение в чине еще более сделало ему пользы, и трудно
пожелать кого-то лучше него. Напротив, получив генеральство, Книппер стал глупее
и скучнее прежнего и даже принялся пьянствовать. Патон — несносный путаник, он
душит меня рапортами, которых я не слушаю; на каждое мое замечание он отвечает
на четырех страницах, и это впрямь дает ему такое весомое превосходство надо
мной, что я нашел удачный способ избавиться от этих двух генералов.
Я оставил в Роттердаме свою коляску и отдал наистрожайший приказ о том, чтобы,
уходя оттуда, отряд ни в коем случае не брал ее с собой. Поверишь ли: оба моих
генерала169 предпочли не расставаться с колесами!
Сейчас получил донесение о том, что мои казаки заняли Вильгельмштадт и
неприятель с такой поспешностью ретировался оттуда, что не успел
16 (63)
[1814]
Вот рапорт Чеченского170; я отправил пятнадцать человек с
офицером к Якобсону с приказанием оставить половину от этих пятнадцати на
полдороге из Ахена в Бернбург как сторожевой пикет в том случае, если Якобсон
будет вынужден двигаться не к Ахену, а в ином направлении. Офицер проберется к
Якобсону, чтобы получить верные сведения, и немедля возвратится.
Егеря прибыли и уже начали работу. Бенкендорф.
Прилагаю также рапорт Обрескова, полученный сегодня ночью.
Сейчас привели полковника Вестфалена, захваченного в Ахерслебене с двенадцатью
солдатами; отправляю его к тебе; вид у него дерзкий, но он, кажется, человек
светский.
Сию минуту привели Тиреса, английского офицера, бывшего с Якобсоном171;
он воротился в Бернбург за своей...
17 (64)
[1814]
Любезный друг, пользуюсь случаем сказать тебе, сколь я счастлив надеждой вскоре
тебя обнять. Все идет расчудесно, мы их бьем одного за другим, и сие выпало
тому, кто первый взял ключи Парижа; гадали и интриговали, кто будет губернатором
Парижа; французы оказались трусами172, Бонапарте — глупцом;
получили несколько шлепков и уже не знают, куда деваться; везде видят призраки,
каждый крестьянин кажется чертом.
Вот они каковы, наши красавцы из Главной квартиры173. Да еще
18-й король174: он двух слов написать не умеет и никому не
нужен, однако норовит еще увеличить суматоху и даже переговоры наши омрачить и
отравить подозрениями. Я только что отправил Льва в Эперне с двумя казачьими
полками; с этой сильной партией он будет охранять наше сообщение с большой
армией175.
Из письма 18
(65)
Получено 23
Февраля в Кракове.
С.-Петербург, сего 9 января 1815.
Известно ли тебе, что мои полки — уланские176, Сибирский и
Оренбургский; я превратился в рекрутского чиновника: набираю офицеров и уже
нашел много отличных. Среди прочих Ушаков, Орурк, Чеченский и Ламздорф177
желают перейти, но для сего мне надобно познакомиться с полковыми командирами.
Получив бригаду, я ее уже не оставлю и употреблю все средства к тому, чтобы она
была хороша.
Прошу тебя, любезный друг, узнать, отправил ли Жевахов мои вещи к генералу Сталю;
ежели сие не сделано, будь так добр, займись этим. Карты мне очень дороги;
смотри не стащи их. Прибавь к ним какие-нибудь из тех, что ты приобрел в Кельне,
и пришли ко мне — я тебе руки расцелую. До сей поры я не получил от Сухтелена178
шведские кресты и ленту для Жевахова, но дело сделано.
Из письма 19
(66)
Получено 23
Февраля 1815 в Кракове.
С.-Петербург, сего 25 января 1815.
<...> Бога ради, любезный мой, уведомь меня о моих картах, бумагах и о бедном
Петруше, вверенном попечению Жевахова. С присущими тебе мудростью и любезностью
изыщи способ доставить их ко мне.
За Сен-Дизье я получил алмазные знаки [ордена св. Анны 1-й степени], что весьма
недурно, а за Краон и Лаон и благодарности не дали. Недоволен я тем, что у меня
под началом бригада, а не дивизия. Я уже почувствовал расположение в<еликого> к<нязя>179:
попросив себе в адъютанты корнета Конноегерского полка, я получил следующий
ответ: раз неизвестно, имею ли я на это право, решено мне отказать.
Получил письмо от княгини, которая, кажется, не скучает в Вене и будет иметь
удовольствие увидеть Париж. Напиши мне, где Лев180 и что с
ним. Его определили в дивизию Витта181.
Главная