Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Алфавит

Контакты

Ссылки

Открытие конференции
 

В громадном круглом зале на скамьях, амфитеатром возвышавшихся вокруг трибуны, сидели многочисленные представители всех союзных наций. Здесь можно было увидеть самые разнообразные военные формы. Помимо значительного числа сотрудников английского военного министерства, одетых в куртки цвета хаки, резко выделялась большая группа французских офицеров в голубовато-лазоревых мундирах. Недалеко от меня сидели неподвижные японцы, сумрачные сербы, итальянцы, бельгийцы.
Вскоре на трибуне появился известный английский политический деятель, министр военного снаряжения Ллойд-Джордж. Был он довольно высокого роста, строгий черный сюртук облегал его представительную фигуру. Длинные седеющие волосы еще более оттеняли моложавость розоватого лица. Говорил Ллойд-Джордж по-французски, спокойно, но с большим сдержанным чувством. Я прислушивался к каждому слову, надеясь теперь же узнать об отношении английского правительства к коренному для нас вопросу о надлежащей помощи русской армии.
Ллойд-Джордж обладал той благообразной внешностью и тем счастливым умением говорить, которые приносят неизменный успех как среди избирателей, так и в парламентских кругах. Его официальным приветствием и открылась конференция союзников в Лондоне 23 ноября 1915 года. Затем Ллойд-Джордж перешел к деловым вопросам.
— Англия никогда не предполагала вести войну по масштабу континентальных государств, — говорил он. — Первоначальным ее намерением было отправить во Францию экспедиционную армию всего в шесть дивизий.
Спокойно, не спеша Ллойд-Джордж отметил полный крах всех предположений о молниеносном характере войны и указал на колоссальные усилия английского правительства по увеличению своей армии с 200 тысяч до 2,5 миллиона человек, что удалось выполнить менее чем за год. Он обращал особое внимание на крайний недостаток различных предметов вооружения, вызвавший необходимость построить громадное количество новых военных заводов, а также перевести многие предприятия с гражданской продукции на военную.
— Снабжение вновь формируемых многочисленных частей, в особенности артиллерийских, — говорил Ллойд-Джордж, — всеми техническими средствами, притом сообразно новым, увеличенным нормам, значительно ограничивает возможность помощи нашим союзникам. Конференция должна заняться самым детальным изучением положения союзных стран. Каждый вопрос необходимо подвергнуть всесторонней проработке в специальных совещаниях отдельных фракций...
После Ллойд-Джорджа, наметившего порядок работ во фракциях, на трибуну быстрыми шагами взошел французский министр снабжения Альбер Тома, известный тем, что весьма легко променял свои социалистические идеи на кресло министра в буржуазном правительстве. Это был человек средних лет, в очках, довольно тучный, с толстым обрюзгшим краснощеким лицом, заросшим черной бородой. Несмотря на то что весь его облик не располагал как будто к подвижности и живости, говорил он очень быстро, с необыкновенным подъемом и пафосом. Слова сопровождал сильной жестикуляцией. Целые рулады красивых пышных фраз наполнили зал.
Альбер Тома говорил, что Франция готовилась ко всяким случайностям войны. Однако на деле оказалась громадная разница между ее приготовлениями и теми усилиями, которые ей приходится затрачивать в настоящее время. Французскому военному министерству удалось увеличить производительность заводов по изготовлению орудий полевой артиллерии в двенадцать раз, создать заново тяжелую артиллерию, добиться превосходства над Германией по числу аэропланов.
— Нам необходимо, — подчеркивал он, — еще более усилить все наши работы, так как неприятель не устает изыскивать и разрабатывать более совершенные технические средства войны. Помимо тяжелой артиллерии мощных калибров, сыгравшей громадную роль при разрушении бетонных укрытий бельгийских крепостей и приостановившей наше наступление в начале войны, помимо удушливых газов, впервые примененных против наших и английских войск на Ипре, в германской армии введены сейчас наряду со станковыми пулеметами более легкие — ручные. На одном из сбитых нами аэропланов найдена автоматическая винтовка новой системы, представляющая последнее достижение германской техники. Неприятель достиг максимума своих усилий; наша дальнейшая организация всех средств борьбы должна привести нас к победе...
Альбер Тома призывал к совершенно откровенному обмену мнений: каждая страна должна раскрыть свои карты, то есть осветить как сильные, так и слабые свои стороны. Желание скрыть свою неподготовленность к войне может повести к уменьшению размеров помощи, и, наоборот, желание более индустриальных стран приуменьшить производительность своих заводов также невыгодно отразится на общем деле всех союзников.
Для меня, как конструктора автоматического оружия, наибольший интерес представляли слова Альбера Тома о захвате немецкой автоматической винтовки. Неужели удалось получить ту винтовку, за которой я так тщетно гонялся перед войной во время секретных командировок, стараясь достать ее чертежи или хотя бы наиболее ответственные части? Неужели можно будет изучить ту систему, конструкцию которой я выявил лишь предположительно, опираясь, с одной стороны, на довольно туманные указания осведомителей, а с другой стороны, базируясь на изучении взятых изобретателем Маузером различных привилегий на автоматическое оружие?!
В перерыве между докладами адмирал Русин познакомил меня с Альбером Тома. Тот охотно согласился показать мне эту винтовку, когда я приеду во Францию. Винтовка тщательно хранилась за семью замками в Париже, в здании военного министерства.
Последовавшее затем выступление нашего представителя не внесло чего-либо нового. Адмирал Русин также отметил, что масштаб, напряженность и длительность военных действий превзошли всякие ожидания. Большая протяженность русского фронта по сравнению с французским и постоянные непрекращающиеся бои с противником, представляющие особенность борьбы на восточноевропейском театре, — все это чрезвычайно обострило недостатки в снабжении русской армии.
— Россия нуждается теперь во многих предметах снабжения, о предоставлении которых она и обращается с просьбой к своим союзникам, — закончил он свое сообщение.
Представитель Италии генерал Марафини был очень краток. Он просил только о трех вещах: во-первых, хлеба, во-вторых, хлеба и, в-третьих, также хлеба. Это выступление было вполне понятным. Ни одна страна, кроме Англии, не зависела так от подвоза хлебных продуктов, как Италия. Сообщение же с Россией, вывозившей раньше свое дешевое зерно через турецкие проливы, было закрыто ввиду военного времени и действия германских подводных лодок.
Выступлениями представителей главных держав Антанты закончилось пленарное заседание конференции.
 

Вопрос о винтовках
 

Первое наиболее важное для нас фракционное заседание происходило на следующий день в кабинете начальника особого отдела английского военного министерства по снабжению русской армии генерала Эллершау.
Около длинного стола собрались все члены фракции. Здесь, кроме меня и лейтенанта Н. Любомирова, служившего моим переводчиком, был и генерал Гермониус. Присутствовало также несколько непосредственных помощников Эллершау и два французских офицера.
Стояла глубокая осень, но верхние откидные рамы окон были открыты. Нас обвевал свежий воздух, чувствовалась близость моря. Удивительно моложавы, несмотря на седину, были лица английских офицеров. «Вот как прекрасно действуют на людей спорт и бодрящий, живительный воздух», — думал я.
Эллершау сообщил нам следующее. Ожидая приезда русской миссии, несколько задержавшейся из-за взрыва крейсера, он уже предпринял некоторые шаги. В частности, вошел в сношения с французским и итальянским военными министерствами по поводу помощи русской армии. И вопрос этот теперь можно считать окончательно решенным.
Французское правительство передает России 450 тысяч однозарядных винтовок Гра образца 1874 года и 105 тысяч винтовок системы Гра-Кропачека образца 1874-1885 годов с подствольным магазином на восемь патронов. От итальянского правительства мы получаем 400 тысяч винтовок системы Веттерли образца 1870-1887 годов с серединным магазином на четыре патрона.
Из новых систем стрелкового оружия союзники сочли возможным передать нам лишь 39 тысяч французских винтовок системы Лебеля образца 1886-1907 годов и 60 тысяч японских винтовок системы Арисака образца 1905 года; последние состояли на вооружении английского флота и уже заменялись новейшими винтовками Ли-Энфильда.
Мне пришлось обратить внимание фракции на большую разнокалиберщину и разнообразие качеств патронов для оружия, которое нам отпускалось. Но генерал Эллершау на это ответил, что, к его крайнему сожалению, нельзя осуществить другие мероприятия. А разрешение трудностей, связанных с разнообразием оружия, всецело зависит от организационных способностей русского военного министерства. Представитель французской армии подтвердил мнение своего английского коллеги и заявил, что военное министерство Франции не может передать ничего другого, кроме оружия старого образца и 39 тысяч более современных винтовок Лебеля.
Нам стало ясно, что это было твердо решено и согласовано с французским и итальянским военными министерствами. Ничего другого получить было нельзя.
Помимо трехлинейных винтовок, берданок, японских и трофейных австрийских экземпляров, мы получали теперь еще четыре новые системы. Ми одна армия ни в одной войне не имела на вооружении столь значительного числа разнокалиберных систем, сильно отличавшихся друг от друга по конструкции. В этом отношении русские войска до некоторой степени можно было бы сравнивать лишь с наскоро организованными частями Северных и Южных штатов Америки во время гражданской войны 1861-1865 годов. Соединенные Штаты не содержали тогда постоянной армии, война же выдвинула необходимость организовать и вооружить громадное количество людей. Пришлось обращаться, как и теперь русскому правительству, к любым поставщикам оружия, спешно закупать самые разнообразные системы, начиная от всякого старья вроде ударных гладкоствольных ружей и кончая последними новинками того времени — магазинными винтовками Спенсера. В этом смысле состояние царской армии было еще хуже: она не имела подобных новинок. Некоторые русские полки будут теперь иметь оружие с наибольшей дальностью стрельбы всего до 1500-2000 шагов, а другие — до 3200 шагов. У нас окажется богатейшая коллекция, весьма удобная для изучения истории винтовки, но не для ведения войны. Мы получим для армии системы, относящиеся к двум совершенно различным эпохам развития стрелкового оружия: одна часть будет представлять эпоху однозарядных четырехлинейных ружей, другая — эпоху магазинных малокалиберных винтовок.
Четырехлинейное однозарядное оружие было принято еще в 70-е годы прошлого столетия. Работы русских оружейников во главе с членом Артиллерийского комитета Горловым привели к тому, что русская армия получила винтовку Бердана образца 1870 года, являвшуюся наилучшей по тому времени системой. Из иностранных к ней ближе других подходили французская — Гра и германская — Маузера.
Другие системы, которые нам передавали союзники, были магазинные.
Опыт франко-прусской (1870-1871 годы) и русско-турецкой (1877-1878 годы) войн убедительно показал, что необходимо повысить скорострельность винтовок. Уже тогда войска стали окапываться, прятаться в земляных укрытиях и всячески применяться к местности. Все это заставляло вести более интенсивный огонь в те моменты, когда неприятель открывал себя. Техника нашла способ увеличить скорострельность оружия — появились магазинные винтовки. Первые их образцы применялись еще в войну 1861-1865 годов между Северными и Южными штатами Америки.
В 1869 году швейцарская армия — первая в Европе — вооружилась магазинной винтовкой системы Веттерли. В русско-турецкую войну 1877-1878 годов некоторые части турецкой кавалерии имели магазинные карабины Винчестера. В 1884 году Франция приняла переделанную из однозарядных винтовок магазинную систему Гра-Кропачека и т. д. В швейцарской и французской винтовках магазин находился под стволом. Наполнение его патронами (8-10) было очень несовершенным — патроны вкладывались по одному. Стрельбу выгоднее было вести однозарядным способом.
Итальянская винтовка Веттерли была также переделана из четырехлинейного однозарядного ружья. Она имела серединный магазин, заряжаемый из обоймы четырьмя патронами. Но эта обойма представляла собой «каменный век» в смысле конструкции современных пачек и обойм: изготовлялась она из двух деревянных пластинок, соединенных железной скрепой.
 

Уступки и компромиссы
 

При закупке оружия в Японии, как помнит читатель, нас постигла одна крупная неудача — японцы отпустили значительное количество винтовок, но без патронов. Теперь я очень опасался, как бы не повторилась подобная же история в Англии. Здесь этот вопрос был еще более сложным.
Обещанные винтовки четырехлинейного калибра были приняты на вооружение еще в то время, когда патроны снаряжались селитро-сероугольным дымным порохом. Нельзя было и подумать о том, чтобы передать ружья с такими патронами на передовые позиции. Клубы дыма, образующиеся при стрельбе таким порохом, обнаруживали бы войска и давали неприятелю хороший ориентир для пристрелки артиллерии. Из-за этих соображений даже наши берданки оставались только в далеких тылах на вооружении ополченских бригад, охранявших железные дороги, мосты и различные тыловые сооружения. Это оружие было негодным для непосредственных боевых действий.
Отсюда понятно, с какой тревогой я задал первый вопрос: о качестве отпускаемых патронов. Нам отпускалось на каждую винтовку по 375 патронов с бездымным порохом. Этого количества патронов могло хватить все же на семь-восемь месяцев войны, так как расход их для однозарядной винтовки можно считать меньшим, чем для магазинной.
Вопрос об отпуске патронов для итальянских винтовок Веттерли был также разрешен более или менее удовлетворительно: английское военное министерство обязалось заказать к этим винтовкам в Италии и Америке значительное количество патронов также с бездымным порохом.
Обсуждение различных заявок русского военного министерства быстро продвигалось вперед. Заседания происходили каждый день, причем мы собирались не только в течение дня, но и по вечерам, заканчивая работы иногда поздней ночью.
Я невольно сравнивал эти переговоры с теми, которые велись в Японии. Там мы неделями ожидали решений и не могли добиться ответа на самую невинную справку: японцы тут же окутывали ее туманом секретности. Английское военное министерство представляло в этом отношении полную противоположность. Оно немедленно решало все возбуждаемые нами вопросы. Приведу характерный пример. Нам необходимо было заказать в Англии станки для нового патронного завода с производительностью до 60 миллионов патронов в месяц. Заявление об этом я подал утром. Вечером на заседании военного совета оно уже было рассмотрено. А в час ночи ко мне приехал английский полковник, чтобы сообщить, что наша просьба удовлетворена. Он предложил мне выехать в семь часов утра на автомобиле на завод «Гринвуд и Бетли» и дать указания о необходимых для нас станках.
Мне было поставлено только одно ограничение: я не имел права заказывать сложное по конструкции, но зато и более совершенное оборудование. Даже на вновь строящихся английских заводах всюду устанавливались простейшие станки. Их можно было значительно быстрее изготовить и пустить производство в более ранние сроки. Я сам видел, что на новых заводах снарядка патронов проводилась вручную.
Другой характерной особенностью совещаний было очень детальное выяснение каждого вопроса. Представителей союзных армий, просивших министерство военного снаряжения о размещении каких-либо заказов на английских или французских заводах, подвергали буквально перекрестному допросу, чтобы иметь полное представление о деле. Решения по нашим заявкам, например, выносились лишь после того, как подробно обсуждались требования ставки, сведения о размещении заказов на заводах — отечественных, казенных, частных, а также иностранных, договорные сроки поставок, действительные сроки поступления и т. д. и т. п.
Английские и французские представители, являвшиеся непосредственными сотрудниками министерства снабжения, имели на руках все необходимые документы. Лица, прибывшие от них на конференцию, были не только полностью осведомлены обо всем, но и имели надлежащую подготовку. Все это составляло резкий контраст той беспечной импровизации, с какой была организована русская миссия. Я, например, не смог бы выполнить задания, если бы не захватил с собой по собственной инициативе необходимых документов, которые насильно забрал у моих товарищей.
Пришлось приложить особые старания, чтобы обеспечить подходящими патронами японские винтовки, весьма значительное количество которых лежало в наших складах. Одним из наиболее важных результатов конференции и было согласие английского военного министерства передать для нужд русской армии некоторую часть производительности английских патронных заводов. Однако при этом нашей миссии пришлось пойти на определенные уступки и компромиссы.
Англичане предложили изготовлять для нас не современные остроконечные пули, а прежние, тупые, а также принять диаметр патронного капсюля по образцу револьверного. Они предупредили, что первые партии патронов будут отсылаться без обойм.
Мне были очень хорошо известны огромные преимущества остроконечных патронов перед тупыми. Быстро промелькнули в памяти интересные опыты, которые мы вели еще десять лет тому назад. В конце 1905 года появились первые сведения о том, что в Германии для винтовок Маузера изготовлены остроконечные патроны. Немедленно были предприняты попытки достать новые образцы. В начале 1906 года наконец удалось приобрести их через нашу разведку. Мы берегли их, как величайшую драгоценность, как золото, — ведь нужно было произвести полное исследование всех свойств новых патронов. При стрельбе из германской винтовки обнаружилось, что остроконечный патрон повышал начальную скорость пули на 38%. Оказалось, что для этого понадобилось не только увеличить заряд, но и принять пулю более легкого веса. Но пуля малого веса быстрее теряет при полете свою скорость. Чтобы устранить этот недостаток, головной части пули была придана более острая форма, позволяющая лучше преодолевать сопротивление воздуха. Здесь оказалась полная аналогия с формой морских кораблей, в особенности миноносцев, торпед, а также с формой рыб. Бесчисленное количество опытов было произведено нами с пулями разнообразных форм и веса.
Новые остроконечные патроны к русской винтовке были приняты в 1908 году. Они обладали значительными преимуществами по сравнению с прежними, тупыми пулями: возросли боевые качества оружия — дальность его стрельбы, пробивная способность, отлогость траектории и в особенности дальность прямого выстрела. Последняя была увеличена с 280 до 425 метров. Появилась возможность поражать на этих расстояниях без перестановки прицела все цели высотой в четверть роста человека, иначе говоря, поражать лежащих стрелков.
Для японских винтовок, находившихся в русской армии, конечно, необходимо было заказать патроны нового, более совершенного образца. Но суровые обстоятельства заставили меня пойти на уступки.
В дальнейшем выяснилось, что процесс налаживания производства остроконечных патронов потребует более длительного времени. Англичане указывали на то, что они смогут сдавать патроны с тупой пулей на полтора месяца раньше, чем с острой. Наступил уже декабрь. До весны, когда начинаются обычно интенсивные военные действия, оставалось немного времени. Необходимо было хоть несколько ослабить к тому периоду оружейный голод в русской армии. Невольно пришлось согласиться.
Те же соображения вынудили нас принять и изменение диаметра капсюля. Возникало, правда, опасение, что увеличение диаметра может ослабить дно патрона, получится более тонкое кольцо металла между окружностью капсюльного гнезда и наружным обводом гильзы. Вследствие этого могло случиться, что капсюль будет держаться недостаточно прочно, а иногда даже выпадет после выстрела и открывания затвора в магазин. Поэтому я дал согласие на это изменение лишь условно. Пробная партия таких патронов должна была подвергнуться испытаниям в присутствии Гермониуса или его представителя. Лишь в зависимости от результатов испытаний можно было дать окончательное согласие на изготовление капсюля увеличенного диаметра.
Точно так же пришлось принять и третье предложение англичан — согласиться на отправку первых партий патронов без обойм. Выгоднее было все же иметь в войсках японские винтовки, хотя бы и с медленным заряжанием патронов по одному, наподобие однозарядных, нежели по-прежнему держать без дела в запасных батальонах безоружных людей.
При этих условиях англичане рассчитывали уже с марта 1916 года сдавать первоначально по 15 миллионов патронов, а к маю довести их производство до 45 миллионов в месяц. Это позволило бы использовать все имевшиеся в русской армии японские винтовки в количестве до 600 тысяч экземпляров.
Британское министерство военного снаряжения согласилось также приступить к спешному изготовлению станков для постройки нового патронного завода в России. Первую серию станков с ежемесячной производительностью в 20 миллионов патронов нам обещали сдать через шесть месяцев, вторую — через восемь и последнюю — через десять. Перевозка станков из Англии в Россию через Архангельск, оборудование завода и налаживание производства также должны были занять около восьми месяцев. Сроки очень большие. Раньше полутора лет мы не могли и думать о поставке патронов на фронт, да и то при самых благоприятных условиях. Но горький опыт научил уже многому. Никто не мог знать, когда окончится война. Она могла надолго затянуться. Нельзя было делать прежних ошибок. Ведь сколько получило нареканий Главное артиллерийское управление, отказавшееся в самом начале войны от постройки новых заводов с возможной сдачей оружия через два года!
На следующих заседаниях фракции обсуждались заказы для русской армии пулеметов и автоматических пистолетов. Английское правительство сочло возможным передать нам свои контракты на 22 тысячи станковых пулеметов Максима и Кольта и на 10 тысяч ручных пулеметов Льюиса. Все эти заказы, выполнявшиеся в Америке, были теперь не нужны Англии. Английские заводы уже снабжали свою армию достаточным количеством пулеметов системы Льюиса.
Наконец, английское министерство помогло нам заказать в Испании 100 тысяч автоматических пистолетов.
 

У английского короля
 

Рассмотрев вопросы об отпуске русской армии стрелкового оружия, наша фракция закончила первую часть работы. У моих товарищей, занятых в других фракциях, тоже довольно быстро продвинулись дела, — там обсуждались ходатайства Главного инженерного управления и Особой канцелярии министерства финансов об отпуске кредитов, а также вопросы морского ведомства, которые вел лично адмирал Русин. У меня оставались еще нерассмотренными наиболее важные заявки ГАУ об отпуске и заказе орудий и выстрелов к ним. Однако английское министерство военного снаряжения потребовало несколько дней для предварительного изучения вопроса о материальной части артиллерии. У меня наступил небольшой перерыв.
Так же как и в Японии, по приезде в Лондон нам необходимо было нанести несколько официальных визитов. Ввиду высокого положения, которое занимал адмирал Русин — начальник морского генерального штаба, — вскоре было назначено наше представление королю. Английский король согласно конституции являлся главой государства, но не имел никакой фактической власти. Вся законодательная власть принадлежит палатам лордов и общин. В глазах последней король олицетворяет единство огромной и разнокалиберной Британской империи, владения которой разбросаны по всем частям света. Имея в виду громадные земли своих владений, англичане с гордостью говорили, что над территорией Великобритании никогда не заходит солнце.
Виндзорский дворец, в котором принял нас король, находился в небольшом городке того же названия на берегу Темзы, в 30 километрах от Лондона. Мы быстро доехали до него на автомобилях. Замок состоял из двух громадных корпусов с высокой круглой башней между ними. О седой старине напомнили нам его стены. На месте теперешнего дворца еще в XI столетии Вильгельм Завоеватель — нормандский герцог, высадившийся в Англии и покоривший ее, — построил крепость, которая господствовала над окрестностями. Старое здание замка, частично сохранившееся до наших дней, представляет памятник XIV столетия. Виндзорский дворец знаменит своими художественными ценностями. В нем имелась богатейшая картинная галерея с произведениями Леонардо да Винчи, Микеланджело, Рубенса, Ван-Дейка, Гольбейна и других великих мастеров. Во дворце хранились редчайшие коллекции миниатюр, эмалей, оружия.
Нас ввели в один из приемных залов, стены которого были украшены картинами. Тотчас же к нам вышел король в сопровождении нескольких лиц из свиты. Какое громадное различие было между этим приемом и торжественным представлением японскому микадо! Практичные англичане упростили и ускорили выполнение необходимой формальности, чтобы она не была стеснительной ни для короля, ни для нас. «Владыка» Британской империи, так же как и его приближенные, был в обыкновенном штатском платье, держался скромно и естественно. Он пожал нам руки и запросто обратился к Русину, расспрашивая его о нуждах русской армии. Короля интересовали также подробности взрыва крейсера «Арлянц». Члены королевской свиты непринужденно беседовали с нами. Прием длился около пятнадцати минут. Потом король пожелал нам успеха и, поклонившись, удалился во внутренние апартаменты дворца.
На обратном пути наше внимание привлек раскошный парк, окружавший замок. Его длинные аллеи и искусственно вырытое озеро поражали красотой. Мы поднялись на высокую старинную круглую башню. Перед нами открылся прекрасный вид на парк, маленький городок и извивавшуюся Темзу...
Вспоминается мне также официальный обед в честь участников конференции, устроенный в одном из многочисленных лондонских клубов. Зал был богато убран тропическими растениями. Сотни гостей собрались здесь; кроме членов конференции приглашение получили многочисленные представители посольств союзных государств, работники английского военного и морского министерства, известные общественные деятели, члены парламента...
Длинные речи и короткие спичи следовали без конца. Все они были проникнуты патриотическим и воинственным духом. Ораторы выражали неизменную уверенность в победоносном исходе войны. Война до конца, война до победы! Нельзя падать духом и унывать от временных неудач! Силы Антанты неизмеримо выше сил немцев и их союзников! На стороне Антанты громадное превосходство в людских ресурсах и материальных возможностях. Важно выиграть только время! Таков был смысл всех речей.
 

В Бирмингеме
 

В перерывах между заседаниями конференции я успел посетить и ряд военных заводов. Моим спутником в этих поездках был назначенный военным министерством лейтенант Ф. Кэрби, отлично владевший русским и французским языками. Кэрби долгое время провел в России, служа в одной из одесских английских контор, занимавшихся экспортом зерна. Он с большой теплотой вспоминал о России и русском народе, называл нашу страну своей второй родиной.
Помню посещение Бирмингема, одного из наиболее важных промышленных городов Англии.
На вокзале было несколько десятков платформ. Здесь ежеминутно приходили и отходили поезда. Бросался в глаза озабоченный деловой вид прибывавших и отъезжающих пассажиров. Люди куда-то спешили и, видимо, дорожили каждой минутой.
Напряженным темпом шли работы и на оружейном заводе. Я не увидел ни одного медленно идущего инженера. Мальчики-скауты разносили приказания бегом. В огромных мастерских не было ни одного пустующего станка, не было свободного места. Кругом станки, станки, станки. В непрерывном движении находились подъемные машины, лифты, дековильки, перебрасывающие разработки и детали винтовок. На заводском стрельбище я наблюдал, как производятся испытания винтовок с помощью оптических прицелов, которые тут же насаживались на них. Непрерывной лентой в легких вагончиках выбрасывал завод готовые изделия для вооружения колоссальной армии...
Здесь было уже налажено массовое изготовление нового образца пулемета Льюиса, принятого в то время для английской армии взамен системы Максима. Здесь я впервые познакомился с конструкцией этого пулемета. Принцип его работы не представлял новизны: автоматическое действие достигалось за счет энергии пороховых газов, которые следуют при выстреле за пулей; часть этих газов отводилась через боковой канал в стволе и отбрасывала поршень, который действовал на затвор. Подобное же устройство было и у пулемета Гочкиса, принятого во Франции и Японии. Оригинальное нововведение представляли лишь дисковые, барабанные магазины на сорок шесть патронов и система охлаждения. Последняя состояла из алюминиевого радиатора, надетого на ствол и окруженного металлическим кожухом, суживающимся в передней части. Охлаждение радиатора осуществлялось с помощью сквозняка. Его создавал непрерывный поток свежего воздуха вдоль ребер радиатора. Поток этот возникал благодаря тому, что при выстреле пороховые газы втягивали воздух с противоположного конца радиатора.
Для русской армии было бы очень важно иметь на вооружении эти более простые и легкие пулеметы: пулемет Льюиса вместе с сошками весил всего 14,5 килограмма, а наш Максим со станком — около 60 килограммов.
Мне хотелось узнать, сколько операций нужно для изготовления нового пулемета; эти данные позволили бы сравнить систему Льюиса с Максимом в отношении простоты ее фабрикации. Ведь изготовление одного пулемета Максима требует 2448 операций и занимает 700 рабочих часов. Я обратился к лейтенанту Кэрби с просьбой узнать у сопровождавшего нас по заводу директора компании эти данные и одновременно расспросить о производительности завода по выпуску оружия.
Директор покраснел, сделал недовольное лицо и что-то буркнул в ответ. На возражение Кэрби он вновь ответил что-то недовольным тоном и быстро удалился.
О том, что ответил директор завода, я решился спросить переводчика только в поезде.
— Директор сказал, что не имеет права говорить о количестве сдаваемого оружия, — сообщил Кэрби.
— Но ведь он должен был получить телеграмму военного министерства, разрешающую показать мне завод?
— Телеграмму он получил. Однако в ней не было приказания сообщать вам какие-либо секретные сведения!..
А вот мы, русские, не умели хранить свои тайны, не придавали им особого значения. Вспомнился мне тогда эпизод из моей жизни, происшедший в 1912 году. Как-то я сообщил по телефону на Сестрорецкий оружейный завод В. А. Дегтяреву, работавшему вместе со мной над автоматической винтовкой, что не могу быть вечером, а приеду днем, во время обеденного перерыва на заводе.
Был знойный июльский полдень. Старые одноэтажные заводские здания с выбеленными стенами накалились от солнца. Василий Алексеевич ждал меня у дверей мастерской. Двери были заперты на обед, на них висел громадный замок, который был, вероятно, свидетелем всей истории русского оружия, начиная от изготовления кремневых ружей.
— У вас есть ключ? Как мы пройдем? — обратился я к Дегтяреву.
— Ключ у коменданта проходной будки, но нам он не нужен.
Мы прошли вдоль мастерской. Большие окна из-за жары были открыты настежь. Они находились у самой земли. Мы перешагнули через подоконник и оказались в мастерской, где изготовлялись новейшие секретные образцы оружия...
Громыхающий курьерский поезд на всех парах нес меня из Бирмингема в Лондон.
 

Мы знакомимся с Лондоном
 

Совещания конференции заканчивались. Только теперь у нас появилось немного свободного времени, чтобы осмотреть Лондон. Если в Японии в течение первых двух месяцев мы изнывали от безделья, безрезультатно ожидая ответа на наши ходатайства, то в Англии с первого же дня начались заседания, непрерывно продолжавшиеся до тех пор, пока не было закончено обсуждение подавляющей части вопросов.
Каково было мое первое впечатление от Лондона? Мне казалось, что этот город — столица всего мира. Поражали его грандиозные размеры, громадное число жителей, богатства, собранные сюда со всех концов земного шара.
В Лондоне и на его окраинах жило в те годы 7 миллионов человек. В городе было около 8 тысяч улиц, суммарная длина которых составляла примерно 5 тысяч километров. В Лондоне проживало огромное количество иностранцев, главным образом американцев, французов, немцев; во время войны часть населения Бельгии, захваченной германскими войсками, тоже устремилась в Лондон. На улицах очень часто слышалась французская речь. Нам рассказывали, что здесь было больше шотландцев, чем в столице Шотландии — Эдинбурге, больше ирландцев, чем в их столице — Дублине, больше евреев, чем во всей Палестине, больше католиков, чем в самом Риме...
Во время прогулок по городу на нас, как и на всех туристов, прежде всего произвел впечатление его общий облик, вид улиц, площадей с памятниками, архитектура домов, а также уличная толпа и громадное движение экипажей, трамваев, омнибусов.
Большинство зданий имело три-четыре этажа. Англичане не любители американских небоскребов. Дома их серые, мрачные, с невиданным количеством подъездов. В этом сказывался характер хозяев страны — их стремление к полной самостоятельности, изолированности, а главное, независимости от соседей. Каждая квартира поэтому имела отдельный ход с улицы. Ближе к окраинам дома были еще ниже. Часто попадались очень распространенные в то время двухэтажные коттеджи с оригинальными острыми крышами и отдельными садиками.
Особую красоту английских улиц составляли магазины. В витринах всегда с большим искусством подобраны товары. Это были целые выставки, которым лондонский обыватель придавал большое значение. 
В известные дни и часы, когда происходила смена выставленных образцов, например мужских и женских костюмов и платьев, мы видели толпы зрителей, собирающихся перед витринами, чтобы поглядеть на последние новинки. Выбор товаров в магазинах — колоссальный. Каждый мог найти здесь вещь по своему вкусу. Поразила нас и скорость, с которой происходила в больших магазинах процедура расплаты за купленные вещи. Обращаться в кассу не приходилось, деньги получал сам продавец; он отправлял их по пневматической трубе в центральную кассу, откуда через минуту возвращались квитанция и сдача. Магазины доставляли все закупки на дом, покупателям не нужно было об этом беспокоиться. Практичные англичане завели у себя изумительные порядки по обслуживанию населения. Магазины, расположенные в наиболее богатых центральных кварталах — Пикадилли, Риджент и Бондстрит, — показались нам образцовыми.
Ресторанов, кафе, баров попадалось очень много. Их усиленно посещали не только мужчины, но и женщины. Но пьяных я никогда не видел!
Обширных площадей в Лондоне мало. Самая большая — Трафальгар-сквер, возле которой находилось много правительственных учреждений, в том числе адмиралтейство, конногвардейские казармы и военное министерство. У ворот конногвардейских казарм на часах дежурил верховой. Уже давно во всех странах был уничтожен конный пост, но он остался в Англии, как символ любви к старинным обычаям.
Своими площадями Лондон не мог соперничать с Петроградом. Вспоминал я пустынную ширь нашей Дворцовой площади, окаймленную с одной стороны зданиями Главного штаба, а с другой — Зимнего дворца. А как прекрасна Александровская колонна и одиноко стоящий около нее часовой! Обычно это были седые старики, гренадеры в высокой медвежьей шапке, своей формой и обликом напоминавшей об эпохе борьбы и победах над Наполеоном, в честь которых была воздвигнута колонна.
Дворцовая площадь была свидетельницей чуть ли не всей истории русской регулярной армии, полки которой маршировали здесь стройными рядами, олицетворяя военную мощь Российской державы. Ни одна площадь в мире, а тем более Трафальгар-сквер, не может сравниться с ней ни по размерам, ни по оформлению. Ведь архитектурные сооружения создавали великие Растрелли и Росси...
На улицах Лондона — нескончаемая толпа прохожих, молчаливая, сосредоточенная, деловитая. Столь же большое движение и на мостовой. По некоторым улицам автомобили двигались непрерывной цепью, сплошь заполняя всю их ширину. Поразило нас и большое разнообразие средств транспорта. Здесь были автомобили самых различных марок, окрашенные в разные цвета вплоть до ярко-красного. Мчались громадные автомобильные фуры, велосипедисты, мотоциклетки и довольно странного вида конные экипажи с кучером, сидящим сзади и держащим вожжи над седоком (тоже дань старине!). Движение мгновенно замирало по знаку поднятой руки или палочки полисмена. Дисциплина уличного движения при невероятной тесноте просто изумляла. Ничего подобного в России тогда не было.
Англичане с гордостью говорили нам, что уже в шестидесятые годы прошлого столетия в Лондоне было метро. Несмотря на большую глубину Темзы, линию метро прорыли под рекой. Она соединила центр со всеми вокзалами. Войдя в первый раз в зал метро, я стал разглядывать плакаты, развешанные на стенах. Вдруг все поползло у меня перед глазами вверх. На секунду показалось, что я проваливаюсь в бездну. Я не знал, что зал являлся кабиной грандиозного лифта, опускающего пассажиров к перронам. Через несколько секунд я очутился перед линией подземной железной дороги. Ничего похожего на мраморное великолепие подземных станций нашего метро там, конечно, не было. Мрачные помещения, тусклый свет, спертый воздух, маленькие невзрачные вагончики, с грохотом бегающие по тоннелям, — вот что такое лондонское метро.
Жизнь города шла чрезвычайно напряженно. Омнибусы перевозили в течение года почти 510 миллионов человек, трамваи — 800 миллионов, местные железные дороги, расположенные в пределах города, — свыше 400 миллионов. В Лондон прибывало в день около 9 тысяч поездов. Почта отправляла ежегодно свыше миллиарда писем. Размах жизни этого города был колоссальный.
Посетили мы и лондонские парки, которые весьма украшали столицу. В сущности они представляли собой луга с редкими аллеями. Таков же был и известный Гайд-парк.
В парках много места занимали площадки для игры в футбол, теннис, крикет.
Пользуясь кратким досугом, мы успели осмотреть главные достопримечательности и памятники старины Лондона — Тауэр и Вестминстерское аббатство.
Тауэр был когда-то крепостью и замком первых британских королей, а затем стал тюрьмой для важных государственных преступников. Это замысловатое сооружение со множеством башен и построек, окруженное стенами и рвом, — старейшее здание английской столицы. Самая древняя его башня — Уат-Тауэр — была построена еще в 1078 году. Желая и тут сохранить аромат старины, англичане поставили у входа привратника в средневековой одежде.
В замке находились хранилище коронных драгоценностей и оружейный музей. Меня более всего заинтересовало собрание старинного оружия эпохи средних веков — доспехи рыцарей, их латы, шлемы, длинные копья, мечи, шпаги, луки, а также первые образцы огнестрельного оружия. Хотелось, конечно, подробно изучить эти немые свидетели прошлых войн, но, к сожалению, не было времени. Не только дни, но и часы нашего пребывания в Лондоне были считанными. Поэтому мы быстро переходили от одного экспоната к другому, ограничиваясь лишь беглым осмотром.
Поразило меня и хранилище королевских регалий и драгоценностей. В небольшой комнате в стеклянной круглой витрине лежали богатства на сотни миллионов рублей. Ни один человек не охранял этих сокровищ. Крупно написанное объявление извещало о том, что охрана сокровищ доверяется самим посетителям. Но нам объяснили, что при малейшей порче витрины раздается электрический сигнал в соседней комнате, а там постоянно дежурит внушительное количество полисменов.
Недалеко от Тауэра расположен грандиозный мост через Темзу, построенный в конце прошлого столетия. Мост этот разводят, когда проходят большие океанские суда. По концам моста вздымаются высокие башни старинной архитектуры. Необычайно красивый вид открылся нам с высоты башни: широкая Темза, запруженная различными судами, и необъятное пространство города.
Лондонский порт считался самым большим в мире. Пристани и доки были расположены здесь на протяжении 60 километров по обеим сторонам реки. Я посетил один из доков. Это был гигантский, огороженный каменными стенками бассейн, в который входили суда из Темзы через узкие ворота-шлюзы. Около доков высились многоэтажные склады. Сюда перегружали с пароходов товары при помощи подъемных кранов и целой армии рабочих-докеров. В этих складах сосредоточивались продукты, привезенные со всех концов земного шара: мешки с мукой и ящики с яйцами из России, чай из Китая, кофе из стран Южной Америки, апельсины из Испании, туши свинины из США, вино из Франции.
Вдоль набережной Темзы ютилось множество портовых кабачков. Из любопытства я зашел и заказал бокал пива. Здесь, оживленно беседуя, за элем и виски сидели представители всех наций мира. Кроме английских солдат в форме цвета хаки тут были желтолицые китайцы, малайцы, индусы, японцы... Английский солдат, сильно жестикулируя, рассказывал о боях на французском фронте. Коротенькая винтовка покоилась у его ног. С удовольствием отметил я, что винтовка была в брезентовом чехле с отличными кожаными ремнями — солдат сберегал свое оружие. Я долго сидел в углу, за маленьким столиком, наблюдая царившее вокруг оживление.
В один из воскресных дней мы побывали в Вестминстерском аббатстве, построенном еще в XIII веке. Его центральную часть занимал готический собор с усыпальницей королей и выдающихся деятелей Англии. Подавляющее впечатление произвело на меня величественное собрание памятников, поставленных в честь умерших предков, имена которых дороги для каждого англичанина. Мы останавливались у могил Ньютона, Стефенсона, Шекспира. По гробницам английских королей можно было проследить и вспомнить всю историю страны. В аббатстве покоился прах знаменитых государственных людей Британии, которые создали ее славу и величие: Питта, Канинга, Пальмерстона, Гладстона. Здесь же были погребены английские литераторы Мильтон, Теккерей, Диккенс, Спенсер...
Невольно вспомнился мне небольшой уголок на Волковом кладбище в Петрограде, так называемые «Литературные мостки». Здесь покоились Тургенев и Салтыков-Щедрин. А где нашли последний приют еще многие великие русские люди, создавшие славу нашей родине? Их могилы раскиданы по всей необъятной стране. Пушкин похоронен в Михайловском, Лермонтов — в Тарханах, Толстой — в Ясной Поляне, Гоголь — на Даниловском кладбище в Москве...
В Вестминстерском аббатстве с особым чувством остановился я у могилы Генриха Бессемера, гениального изобретателя, всемирно известного металлурга и родоначальника автоматического оружия. Шестьсот лет до Бессемера люди применяли огнестрельное оружие. Но лишь он первый предложил использовать силу взрываемого пороха не только для выбрасывания пули, но и для облегчения работы стрелка при перезаряжании. В 1854 году Бессемер предложил проект заряжаемого с казны орудия, затвор которого открывался после выстрела давлением пороховых газов. Техника того времени не позволила реализовать его блестящую идею. Понадобилось много лет, пока последователи Бессемера, оружейники-конструкторы, деятельно работавшие во всех государствах, и прежде всего Максим, воплотили его гениальную мысль в образцы пулеметов, автоматических винтовок и пистолетов...
Неподалеку от Вестминстерского аббатства расположен и парламент — грандиозное готическое здание, включающее 11 дворов и 1100 комнат. Здесь происходят заседания палат уже несколько веков. С того самого времени, когда королевскую власть ограничило собрание крупных духовных и светских феодалов вместе с представителями рыцарства и городов. Как и всюду в Англии, в парламенте сохранилось много старых обычаев. Нам рассказывали, что перед началом каждой сессии комендант в сопровождении стражи, одетой в средневековую форму, с фонарями в руках (несмотря на электричество!) обходит подвальные помещения, чтобы удостовериться, что там нет злоумышленников. Этот обычай был установлен еще три века назад, когда группа лиц, забравшихся в подвал, попыталась взорвать парламент во время заседаний. Особое должностное лицо парламента — спикер — до сих пор еще надевает перед заседанием парик, черный старинный костюм, башмаки и белые чулки. Он сидит в кресле, окруженном железной решеткой, в память тех давно прошедших времен, когда спикер, являвшийся ставленником короля, подвергался оскорблениям депутатов. Такой же парик и старинный костюм сохранились в качестве одеяния должностных лиц и в судах Англии.
Побывали мы также и в другом интересном уголке — в центре деловой, торговой и финансовой жизни Лондона — Сити. Здесь сосредоточены банки, конторы, бюро всевозможных акционерных компаний, агентств и других предприятий, руководящих делами не только Лондона и Англии, но и отдаленных колоний во всех частях мира. Сити — как бы отдельный город. Число одних служащих во всех его предприятиях в то время исчислялось громадной цифрой в 350 тысяч человек. Свыше миллиона людей ежедневно посещали Сити.
Во время нашего краткого пребывания в Лондоне стояла отличная осенняя погода. Климат там значительно мягче, чем в нашей северной столице. Температура как бы приспособлена для человеческого тела — нет ни резкой жары, ни особого холода. Темза никогда не замерзает. При нас выпал небольшой снег, но держался он всего два-три дня. Конечно, нам пришлось видеть знаменитые лондонские туманы. Но, на мой взгляд, они даже придавали своеобразную прелесть окружающим предметам, окутывая их легкой дымкой.
Начиная с 1915 года на Лондон стали совершать налеты немецкие дирижабли. Германское командование первоначально возлагало на них особые надежды, так как дирижабли могли брать с собой большое количество бомб. Но уже при нас в Лондоне принимали меры по светомаскировке.
В вечернее время город утопал во мраке. Уличные фонари не зажигались; горели только некоторые из них, расположенные на большом расстоянии один от другого. Но и они были прикрыты сверху особыми колпаками. Все окна закрывали темные драпировки. Затемнение громадного города было поставлено образцово.
Следует отметить, что налеты германских дирижаблей не представляли большой опасности. Значительные размеры этих воздушных кораблей и их сравнительно небольшая скорость позволяли английской зенитной артиллерии успешно бороться с ними.
Лондон делал первые шаги в противовоздушной обороне...
Наконец было назначено особое заседание, на котором разбирался вопрос об отпуске русской армии артиллерийских орудий и выстрелов к ним. При обсуждении этого важного вопроса на заседании присутствовал Ллойд-Джордж. Наша миссия находилась в полном составе. После продолжительного срока фракционных совещаний, где каждый из нас работал по своей специальности, мы опять оказались вместе...
Заседание открыл Ллойд-Джордж.
— Английскому правительству крайне трудно удовлетворить все пожелания русских союзников, — заявил он. — Английская армия перед войной почти не имела ни полевой тяжелой, ни осадной артиллерии. До сих пор этот недостаток еще не устранен. Мы можем уступить только небольшое количество орудий.
Далее Ллойд-Джордж сообщил, что тяжелые осадные гаубицы калибром в 280 миллиметров вообще нельзя заказать ни в Англии, ни в Америке.
— Исключительная храбрость и выносливость русских войск придали своеобразный характер операциям на восточном фронте, — говорил он далее. — Маневренные бои не прекращались ни в 1914, ни в 1915 годах. Движение в Восточную Пруссию, разгром австрийцев в Галиции, длительные сражения под Лодзью, зимнее движение в Карпаты, наконец, планомерный отход в 1915 году, при котором были расстроены все планы германского командования на окружение и разгром русских войск, — все это наглядно показывает, что русская армия в первую очередь нуждается в орудиях не осадной, а полевой артиллерии...
Замечу, что дело обстояло не совсем так. Уже с самого начала войны русское командование было крайне озабочено недостатком тяжелой артиллерии. Еще во время первых успехов — при движении в Восточной Пруссии к крепостям Кенигсбергу и Летцену и в особенности после разгрома австрийских войск на полях Галиции при осаде Перемышля и атаки Кракова — русская армия остро ощущала недостаток в осадных орудиях.
Военное министерство принимало всевозможные меры для создания осадных батарей. Нам приказали закупить тяжелые орудия в Японии. Быстрое взятие бельгийских, а также некоторых французских крепостей во время наступления немцев на Париж вызвало новое беспокойство в русской ставке за участь наших укрепленных районов, форты которых не имели достаточного количества современной дальнобойной артиллерии крупного калибра. А столь же быстрое падение первоклассной крепости Антверпен под ударами 42-сантиметровых германских и 30,5-сантиметровых австрийских гаубиц усилило эту тревогу русского командования. Дальнейший переход к позиционной войне выявил решающее значение тяжелой артиллерии при прорыве неприятельского фронта.
Английский министр согласился предоставить нам заказ лишь на осадные орудия меньших калибров — 203-миллиметровые и 152-миллиметровые гаубицы. Но для быстроты выполнения заказа американский завод Мидваль, изготовлявший такие орудия для английской армии, ставил непременное условие: заказ должен выполняться по английским, а не по русским чертежам. Несмотря на то что английский образец 203-миллиметровой гаубицы был хуже русского по подвижности, нам пришлось пойти на это требование.
В итоге этого совещания англичане согласились предоставить нам 300 полевых гаубиц со всей материальной частью и необходимым количеством снарядов.
Последние заседания были посвящены обсуждению заказов на самые разнообразные предметы и материалы: стереотрубы, порох, взрывчатые вещества, ртуть, хлопковый материал, ручные гранаты, различные инструменты для заводов и т. п.

Англия вооружается
 

Весь хозяйственный организм Великобритании бешено работал на войну. Шла полным ходом организация так называемой «китченеровской армии». Вновь образованные дивизии, богато снабженные всеми новейшими техническими средствами, постепенно отправлялись во Францию, на фронт. Приток добровольцев пока был еще очень значительным, в людях недостатка нет. Исключительно энергичную деятельность развивало министерство военного снаряжения, чтобы снабдить войска всем необходимым. «Судьба войны зависит от наших мероприятий по увеличение количества всех технических средств войны», гласила надпись на одном из попавшихся нам заводских плакатов. Военная пропаганда была поставлена в широчайших размерах. Здесь использовались все средства: газеты и журналы, плакаты и листовки, публичные доклады, патриотические манифестации, кино, театр...
Согласно декрету о защите государства, обнародованному еще в самом начале войны, правительство получило право использовать любой завод, любую фабрику и мастерскую для производства предметов военного снаряжения. Появилась возможность контролировать деятельность всех предприятий, перевозить станки и машины с одного завода на другой, аннулировать заказы, препятствовавшие энергичному развитию производства. 11 тысяч фабрик занимались изготовлением предметов обороны. Ни один завод, ни одна мастерская, ни один станок не должны были пропасть в деле общих усилий, направленных к единой цели — победе. Промышленные возможности Англии были колоссальны, она обладала крупнейшими в мире машиностроительными заводами, имеющими громадное значение для развития всех видов производства.
Новые заводы росли как грибы после обильного дождя. Мне часто приходилось видеть строящиеся всюду здания. Производство нередко открывалось во временных помещениях. С большим интересом осматривал я эти наскоро сооруженные одноэтажные мастерские. Возводились лишь стропила и настилались полы, а стены и крыши заменялись громадными гофрированными железными листами, которые прислоняли прямо к стропилам. Окна проделывались лишь в крышах. Устанавливались станки, проводилась трансмиссия, электрическое освещение — и цех уже готов. Таковы, например, были мастерские для изготовления винтовочных патронов, сооруженные за два месяца. Это позволило англичанам ко второму году войны увеличить выпуск патронов в 14 раз! Ко времени нашего приезда английские патронные заводы и мастерские давали до 140 миллионов патронов в месяц. 
Кроме прежних четырех арсеналов в Вульвиче, Уолтем-Аббей, Энфильд-Лок и Фарнборо работало уже 73 новых завода, занимавшихся производством снарядов под контролем министерства военного снаряжения. Часть из них делала снаряды для легких орудий, остальные выпускали снаряды для тяжелой артиллерии, окопных мортир, бомбометов и минометов. Были построены 8 отдельных снаряжательных мастерских, где снарядные стаканы начиняли взрывчатым веществом, шрапнельными пулями, где ввертывали дистанционные трубки или взрыватели и т. п. Два завода занимались исключительно тем, что снабжали все предприятия, изготовляющие снаряды, необходимыми калибрами для соблюдения однообразия и точности изделий.
Большое впечатление произвел на меня вновь построенный снарядный завод в Лидсе. Он занимал площадь величиной с добрый уездный город в старой России. В дни, когда обнаружился катастрофический недостаток снарядов, все механические предприятия Лидса объединились в одно промышленное общество и совместными силами в необычайно короткий срок соорудили этот грандиозный город. Человек, входивший в эти залитые светом мастерские, видел нескончаемые ряды станков, валы трансмиссий и массу рабочих (главным образом работниц), одетых в синие и черные халаты.
Так же как и в России, главное затруднение было не в штамповке и обточке снарядных стаканов, а в изготовлении взрывчатых веществ. С самого начала войны Англия обеспечила себя контрактами с наиболее сильными американскими заводами. Ко времени нашего приезда и в самой Англии уже функционировало несколько вновь построенных фабрик взрывчатых веществ, между которыми особенно выделялся своими колоссальными размерами завод в Олдбери, изготовлявший тринитротолуол.
В огромных масштабах было развито в Англии производство пулеметов. В этом отношении ни одно государство не могло с ней равняться. Помимо всемирно известной фирмы Виккерса, где в 90-х годах прошлого столетия работал первый изобретатель пулеметов Хирам Максим, это оружие изготовлялось еще на заводе в Энфильде. Кроме того, были построены и расширены заводы в Эрите и Крейфорде, заново организовалось производство пулеметов Льюиса в Бирмингеме, был основан новый завод в Ковентри, получивший заказ на изготовление пулеметов Гочкиса, которыми вооружали впоследствии английские танки. О насыщенности этим оружием английской армии может свидетельствовать хотя бы такой эпизод. Нам рассказали, что в начале войны английское военное министерство стремилось довести количество пулеметов с 2 до 4 на батальон. Но вновь назначенный министр военного снаряжения Ллойд-Джордж, считая такую норму недостаточной, в шутку сказал: «Возьмите максимум в 4 пулемета, возведите его в квадрат, умножьте результат на два, а произведение снова умножьте на два — на счастье...»
Громадное внимание здесь обращали на различные военные изобретения. В первые дни войны к ним в Англии было примерно такое же отношение, как и в России. Рассчитывали, что война будет молниеносной и потому техническими новинками не удастся воспользоваться. Но суровая действительность показала, как ошибочны были такие взгляды, и от них пришлось вскоре отказаться. Ведь надо было опередить противника в выпуске новых видов оружия и военной техники.
Нам показали новинку — миномет Стокса. Изобретатель имел свой собственный завод по изготовлению сельскохозяйственных машин. Он не только разработал проект нового оружия, отличавшегося исключительной простотой устройства, но и предложил свои мастерские для скорейшего его производства. Миномет представлял собой простую трубу, поставленную наклонно на треноге. Сверху в канал опускалась бомба, капсюль которой взрывался о боек ударника, находившегося на дне трубы. Во время нашего пребывания в Англии выпуск этих минометов шел уже полным ходом.
Генерал Гермониус хорошо знал благодаря своим связям в английском министерстве о новых работах. Он рассказал нам и об изготовлении опытного «сухопутного крейсера». Так назывался в то время танк, это замечательное изобретение английской индустрии, открывшее новую эпоху в развитии военной техники. Предшественником танка был опытный гусеничный трактор, к которому приспосабливали специальный механизм для резки проволочных заграждений. Через два месяца после объявления войны полковник Свентон предложил проект танка — забронированный гусеничный трактор, вооруженный пулеметом; он мог преодолевать рвы и окопы. Опытный образец изготовляло морское министерство по инициативе первого лорда адмиралтейства Черчилля. Нам не удалось осмотреть это важное изобретение — в то время оно еще не было закончено. Первоначальные испытания танка проводились в феврале 1916 года, и лишь в сентябре того же года первые 50 экземпляров были отправлены во Францию.
Английское министерство решило продемонстрировать нам действие огнеметов, которые выбрасывали на расстояние 10-15 метров горящую струю, сжигавшую все на своем пути. Однако демонстрация оказалась неудачной: несколько человек, обслуживавших огнемет, вследствие преждевременного выпуска струи получили ожоги. Их в тяжелом состоянии увезли с испытаний.
Объяснили нам и устройство новой автоматической винтовки Фаркара-Хилл с магазином на 50 патронов, сконструированной на принципе отвода пороховых газов. Этими автоматами предполагалось вооружить моторные лодки, действующие у побережья. Затем мы ознакомились с новейшими образцами ружейных гранат, перископов, осветительных пистолетов, ракет и т. п. У нас прямо глаза разбегались при виде этого изобилия.
 

Армия тыла
 

Посещая промышленные центры Англии, я присматривался и к жизни тамошних рабочих. Мне пришлось побывать и в заводских поселках, и в клубах во время различных собраний и празднеств. Здесь я столкнулся с той самой английской рабочей аристократией, о которой так много писали и говорили повсюду.
Я видел уже немолодых солидных мужчин в хорошей и чистой одежде: ладно скроенный пиджак, жилет, тщательно выутюженные брюки; на голове у многих фетровая шляпа, на ногах — добротные ботинки. И непременно свежая сорочка и галстук. Это — английские квалифицированные рабочие, которым хорошо платит хозяин и которые поэтому «уважают» своего хозяина. Жены и дочери таких рабочих носили красивые платья и большие шляпы. Сначала я принимал их за небогатых буржуа и был весьма удивлен, когда мне сказали, что это рабочие. Какой резкий контраст представляли они по сравнению с трудовым людом царской России!
Однако большинство английских трудящихся жили в нужде и особенно страдали от скверных жилищных условий. В промышленных центрах Англии скоплялось огромное количество рабочего населения. Это вызывало острый жилищный кризис. А во время войны, в связи со строительством все новых и новых заводов, он принял еще более тяжелые формы. Однажды я посетил рабочий поселок. Наружный вид домов производил довольно хорошее впечатление — небольшие чистые здания. Совсем иное было внутри. Маленькие, тесные комнаты были переполнены жильцами. Сплошь и рядом в такой комнатушке жило по 4-5 человек. Это неизбежно порождало антисанитарные условия — отсутствие должной чистоты и порядка, спертый воздух и, наверное, быстрое распространение болезней.
А в восточной части Лондона мы видели особые кварталы, вернее, целый городок, где ютятся безработные, нищие и рабочая беднота — главным образом неквалифицированные докеры, грузчики, возчики. Эти кварталы производили угнетающее впечатление своей бедностью: узкие, грязные, кривые улочки, низкие старые дома с подслеповатыми окнами.
Борьба рабочих с предпринимателями за лучшие жизненные условия выражалась в образовании «лиг защиты квартирантов».
Когда мы приехали в Англию, между предпринимателями и рабочими был уже установлен так называемый «промышленный мир». Вожди английских профсоюзов (тред-юнионов) заявили, что во время войны будут всецело поддерживать правительство в его борьбе с Германией. Стачки, так часто возникавшие в 1913 и 1914 годах, стали теперь редким явлением.
Ллойд-Джордж внес в парламент проект закона о работах на военных предприятиях. Основы этого закона вырабатывались на совместных заседаниях предпринимателей с вождями тред-юнионов. Рабочих лишали права забастовок. Взамен этого правительство обязывалось контролировать размер прибылей заводчиков, ограничив их довоенной нормой. Этот закон должен был успокоить рабочие массы. Он имел в своем основании тот же предупредительный характер, которым всегда отличалось английское социальное законодательство. Оно неизменно стремилось не столько облегчить труд, сколько предотвратить опасность появления далеко идущих требований рабочих.
Перед английским правительством стояла и другая важная проблема: укомплектование достаточным количеством рабочих вновь построенных и расширенных военных заводов. Как и в России, здесь перестали призывать квалифицированных рабочих в армию. Но надо было еще вернуть тех, кого взяли в войска. А сделать это было чрезвычайно трудно. Из четверти миллиона рабочих металлообрабатывающей промышленности, ушедших в армию, вернуть удалось всего около 5 тысяч человек. Даже хлопоты Ллойд-Джорджа в этом смысле не принесли особых успехов. Об этом свидетельствовала и его речь, напечатанная при нас в газетах. «Мы пытаемся вернуть людей из армии. Это то же, что пробиться через проволочные заграждения без тяжелой артиллерии, — говорил он. — Люди, квалифицированные в каком-нибудь одном деле, остаются квалифицированными и в другом. Они являются полезными и в окопах, и никто не хочет их лишиться. Поэтому каждый военный начальник сопротивляется уходу хороших толковых рабочих...»
Чтобы как-нибудь уменьшить недостаток рабочих рук, пришлось использовать в широких размерах женский труд. В Лондоне мы были свидетелями такой демонстрации. Тысячи женщин шли по улицам, сопровождая свою делегацию; она направлялась в министерство военного снаряжения для переговоров об условиях женского труда на предприятиях оборонной промышленности. Как это ни было странным, делегацию возглавляли суфражистки — деятельницы женского движения по борьбе с правительством за избирательные права женщин. Теперь, во время войны с Германией, они шли помогать тому же правительству в усилении работ по обороне... Число женщин, работавших на заводах, было в то время огромным.
Война требовала колоссального количества поставляемого на фронт военного снаряжения. Успешная деятельность предприятий зависела в большой степени и от положения рабочих. Все, что мы видели во время пребывания в Англии, и все, что рассказывали нам о мероприятиях военного министерства, показывало, какое огромное значение придавалось тогда рабочему вопросу. Английское правительство прекрасно понимало, что для ведения современной технической войны рабочая армия в тылу была не менее важной, чем армия на фронте.
 

Перед отъездом
 

Визит в Англию, конечно, не обошелся без представления фельдмаршалу Китченеру, занимавшему в то время пост военного министра. Мы хорошо знали, как он ответил в самом начале войны на вопрос, когда можно ожидать ее окончания. Это был единственный из английских военных деятелей, занимавших ответственные посты, который сразу определил затяжной характер империалистической бойни. «Когда окончится война, — сказал он, — я не знаю, но она начнется только в 1916 году». Этими словами Китченер, видимо, хотел подчеркнуть, что намеченные английским военным министерством мероприятия по увеличению армии будут закончены лишь через два года.
Войдя в кабинет фельдмаршала, мы увидели высокого, худощавого, стройного человека с суровым и решительным лицом.
Китченер молча выслушал заявление адмирала Русина о пожеланиях русского правительства. Он не любил тратить время на излишние разговоры. Обменявшись несколькими фразами с чинами английского военного министерства, фельдмаршал сказал генералу Эллершау: «Все это должно быть сделано».
В 1916 году Китченер и Эллершау трагически погибли во время поездки в Россию. Крейсер «Гемпшир», на котором они находились, пошел ко дну от взрыва в море. Из всей команды спаслись лишь два матроса, подобранные со спасательного плота. Они рассказали, что в последние минуты видели фельдмаршала Китченера на гибнущем, заливаемом волнами корабле. Он спокойно стоял на капитанском мостике, скрестив на груди руки. Возможно, что матросы и несколько приукрасили свой рассказ. Но нарисованный ими образ смелого, волевого человека соответствовал тому, что мы знали о Китченере.
Обстоятельства, при которых погиб английский министр, были весьма загадочными. День его отъезда держали в строгом секрете. Как могли немцы узнать о выходе крейсера? Это указывало на существование сильной шпионской организации.
Вообще во время первой мировой империалистической войны, помимо открытой борьбы на полях сражений, шла еще сложная невидимая борьба. С этим фактом нам приходилось считаться и быть все время начеку. Для примера приведу следующий эпизод, происшедший со мной в Англии. Вернувшись как-то после поездки на заводы и открыв свой номер, я увидел посреди комнаты мой распоротый чемодан. Чья-то рука переворошила в нем все вещи. Я кинулся к шкафу, где были спрятаны секретные документы. Они, к счастью, оказались на месте. Денег в чемодане я не держал, и похититель взял лишь мои ордена. Думаю, что это было сделано только для вида.
Не знаю, кто и как мог узнать, что я привез с собой большое количество документов, которые касались снабжения русской армии, но непрошеные гости побывали только в моем номере. Правда, мне повезло. В день приезда в гостиницу я решил получше припрятать все бумаги. И выбрал для этого громадный старинный шкаф, в котором было около ста выдвижных ящиков. Взобравшись на стул, я рассовал документы по самым верхним ящикам, а шкаф запер на ключ, который постоянно носил с собой. Только это и спасло от пропажи секретные бумаги.
Я заявил об этом случае. Администрация усилила надзор за помещениями, в которых находилась русская миссия. Но кто мог забраться в номер? Этот вопрос не давал мне покоя. Мелькала мысль, что сама английская разведка решила проверить по документам правильность сообщаемых мной на конференции данных. Но английской разведке не было никакого смысла вспарывать чемодан. Зная, куда я уезжаю и когда должен вернуться обратно, разведка не спеша могла открыть обыкновенный замок чемодана и осмотреть его, не возбуждая подозрений. Стало быть, у меня шарили германские шпионы. Боясь моего прихода, они впопыхах вспороли чемодан.
Мы собирались уже выезжать домой, когда адмирал Русин получил срочную телеграмму от военного министра. Генерал Поливанов предлагал ему выехать со всей миссией во Францию, чтобы ознакомиться с некоторыми делами по снабжению русской армии. Кроме того, мне и полковнику Кельчевскому предписывалось посетить передовые позиции на англо-французском фронте. Для русского военного министерства было важно иметь не только сведения о результатах конференции и о нашем пребывании в Англии, но также и о положении английских и французских войск. Это давало возможность судить о действительной технической мощи армий союзников России. Только пребывание в окопах могло показать мне, насколько богато снабжены их войска различным оружием и правы ли они в своем слишком расчетливом отношении к нуждам русской армии.
До выезда из Лондона оставалось несколько дней. Как-то мы с Ф. Кэрби проходили через Трафальгар-сквер. Здесь стоял величественный памятник адмиралу Нельсону, погибшему в 1805 году в Трафальгарском сражении. В этом бою английский флот под командованием Нельсона разбил и почти полностью уничтожил французскую и испанскую соединенные эскадры. Эта победа окончательно разрушила планы Наполеона, стремившегося высадить на Британские острова громадный десант. Нельсон спас Англию от страшной опасности. Хорошо известен его исторический приказ перед боем: «Англия ожидает, что каждый исполнит свой долг».
Теперь этот исторический эпизод был использован для агитации. У памятника Нельсону производилась запись добровольцев в действующую армию. На домах прилегающих улиц и на особо воздвигнутых столбах пестрели многочисленные плакаты, призывавшие жителей вступать в войска. Один из плакатов показывал Трафальгарскую битву. Сбоку был изображен однорукий адмирал Нельсон. Надпись гласила: «Англия ждет, исполните ли вы ваш долг в настоящее время?»
На других плакатах были нарисованы английские солдаты, устремившиеся на врага с примкнутыми к винтовкам штыками. Надписи призывали: «Решайся — вступай в войска! Сюда, братцы, сюда, вы здесь нужны! Стой, кто идет? Если друг, то немедленно вступай в армию помогать своим братьям». Под плакатом, изображавшим отряд марширующих английских войск, окруженный наблюдающей толпой, стояла надпись: «Не стой в толпе и не глазей, ты нужен на фронте! Запишись сегодня же в солдаты!»
В окнах многих домов висели особые почетные удостоверения, данные городским муниципалитетом тем семьям, члены которых уже сражались на фронте. Военные оркестры играли бравурные марши и национальные песни. Во время перерывов выступали с речами выдающиеся общественные деятели.
Каждого прибывавшего в те дни в Англию поражал исключительный размах всех приготовлений и мероприятий по созданию грандиозной армии и по ее вооружению первоклассной техникой.
Англия вооружается — вся страна живет этой идеей, вся страна сосредоточила свои силы и стремления для достижения победы.
Я не мог не поделиться мыслями с моим спутником.
— Вы правы, — ответил Кэрби. — При колоссальном размахе наших усилий, при исключительном темпе наших работ мы можем быть спокойными за конечный результат войны. Нам не страшны первоначальные неудачи. Наши безуспешные пока попытки продвинуться на французском фронте, неудача дарданелльской экспедиции, неблагоприятное для нас положение в Месопотамии — все это мы рассматриваем как временную ситуацию, которая нисколько не вызывает паники. Англию с ее мощью не так-то легко повалить! Все, что вы видите кругом, должно в вас вселить непоколебимую уверенность в нашей победе.
Кэрби был прав. Все, что мы видели кругом, рождало такую уверенность. С этим чувством я и покинул Англию...
В Фолькстоуне мы сели на пассажирский пароход, совершавший рейсы через Ла-Манш, и двинулись к берегам Франции. Пароход был переполнен английскими солдатами и офицерами, возвращавшимися в свои части, на фронт. Шли мы под охраной миноносцев.
Облокотясь на поручни, я жадно всматривался в туманную даль. Там была Франция. Что предстоит впереди? Какие встречи и события ожидают меня на западном фронте?

На французской земле
Новые встречи
 

Пароход подошел к пристани. По спущенному трапу мы сошли на берег. Батальон французских солдат в лазорево-голубой форме и стальных шлемах взял на караул. Грянул оркестр. Мы поспешили перейти на железнодорожную станцию. Овации публики не прекращались — сказывалась экспансивность французов. До вагона нас провожала толпа; мало того, когда поезд тронулся, люди долго бежали рядом с вагоном, махая платками и оглашая воздух криками: «Да здравствует Россия!» Бросалось в глаза отсутствие мужчин: они были на фронте. Сердечную встречу нам оказали женщины, дети, старики, инвалиды...
Поезд мчался в Париж. Новая страна, новые пейзажи, иная жизнь окружали нас. Но в памяти еще были свежи незабываемые картины Англии. Мощные промышленные предприятия, огромный Лондон, полный кипучей деятельности, мужественный английский народ, готовый на любые жертвы ради победы над врагом...
«Что ожидает нас во Франции?» — спрашивал я себя и с жадным любопытством глядел в окно вагона.
В Париже нам отвели помещения в гостинице «Грильон», считавшейся одной из лучших. Располагалась она в самом центре города, на площади Согласия.
Как и всюду, нам предстояли визиты, заседания, представления... В тот же вечер состоялась встреча с нашим военным агентом полковником Игнатьевым (впоследствии генерал Советской Армии, автор мемуаров «Пятьдесят лет в строю»). Он хорошо знал промышленные возможности Франции во время войны и оказывал немалые услуги русской армии. Полковник Игнатьев рассказал о ходе поставок различных предметов вооружения. Значительные партии французских винтовок системы Гра и Гра-Кропачек к нашему приезду в Париж были собраны в порты и погружены на суда; некоторая часть их уже была отправлена в Россию через Архангельск.
На другой день нас представили военному губернатору Парижа генералу Галлиени. Мы с интересом ожидали этой встречи: Галлиени был одним из главных героев знаменитой битвы на Марне. Перед нами сидел очень худой старик высокого роста, с растрепанными усами, в пенсне, по-видимому, больной; изрытое морщинами лицо свидетельствовало о весьма преклонных годах. Бросался в глаза контраст между хилой внешностью генерала и кипучей энергией, которая жила в его старом теле. Галлиени не принадлежал к числу тех боевых генералов, которые лихо скачут перед войсками и увлекают их личным примером. Это был вдумчивый кабинетный работник, обладавший исключительными военными способностями и быстро оценивавший обстановку. Он умел энергично проводить в жизнь самые сложные мероприятия.
Затем мы посетили главнокомандующего французской армии генерала Жоффра. Его главная квартира находилась в небольшом городке Шантильи, близ Парижа.
По дороге нам встречались остатки окопов и проволочных заграждений, разрушенные строения, сожженные дома с торчащими кирпичными трубами, солдатские могилы. То были следы сражения на Марне. Несмотря на то что со времени боев прошло более года, никто не восстанавливал разрушенные дома. Жители покинули их. Война продолжалась. И у населения, видимо, не было уверенности, что немцев навсегда прогнали из этих мест.
Город Шантильи издавна был резиденцией французских королей. Дворец изящной архитектуры и тенистые парки красиво отражались в озере.
До войны Шантильи прославился скаковыми конюшнями и скачками, происходившими на близлежащем ипподроме. Теперь этот маленький тихий городок заполняли многочисленные штабы французской армии, а также состоящие при Жоффре представители и военные агенты всех союзных государств. На завтраке в Шантильи нас поразила смесь «одежд и лиц, племен, наречий, состояний».
Жоффр принял нас в рабочем кабинете. Это был полный старик с моложавым лицом и большими задумчивыми глазами.
После того как французская армия потерпела поражение в пограничном сражении, Жоффр принял ответственное и тяжелое решение: отступать от границ вплоть до Парижа, чтобы иметь возможность перегруппировать и уплотнить свои силы. И отступление французов окончилось их блестящей победой. Немецкий план захвата Парижа провалился.
Во время нашего пребывания во Франции план дальнейших действий, выработанный Жоффром, сводился к организации специальной резервной армии, которая могла бы парировать прорыв немцев на любом участке, и к подготовке решительного наступления. Французы построили по всему фронту несколько рядов укрепленных полос. Они провели вдоль фронта четыре параллельные железнодорожные линии, чтобы можно было быстро перебрасывать войска к месту прорыва. С той же целью по приказанию Жоффра в каждой армии организовали автомобильный отряд, способный одновременно перебросить бригаду пехоты, а в каждой группе армии — такой же отряд для переброски пехотной дивизии. Жоффр внимательно выслушал наши пожелания, но не стал вдаваться в их обсуждение. Он, вероятно, считал, что такие вопросы должен разрешать министр снабжения. Это, конечно, было правильно. Он указал лишь на крайний недостаток людских ресурсов во Франции.
При небольшом сравнительно населении Франции (около 40 миллионов) количество мобилизованных составляло весьма солидный процент: в армию была призвана пятая часть всего населения. Укажу для сравнения, что в России, например, было мобилизовано только 9,4 процента. Французы не случайно усиленно вербовали африканские цветные войска. Кроме того, по настоянию французского правительства в 1916 году на западный фронт было послано несколько русских стрелковых бригад.
В ставке генерала Жоффра нам удалось получить некоторые сведения об армии союзников, сосредоточенной на западном театре действий. Здесь находились в то время 11 армий и отдельный Лотарингский отряд — всего более трех с половиной миллионов человек. По национальностям это огромное войско разбивалось так: 2,5 миллиона французов, 1 миллион англичан и 110 тысяч бельгийцев.
Я, конечно, поинтересовался и новыми формированиями. Это помогло бы выяснить, для каких целей предназначаются изготовляемые на французских оружейных заводах винтовки. Нам сообщили, что в четырех пунктах Франции формируются еще 13 дивизий. Я сразу прикинул, что для этих формирований могло потребоваться около 130 тысяч винтовок, если считать по 10 тысяч штыков в дивизии.
Производительность французских заводов в то время составляла примерно 100 тысяч винтовок в месяц. Получалось, что для новых формирований не потребуется вся производственная мощность французских заводов. Эти цифры запечатлелись в моей памяти. Они означали, что французское правительство имело полную возможность помочь русской армии винтовками.
Фронт союзников тянулся на 700 километров — от моря до границ Швейцарии. Общее количество дивизий мы знали. Поэтому нетрудно было подсчитать, что на один километр фронта приходилось в среднем по 2500 штыков. Когда я уезжал с русского фронта в сентябре 1915 года, там было иное положение. Наши войска, разбросанные на протяжении 1400 километров, насчитывали в то время всего около 800 тысяч штыков. Это составляло около 600 штыков на километр фронта.
Очень большая насыщенность фронта войсками позволяла англичанам и французам на каждую дивизию, стоящую в первой линии, держать вторую на отдыхе. Смена происходила через две недели. Все четыре полка дивизии, находившейся в первой линии, назначались в окопы. Однако в полках была еще установлена смена батальонов: первый батальон находился в окопах четыре-пять дней, второй размещался в убежищах, а третий отводился на то же число дней на более далекое расстояние от линии огня.
Таким образом, английские и французские солдаты подвергались непосредственной опасности всего четыре-пять дней в месяц, исключая, конечно, время интенсивных боев. Между тем на русском фронте ввиду недостатка войск все части, за самым редким исключением, стояли в первой линии. В резерв отводили лишь сильно потрепанные полки для нового формирования или доукомплектования.
Французская и английская промышленность уже справилась с новыми задачами, определившимися опытом одного года войны. Армия союзников располагала достаточным количеством артиллерии всех типов, вплоть до тяжелых и осадных орудий. Каждый французский корпус имел 120 легких орудий и 40 тяжелых. Англичане придавали своим корпусам по 198 легких и 20 тяжелых орудий. Кроме того, каждый пехотный полк имел свою собственную полевую артиллерию и 20 пулеметов. Осадную артиллерию придавали только армиям. Часть ее перевозили на тракторах, часть — конной тягой. Боеприпасов было в изобилии.
Подготовка наступления начиналась сосредоточением колоссального количества орудий и боевых припасов в намеченном месте удара. Французский полковник сообщил нам, что при последнем, сентябрьском наступлении в Артуа и Шампани было собрано 4500 орудий, из них 2500 тяжелых. Наступление велось на фронте в 50 километров, то есть насыщенность достигала 90 орудий на километр. Во время наступления было выпущено 5 миллионов снарядов. Каждое полевое орудие производило в день по 200 выстрелов, а тяжелое — по 100.
Эти цифры наглядно показывали нам, какой характер «материальных сражений» приняли бои на западе. Меня, как артиллерийского инженера, более всего поражали быстрота и размах, с которыми англичане сумели создать мощную современную армию. До войны они имели всего шесть дивизий, бедно оснащенных оружием. А теперь, в конце 1915 года, английская армия увеличилась более чем втрое, и все новые формирования были обильно снабжены прекрасной материальной частью, заново изготовленной в кратчайшие сроки уже во время войны. Французская тяжелая артиллерия была также почти целиком создана во время войны.
Из Шантильи мы выехали на автомобиле на север, по направлению к Амьену. Этому городу пришлось не раз появляться на страницах истории мировой войны. Вокруг него происходили многие ожесточенные бои. Амьен — важный стратегический пункт. Он лежит на судоходной реке Сомме, в узле железных дорог. В городе было построено много фабрик и велась обширная торговля. Миновав его, мы очутились вскоре в Дюри, где располагался штаб генерала Фоша, командовавшего в то время группой из трех армий.
Фош занимал маленький домик на окраине города. Его рабочая комната была небольших размеров. Длинный письменный стол и несколько стульев составляли все ее убранство. Рядом в таких же домах жили работники штаба.
Небольшого роста, тонкий, подвижной, он быстро вышел к нам навстречу, протягивая руку. «Когда же вперед, когда же все вместе вперед?!» — были его первые слова. Как характерно для Фоша это приветствие! Каждый из нас знал, как блестяще командовал он в сражении на Марне 9-й французской армией, составлявшей центр расположения союзников, тот центр, на который были направлены наиболее яростные атаки немцев! Смелая активность и наступательный порыв характеризуют действия Фоша в этом сражении. «Атакуйте!» — было его постоянной директивой, и это упорство принесло результаты: немцы истощились в бесплодных попытках прорвать расположение французов, перешли к обороне, а потом и вовсе отошли.
Фош расспросил нас о состоянии русской армии и поинтересовался, когда можно ожидать ее нового перехода в наступление. Мы, конечно, не имели никаких основательных данных в этом отношении и не знали планов ставки. Поэтому ответы на вопросы генерала Фоша выражали только наше личное мнение. Все надежды мы возлагали на весну следующего года: в течение зимних месяцев будет устранен снарядный голод, большое количество винтовок станет в строй, поредевшие ряды армии пополнятся вновь обученными подкреплениями...
Я был благодарен судьбе, которая дала мне возможность встретиться с будущим главнокомандующим союзных армий, организовавшим в 1918 году так называемые «последовательные операции». Эти операции, как известно, привели к окончательному разгрому немецких армий и проигрышу войны Германией. Фош выше всего ставил наступательный порыв и инициативу в действиях. «Атака подобна шару, скатывающемуся по наклонной плоскости, — говорил он. — Шар приобретает стремительность и катится все скорее и скорее при условии, чтобы его не задерживали. Если вы умышленно его остановите, [190] вы теряете темп, а также и все ваши преимущества и должны начинать все сначала...» С необычайной последовательностью и упорством наносил Фош свои безостановочные удары по немецким армиям осенью 1918 года. Он не давал противнику ни малейшей передышки для организации сопротивления⁴.
Но Фош, как и большинство других крупных французских генералов, являлся преимущественно кабинетным военным деятелем. До войны он был профессором военной академии, и профессорская деятельность наложила свой отпечаток: генерал не был близок к солдатам, не умел воодушевлять их и вести на подвиги.
В тот же вечер в сопровождении офицера из штаба Фоша мы выехали на фронт в расположение 10-й армии.
Мы посетили участок позиций, занятый 70-й дивизией. Насыщенность войсками этого участка была особенно велика. Дивизия занимала фронт в 1600 метров, то есть на километр приходилось около 6250 человек. Чтобы мы могли лучше ознакомиться с расположением войск, нас проводили к наблюдательному пункту, находившемуся в селении Монт-Сент-Элуа, вернее, в том месте, где когда-то было селение. От него остались одни развалины. Чудом уцелела здесь левая высокая колокольня громадного костела, превращенная в наблюдательный пункт. Каменные лестницы на колокольню также были уничтожены, и нам пришлось карабкаться по деревянным, приставленным прямо к полуразвалившимся стенам.
Перед французскими укреплениями — ряды проволочных заграждений, я насчитал их около двадцати. Дальше — необозримая равнина с хорошо видными германскими окопами. Известковый грунт создавал на насыпях белый налет и являлся хорошим ориентиром для пристрелки. В стороне виднелся привязной воздушный шар.
От наблюдательного пункта мы прошли по скрытым ходам сообщений в первую линию окопов. Они имели вид узкой канавы без козырьков. К моему удивлению, окопы были пусты. Редко можно было встретить лишь часовых и наблюдателей, следивших в перископы за противником. Мое внимание привлекли также несколько пулеметчиков с новейшими ручными пулеметами системы Шоша, только что введенными во французской армии.
Ручной пулемет развивал скорострельность в 150-200 выстрелов в минуту и мог заменить около 15 стрелков. Вот почему в первой линии французских укреплений находились главным образом пулеметчики. Вся же масса стрелков укрывалась в следующих линиях, где им предоставлялась отличная защита от артиллерийского огня. Сколько жизней сберегал ручной пулемет!
Пока мы ходили по окопам, открыла стрельбу германская тяжелая артиллерия. Громадные клубы черного дыма поднимались недалеко от нас. Но в окопах по-прежнему царило полное спокойствие. Лишь пулеметчики приготовились на случай внезапной атаки немцев. Только здесь, в окопах около Монт-Сент-Элуа, я впервые воочию убедился в крайней необходимости для нас нового оружия. Мы отлично знали и раньше о таких образцах; еще в русско-японскую войну у нас были сформированы конно-пулеметные команды, вооруженные ружьями-пулеметами, как называли в то время ручные пулеметы системы Мадсена. Но тогда считалось, что это оружие, как более легкое, предназначено главным образом для кавалерии. Вопрос о вооружении им пехоты не поднимался. Он был разрешен только в период мировой войны, показавшей, что ручные пулеметы необходимы и для маневренных действий и для позиционной борьбы.
Не автоматическую винтовку, а именно ручной пулемет нужно было в первую очередь разрабатывать для русской армии!
Здесь, в окопах у Монт-Сент-Элуа, и зародилась у меня мысль превратить мою автоматическую винтовку в тип оружия, близкий к ручному пулемету — нечто среднее между винтовкой и ручным пулеметом, то, что мы называем теперь автоматом.
Посещение французских передовых окопов произвело на меня неизгладимое впечатление и на долгое время предопределило весь ход и направление моих работ, а также работ моего ближайшего помощника Дегтярева над автоматическим оружием. Уже в 1916 году появился мой автомат, называвшийся у нас сначала ручным ружьем-пулеметом, а в 1920 году — и, первый опытный образец ручного пулемета системы Федорова и Дегтярева, сконструированный по принципу автомата с подвижным стволом.
Много препятствий приходилось преодолевать нам в этой работе. «Для чего нужен ручной пулемет, какой-то суррогат оружия?» — спрашивали многие.
Вспоминается мне заседание Совета обороны, происходившее в Петрограде в Мраморном дворце, в конце 1916 года. Начальник Главного артиллерийского управления генерал Маниковский делал доклад о необходимости скорейшей постройки специального завода для изготовления ручных пулеметов.
«К чему такое разбрасывание средств? Ведь только что через посредство английского военного министерства заказано 30 тысяч станковых пулеметов?» Так говорили члены Государственной думы и Государственного совета, входившие в состав Совета обороны. Один из них, некий Лобанов-Ростовский, человек глубоко штатский и мало разбирающийся в тактико-технических требованиях к оружию, возражал против введения такого «ублюдка».
Меня пригласили на это заседание как инициатора постройки специального завода, а также на тот случай, если члены Совета захотят получить разъяснения технического характера и нужно будет продемонстрировать действие ручного пулемета системы Мадсена. Тогда же на заседании я стал показывать, как можно рассеивать выстрелы. Потом некоторые члены Совета обратились к председателю с совершенно резонной просьбой выслушать сначала мнение специалиста: каковы свойства ручного пулемета, в чем его различие со станковым и т. п. Вспомнились мне тогда окопы в Монт-Сент-Элуа и весь опыт применения ручных пулеметов, накопленный на Западе. Я рассказал об этом, а также о том, как англичане и французы во время атаки переносили ручные пулеметы вместе со стрелковыми цепями для значительного усиления их огневой мощи. Лишь после всех этих разъяснений Совет одобрил постройку завода...
Из первой линии окопов мы перешли по скрытому ходу сообщения в следующие линии укрепленной позиции. Они представляли уже более солидные фортификационные сооружения, рассчитанные на защиту от огня полевой артиллерии. Окопы эти были с козырьками и имели большое количество вырытых в земле убежищ.
У подножия возвышенностей я видел целый ряд таких подземных нор с внутренними ходами сообщения. Некоторые были вырыты так глубоко, что толща земли над ними достигала пяти метров, и были, видимо, рассчитаны на сопротивляемость взрыву снаряда большого калибра. Во избежание обвалов были устроены потолки — бревенчатый настил, покоившийся на вертикальных подпорках. На полу лежали связки соломы, стояли баки с кипяченой водой. Стены прикрывали доски для предохранения от осыпавшейся земли. Всюду было проведено электричество. В некоторых убежищах помещались посты скорой помощи с дежурным врачом и другим медицинским персоналом. Тут стояли кровати, носилки, находились разнообразные медикаменты. Такие убежища обеспечивали французским солдатам возможность относительно спокойного, безопасного отдыха.
Вся местность кругом на большое расстояние была изрыта окопами, виднелось несколько их линий с убежищами и крытыми ходами сообщения. В дивизии, которую мы посетили, имелось по два таких хода на каждый полк. Длина их достигала шести километров. По ним проходила переносная железная дорога, причем я видел, как в передовые окопы отправляли вагонетки с бочками вина и горячей воды.
Затем мы поехали на левофланговый участок 10-й армии, находившийся около Каренси — Сент-Назер. Эти места приобрели широкую известность во время последнего наступления французов. Здесь вели наступление три французских корпуса на фронте в пятнадцать километров. Атака подготовлялась ураганным огнем артиллерии. На участке было собрано 649 орудий, из них 325 тяжелых. Артиллерийская подготовка сравняла все с землей. Вместо роскошного леса около селения Суше осталось голое место с обломками деревьев и обгорелыми пнями. Над селением Сент-Назер одиноко возвышались только развалины костела.
Офицер генерального штаба, сопровождавший нас, охотно рассказал, показывая на местность, как шла в атаку французская пехота. Приходилось брать каждый дом, каждое строение, выбивая из подвалов засевших немцев.
Мы прошли вдоль хребта Нотр-Дам-де-Лоретт, миновали развалины селений, остатки окопов, обрывки проволочных заграждений, замаскированную французскую батарею, которая вела частый огонь по какой-то открывшейся цели, несколько передовых окопов и наконец вышли на открытое пространство. Далеко впереди виднелись германские окопы. Громадная площадь обстреливалась редким огнем тяжелых орудий. То здесь, то там поднимались клубы черного дыма, взлетали фонтаны взорванной земли. Французский офицер, бравируя храбростью, повернулся спиной к неприятельской линии и продолжал рассказ нарочито спокойным голосом.
Мы стояли на открытой местности. Ноги вязли в размокшей глине. «Каково было идти в атаку по такой почве под ураганным артиллерийским огнем?»
Нас познакомили и с порядком управления артиллерийской стрельбой. Все батареи были заранее пристреляны по разным пунктам, укреплениям и огневым точкам немцев. В случае их атаки вывешивались красные флаги днем и красные фонари ночью: это был сигнал для начала интенсивного огня. Все пространство между французскими и немецкими позициями буквально засыпалось снарядами. А для того чтобы не допустить подхода германских резервов, ураганный огонь переносился за окопы противника. Делалось это по новому сигналу: зеленые флаги днем, зеленые фонари ночью.
«Имея нашу артиллерию, мы совершенно спокойны», — говорил начальник дивизии генерал Нюдан. В его словах чувствовалась твердая уверенность в победе, как, впрочем, и у подавляющего большинства англичан и французов, с которыми я встречался.
Осмотрев участок 10-й французской армии, мы поехали знакомиться с расположением английских войск, стоявших по соседству. Нас представили командующему 3-й английской армией — исполину геркулесовского сложения. Однако знакомство ограничилось одним рукопожатием: мы не знали английского, а он не говорил ни по-французски, ни по-русски.
В штабе армии наше внимание привлекли фотографии немецких укреплений, сделанные с самолета английскими летчиками. Фотографии увеличивали и составляли по ним перспективные схемы всей местности. Имелись также изготовленные из папье-маше профили пространства, лежащего впереди данной армии, с нанесенными на них мельчайшими окрестными предметами. Это позволило каждому начальнику тщательно изучать перед атакой местность со всеми окопами, проволочными заграждениями и ходами сообщения.
В английской армии царил такой же образцовый порядок, как и во французских частях. Мы не видели ни одного слоняющегося без дела солдата. Нескончаемой вереницей тянулись тракторы, подвозившие боевые припасы и продовольствие. В некоторых пунктах дежурила смена рабочих на случай необходимости быстро починить дорогу.
Посетили мы, между прочим, и один из складов интендантского ведомства. Он был забит мундирами на меху, специальными кожаными шароварами для окопов, сапогами из коричневой английской кожи на толстой подошве, добротными ружейными чехлами.
В тылу стояли батареи новеньких, только что полученных с завода 9,2-сантиметровых мортир, перевозимых на тракторах. Несколько впереди располагались батареи 45-линейных гаубиц. Англичане продемонстрировали стрельбу из орудий, которые они уступали нам в количестве трехсот экземпляров. Батарея была отлично замаскирована высоким кустарником. Полотнища защитного цвета укрывали ее от наблюдения с неприятельских самолетов. Сначала мы познакомились с приемами заряжания и стрельбы, затем один из офицеров провел нас в передовой окоп к артиллерийским наблюдателям, дававшим по телефону сведения о результатах стрельбы.
Английские окопы первой линии также имели вид узкой глубокой канавы простейшего начертания, перед которой возвышался небольшой бруствер. Войска эти окопы не занимали, в них были лишь часовые и наблюдатели. Батарея вела огонь фугасными снарядами по селениям Серр и Бомон. Она получила задание разрушить и сжечь дома, так как в них размещались резервы противника. Наблюдение велось при помощи перископов. Английский офицер предупредил, чтобы мы не высовывались за бруствер: немецкие снайперы зорко высматривали для себя цели. В доказательство он поднял на палке фуражку. Тотчас же несколько пуль с характерным свистом ударило около бруствера. Огонь гаубичной батареи вскоре оказал свое действие — деревни запылали, стало заметно движение людей. Тогда загрохотали английские полевые батареи, стрелявшие шрапнелью. Немецкие солдаты в панике бежали.
Мы перешли во вторую и третью линии английских укреплений. Это были солидные траншеи-убежища, надежно прикрытые сверху бревнами и толстым слоем земли. В окопах горело электричество; на стенах висели проволочные сетки, препятствующие осыпанию земли. Забота о нуждах войск чувствовалась во всем.
Вернувшись с фронта в Париж, я много думал о том, какие выводы надо сделать из всего, что мы видели в английской и французской армиях.
Видели мы колоссальную работу по организации армий и снабжению их всем необходимым. Немцы готовились к войне много лет. Англичане и французы в течение всего нескольких месяцев с поразительной быстротой укрепили свое положение, и силы их непрестанно росли. Они с гордостью указывали, что на каждый неприятельский снаряд отвечают шестью, на каждый неприятельский аэроплан выпускают два.
Громадное количество союзных войск было сосредоточено на сравнительно малых участках фронта. Армии богато снабжались всеми необходимыми техническими средствами: орудиями, пулеметами, аэропланами, автомобилями и т. п. Отличные фортификационные сооружения — окопы, траншеи, убежища, ходы сообщения — повышали безопасность войск. Быстрая постройка железнодорожных линий, параллельных фронту, и развитый автотранспорт позволили осуществить спешные переброски частей с одного участка на другой.
«Но, что дало возможность союзникам. России так решительно перестроить всю свою жизнь на военный лад, привести в движение ресурсы, накопить огромные силы?» — еще и еще раз спрашивал я себя. Развитая промышленность, большие кадры квалифицированных специалистов, хорошо налаженный порядок и дисциплина... Все это было хорошо известно. Я думаю о другом. Что бы осуществить все это, требовалось известное время, нужна была какая-то передышка. И тут вновь мои мысли обращались на восток, к далекой родине. Русская армия непрерывно вела ожесточенные бои. Она не располагала такой техникой, как союзники. И потенциальные возможности наши в этом отношении были куда меньше, чем у англичан и французов. И все же в течение второй половины 1914 года и всего 1915 года атаки на русском фронте не прекращались. Разгром немцев под Гумбиненом, самсоновская операция, великая Галицийская битва, штурм Перемышля, поражение немцев у Варшавы и Ивангорода, ожесточенные бои под Лодзью и Ченстоховом, новые операции в Восточной Пруссии, великое сражение в Мазурии, одновременное наступление русской армии на Карпаты, Праснышские бои, Горлицкий прорыв, открывший цепь боев, не прекращавшихся в течение всего лета и осени 1915 года... Нескончаем этот список героической борьбы русской армии с германским милитаризмом!⁵
В тот период все помыслы германского командования были прикованы к русскому фронту. Туда направлялись все силы, новые части и оружие. Это и дало союзникам России необходимую передышку, столь драгоценное время для развития своей индустрии, организации новых армий и накопления необходимых технических средств войны.
Как-то во время пребывания в Сент-Омер я проходил по площади, направляясь в ставку главнокомандующего английской армии Френча. Навстречу быстро ехал открытый автомобиль, в котором сидели несколько солдат, одетых в английскую форму. Машина неожиданно остановилась. Солдаты бросились ко мне: «Русский офицер! Русский офицер!» — громко кричали они... Это были наши русские солдаты, попавшие в плен к немцам в боях под Лодзью. Их переправили на западный театр действий. Но солдаты воспользовались удобным моментом и бежали через окопы и заграждения. Немцы открыли стрельбу, из двадцати человек спаслись пять...
Мы вместе направились в гостиницу, где остановилась русская миссия. Солдаты просили скорее вернуть их на родину, чтобы снова бить немца. Великую гордость за своих соотечественников испытал я при этой встрече.
 

В мастерской изобретателя
 

С фронта мы вернулись в Париж... До отъезда оставались считанные дни. Это время мне хотелось использовать главным образом для того, чтобы выяснить все вопросы, касающиеся производства ручных пулеметов. Я попросил адмирала Русина выхлопотать разрешение посетить мастерские, изготовляющие пулеметы системы Шоша. И вскоре уже ехал в одну из них.
Офицер французского военного министерства провел меня в небольшой кабинет. За столом склонился над чертежами пожилой полковник с коротко подстриженными усами. То был конструктор ручного пулемета — Шоша. Мы быстро познакомились. Узнав, что я его коллега по работе над автоматическим оружием, Шоша с особенной любезностью показал мне производство. В его распоряжении находилось несколько механических мастерских, где было уже закончено изготовление первых опытных партий пулеметов.
— В настоящее время, — рассказывал он, — производство пулеметов налажено и на оружейных заводах. А в этих мастерских под моим руководством лишь проверяются и уточняются рабочие чертежи и вносятся различные мелкие изменения в конструкцию. Только теперь, — продолжал он, — закончено то дело, над которым я работал в течение пятнадцати лет...
Первый его ручной пулемет был, оказывается, сделан еще в 1907 году. В те годы многие французские конструкторы занимались проектированием ручных пулеметов. На вооружение приняли систему Гочкиса образца 1909 года, а Шоша объявили благодарность в приказе по военному ведомству. В 1913 году он решил возобновить работы. Дело двигалось очень медленно, и лишь во время войны обратили внимание на его пулемет, отличавшийся особой простотой изготовления.
— В начале войны, — говорил Шоша, — я получил приказ закончить в кратчайший срок усовершенствование моей конструкции. Мне и моим помощникам удалось быстро справиться с поставленной задачей. И вот теперь с этим пулеметом французский солдат дерется против немцев. И неплохо дерется, — закончил с гордой улыбкой изобретатель, осторожно поглаживая ствол своего пулемета.
Шоша родился в 1863 году. Двадцати двух лет окончил Политехническую артиллерийскую школу. Работал членом опытной комиссии в Версале, где испытывал различные образцы стрелкового оружия, служил в проектно-конструкторском бюро на оружейном заводе в Пюто, был начальником мастерской на заводе в Сент-Этьене. Все это позволило ему изучить не только различные конструкции оружия и требования к ним, но и методику проектирования и составления рабочих чертежей, а также всю производственную часть. Так он получил солидную подготовку, необходимую изобретателю.
Мастерская Шоша была не из крупных: в ней находилось не более трехсот станков. Помещение поражало обилием света. Из разговора с изобретателем я узнал, что значительную часть деталей для его пулемета можно обрабатывать на обычных токарных станках. Производство — дешевое, технологический процесс — очень прост. Число отдельных операций — в три раза меньше, чем при изготовлении станкового пулемета Гочкиса.
Здесь же я впервые познакомился с устройством ручного пулемета Шоша. Он принадлежал к наиболее распространенному в то время классу автоматического оружия с подвижным при выстреле стволом. Оригинальность заключалась в очень большой длине пути подвижных частей по сравнению с другими системами: они двигались более чем на длину патрона, поэтому открывание затвора происходило позднее и гильза выбрасывалась гораздо легче.. Однако чрезмерный путь, который проходил затвор с другими деталями системы, вызывал необходимость иметь более длинную внешнюю коробку, заключавшую все подвижные части; она слишком выступала назад к лицу стрелка. Особой необходимости устанавливать такой длинный путь, однако, не было. Образец Шоша не без основания называли конструкцией военного времени, когда основное внимание обращали только на легкость изготовления автоматического оружия...
«И в Англии и во Франции не только имеются образцы ручных пулеметов, но и налажено уже их массовое производство, — думал я, возвращаясь в отель. — Русской армии также нужен специальный завод для изготовления ручных пулеметов. Он должен быть построен. В эпоху распространения автоматического оружия необходимо иметь такой завод. Продвижение этого вопроса зависит в какой-то степени и от меня, как члена Артиллерийского комитета...» Тогда же я дал себе слово добиться, во что бы то ни стало постройки специального завода по выпуску ручных пулеметов, хотя знал, что это будет трудный и длинный путь.
Основная трудность заключалась в том, что в то время в России не хватало подходящих кадров инженеров, техников, оружейных мастеров и вообще квалифицированных работников. Они были буквально на счету. Многие оказались на фронте. А ждать окончания войны нельзя. Надо ковать железо, пока горячо...
Из всех вопросов, связанных со стрелковым оружием и выдвинутых войной, вопрос о ручном пулемете был наиболее важным. Мне все же удалось, возвратившись в Россию, добиться положительного решения, и в 1917 году началась постройка специального завода. В моей жизни он занял большое место, но эти страницы уже целиком относились к советскому периоду. Я работал на заводе со дня пуска в 1918 году в течение тринадцати лет. Советская власть открыла широкий простор творчеству изобретателей и конструкторов. Быстро рос коллектив молодых оружейников. Появлялись все новые образцы ручных пулеметов, автоматических винтовок, пистолетов-пулеметов. С каждым годом увеличивалось их массовое производство. В полную силу расцветал талант крупнейших мастеров оружейного искусства — Дегтярева, Токарева, Шпитального и других. Но эти интереснейшие события, к сожалению, выходят за рамки моего рассказа.

Неуловимый ползун
 

В Париже для меня была еще одна интересная приманка — автоматическая винтовка системы Маузера, захваченная французами на сбитом немецком аэроплане. Та самая винтовка, о которой говорил на лондонской конференции Альбер Тома. Однако увидеть ее было не просто. С трудом получил разрешение. Потом меня с величайшей таинственностью провели в одну из комнат французского военного министерства.
На столе, окруженном офицерами, лежали некоторые детали винтовки Маузера. Вот сильно поврежденный, изогнутый ствол. Рядом — ствольная коробка с несколькими уцелевшими частями спускового механизма. Потом мне бросился в глаза затвор. Затем я разглядел две опорные планки, а также куски поломанной и обгоревшей ложи. Все части были повреждены при падении самолета. Мне не надо было много времени, чтобы заметить, что самой главной и наиболее секретной детали, а именно ползуна, на устройстве которого основана автоматика системы, здесь не было.
— А где же ползун? — спросил я офицеров.
— Больше никаких частей у нас нет. Вероятно, германский летчик выбросил его в момент катастрофы.
«Что за проклятье! — думал я. — Ползун будто заколдован. Никак он не дается мне в руки».
Еще накануне войны, во время одной из командировок в Германию, я пытался достать эту важнейшую часть автоматической винтовки Маузера. Однако это не удалось — немцы хранили устройство ползуна в строжайшем секрете.
Правда, в свое время сам Маузер брал во всех странах, в том числе и в России, привилегии на свои изобретения. Не брать их и держать свою систему в секрете для частного изобретателя было невыгодно. Ведь всякое открытие или изобретение обычно бывает уже подготовлено целым рядом предшествующих работ и исследований, проводимых во многих странах. И здесь важно сказать последнее, решающее слово, чтобы завершить все творческие поиски и увенчать их какой-то новой системой оружия. Каждый конструктор, сказавший это слово, спешил немедленно закрепить изобретение за собой, опасаясь, что им кто-либо воспользуется. Эти-то привилегии очень часто и помогали нам выяснять некоторые важные подробности новейших конструкций. Свод привилегий, взятых Маузером, был издан в виде объемистого тома. Его имела библиотека Артиллерийского комитета. По возвращении из заграничной командировки я засел за внимательное изучение этого тома. Сопоставляя различные конструкторские приемы Маузера с известными данными его оружия, мне удалось представить себе устройство ползуна и определить, какая система признана в Германии наилучшей...
Понятно, как велико было мое желание увидеть этот ползун воочию и проверить правильность моих предположений и расчетов. Рассматривая отдельные детали, разложенные на столе в комнате французского военного министерства, я заметил выбитый на них порядковый номер — 244. Это показывало, что захваченная винтовка принадлежала к первой партии тех пятисот экземпляров, о заказе которых мне было известно еще накануне войны.
Я тут же стал объяснять французским офицерам принцип устройства ползуна.
Автоматическое открывание затвора в винтовке Маузера было основано на перемещении, или, как мы говорили, на «дрыганье», при выстреле особой части, обычно называемой ползуном. Он расположен сверху затвора. Сущность автоматического действия, основанного на этом принципе, заключалась в следующем. При выстреле вся винтовка получает в результате отдачи некоторое движение назад, и стрелок ощущает толчок в плечо. Свободный ползун, лежащий над затвором, благодаря своей инерции стремится остаться на месте. Иными словами, он получает некоторое движение вперед по отношению к винтовке, как бы сохраняющей свое положение. Такое движение ползуна разводит в стороны симметрично расположенные опорные планки, подпирающие затвор сзади. Затвор освобождается и под действием пороховых газов, надавливающих на его передний срез, отбрасывается назад. Одновременно из патронника извлекается выбрасывателем стреляная гильза и сжимается находящаяся позади затвора спиральная пружина, возвращающая затем затвор в первоначальное положение. А ползун имеет свою собственную особую пружинку, которая и ставит его на место. При этом он, в свою очередь, действует на опорные планки, сцепляющие затвор со ствольной коробкой.
По сравнению с автоматическими системами, имеющими подвижной ствол, подобная конструкция подкупает простотой устройства и меньшим весом: здесь нет необходимости иметь внешнюю коробку, в которую заключены обычно все подвижные части. С принципом «дрыганья» ползуна мы впервые познакомились при изучении шведской системы Шегреня, испытанной в России в 1911 году. Система эта была настолько оригинальна, что на этом же принципе стали разрабатывать свои автоматические винтовки сразу два русских изобретателя — начальник Сестрорецкого оружейного завода Дмитриев-Байцуров и табельщик того же завода Стаганович. На эти работы были ассигнованы особые средства, однако к началу войны их не смогли закончить.
Вообще на Сестрорецком заводе было сосредоточено изготовление всех опытных русских образцов автоматического оружия. Завод имел хорошее оборудование и находился всего в часе езды от Петрограда. Конструкторы быстро могли решать здесь все возникавшие вопросы. Сестрорецкий завод стал крупнейшей кузницей кадров русских оружейников-изобретателей. Здесь работали В. Дегтярев, Ф. Токарев, талантливый мастер Рощепей. Здесь сложился дружный и спаянный коллектив изобретателей, инженеров, мастеров, рабочих. Их объединяла любовь к своему делу.
 

Снова в Париже
 

Перед отъездом я решил хотя бы бегло осмотреть столицу Франции. Судьба в этом отношении словно смеялась надо мной. Первый раз я был в Париже в 1913 году всего два дня после длительного пребывания в Германии и Швейцарии. Мы с товарищем, офицером генерального штаба, должны были внезапно вернуться из Женевы в Петербург...
Я попал тогда в Париж во время рождественских праздников. Все музеи, выставки, достопримечательные места были закрыты для посетителей. Мне оставались лишь одни улицы. Они были переполнены празднично одетыми людьми. В эти дни разрешалась свободная торговля с лотков, а также различные уличные представления клоунов, скоморохов, фокусников. Все это еще более оживляло шумливый Париж. У меня осталось тогда только это единственное впечатление: говорливая, жадная до зрелищ и наслаждений толпа парижан...
Теперь Париж выглядел иначе. Война наложила на него свой отпечаток: на улицах встречалось значительно меньше народу. Здесь наблюдалось противоположное по сравнению с Лондоном явление: в столице Англии нашло себе прибежище население бельгийских городов, и лондонские улицы были полны народу. В Париже мне в тот раз не довелось увидеть основную «достопримечательность» этого города — парижскую толпу. Поэтому больше внимания пришлось уделить неодушевленным предметам — домам, архитектуре, памятникам.
Я уже упоминал, что жил в гостинице «Грильон», которая находилась на площади Согласия. Это была в то время самая большая в Париже площадь, однако она не производила особого впечатления. Ее не обрамляли красивые здания. Исключением был лишь отель. Справа и слева площадь переходила в обширные зеленые массивы парков Елисейских полей и садов Тюильри. Невдалеке виднелся мост через Сену.
В прежние времена площадь Согласия была традиционным местом казней. Несколько тысяч человек сложили здесь свои головы. Странное название, думалось мне, выбрано для этого места!
Посредине площади возвышался привезенный из Луксора египетский обелиск розового мрамора с красивыми фонтанами. Статуи по краям аллегорически изображали французские провинции и города. Выделялась статуя Страсбурга — главного города провинции Эльзас-Лотарингии. После потери этой провинции в результате франко-прусской войны 1870-1871 гг. подножие памятника покрыли крепом, и парижане ежедневно возлагали к нему цветы. В этом сказывалась извечная ненависть французского народа к тевтонским завоевателям.
Недалеко от площади Согласия, по другую сторону Сены, располагались кварталы, в которых были сосредоточены учреждения и военные управления государства. Здесь же здания военного министерства, знаменитый Дом инвалидов с интернатом для ветеранов французской армии, военная школа, артиллерийский музей.
Все в этих кварталах дышало духом былого величия Франции. Даже названия улиц и площадей говорили об этом. Одна площадь названа в честь известного французского инженера, строителя первоклассных крепостей площадью Вобана. Другая — по аналогии с термином, означающим пустое, незастроенное место между крепостью и городом, — носит наименование Эспланада. Затем тянется известный бульвар Инвалидов и, наконец, знаменитое Марсово поле, на котором происходили учения французских войск. По твердому грунту этой огромной площади-поля шагали некогда победоносные батальоны французской гвардии и революционной армии. Каждый француз с гордостью носил тогда флаг своей могущественной нации. Но это было так давно!
В церкви Дома инвалидов находилась гробница Наполеона. Конечно, я не мог пройти мимо нее. Могила расположена ниже пола, в особом склепе. Склеп сверху открыт и окружен балюстрадой. Вокруг воздвигнуты 12 колоссальных аллегорических фигур, изображающих главные победы Наполеона. На мраморных стенах высечены названия сражений, выигранных французскими войсками под его командованием.
Гробница производила очень большое впечатление. Его еще усиливали многочисленные знамена и штандарты, которые свешивались со стен, как бы осеняя лежащий внизу прах. Голубоватый мягкий свет, проникавший сверху, создавал торжественное, приподнятое настроение.
Я стоял у склепа и думал о трагической судьбе завоевателя Европы, военная слава которого закатилась на заснеженных русских полях. Здесь покоится прах того, кто причинил неисчислимые бедствия России и ее народу. Разрушенные города и деревни, опустошенные поля, сожженная Москва были спутниками его похода, закончившегося полным разгромом армии завоевателя. Уходя из Москвы, Наполеон приказал взорвать Кремль, великий памятник русской истории, место, откуда началось собирание нашего государства. «Непобедимые» войска Наполеона, не знавшие до того поражения, были рассеяны доблестным русским народом, вставшим на защиту своей родины.
...Изумительную красоту Парижа составляет архитектура некоторых зданий, или, вернее, ансамблей, построенных в каком-нибудь одном стиле. Мне казалось, что в этом отношении никакой другой город не может сравниться с Парижем. Я проходил мимо фасадов, богато декорированных аркадами, колонками, пилястрами, балюстрадами. Многие здания украшали скульптуры, барельефы, кариатиды. Чарующее впечатление произвела на меня эта кружевная сетка, эти ювелирные изделия парижских архитекторов.
В центральной части Парижа много таких ансамблей: громадный комплекс зданий Луврского дворца, Пале-Рояль, здания палаты депутатов, Парижской думы, Сорбонны (университета), биржи, парижских театров.
Другое, что бросалось в глаза, — обилие зелени. Пройдя по зеленому царству Тюильри с его тихо шелестящими фонтанами, прекрасными статуями, прудами, роскошными аллеями, я вдруг почувствовал себя необычайно успокоенным, как бы отрешенным от кипучей жизни, грозных событий, ужасов войны. Так велико было очарование этого уголка природы, созданного искусной рукой художника. И только тут я понял, почему так славятся парижские парки.
Из Тюильри я прошел па лежащую поблизости Вандомскую площадь. Небольшая по размерам, она сдавлена к тому же находящимися по ее краям высокими домами. Здесь меня заинтересовала лишь колонна, поставленная в честь Наполеона. Вандомскую площадь можно сравнивать с Трафальгар-сквером в Лондоне и Дворцовой площадью в Ленинграде. Все три украшены высокими колоннами в память знаменательных событий одной и той же эпохи. На Трафальгар-сквере возвышается памятник в честь адмирала Нельсона, разбившего французско-испанский флот в 1805 году. У нас воздвигнута Александровская колонна в честь побед русских войск в Отечественной войне 1812 года.
Вспомнилась мне история Вандомской колонны. В этом сказалась экспансивность французского характера. Первоначально колонну венчала статуя французского короля Людовика XIV. Во время буржуазной революции колонну низвергли. Вскоре ее вновь восстановили. На этот раз колонну украшала уже статуя Наполеона I.
Прошло некоторое время, и Наполеона постигла участь Людовика — он полетел вниз. Однако значение великого полководца не исчерпывалось только тем, что он занимал трон французской империи, и памятник ему на Вандомской площади появился снова.
Интересна и история статуи, венчающей колонну на Дворцовой площади. Здесь по заслугам нужно было поставить статую народному герою — фельдмаршалу Кутузову. Однако он, как известно, был не в чести при дворе. И царские сановники решили поставить памятник Александру I. Но водружать на верхушке колонны бюст царя считалось предосудительным. Тогда в отличие от колонн в Лондоне и Париже на верхушке решили поместить ангела. А Кутузову отвели место поскромнее — на площади у Казанского собора, где покоится прах великого фельдмаршала и хранятся знамена, отбитые у французов.
Осмотрел я и знаменитый собор Нотр-Дам. Мне казалось, что я хорошо знаю его по «Собору парижской богоматери». Необычайное чувство романтики и торжественности, веявшее со страниц этого романа, запечатлелось на всю жизнь. Но то, что я увидел на самом деле, превзошло всякую фантазию. Это было чудо художественного гения. Основание собора Нотр-Дам относится еще к 1163 году. Это место считается самым древним пунктом Парижа. Здесь была небольшая крепость, построенная еще римлянами во время походов Юлия Цезаря для покорения тогдашних жителей Франции — галлов. Крепость и селение назывались в то время Лютецией.
Как зачарованный, рассматривал я это архитектурное великолепие. Передо мной возвышались стрельчатые порталы с колонками, заполнявшие весь нижний этаж. Выше лежал мощный широкий карниз с нишами, в которых были поставлены статуи французских королей. Еще выше — круглая, больших размеров розетка со стрельчатыми окнами по бокам. Далее — красивая балюстрада и две башни, венчающие собор. Всю плоскость фасада покрывали украшения. Поражало обилие скульптурных изображений чудовищ и зверей — химер, о которых так поэтично писал Виктор Гюго. Увы! Я чувствую сейчас собственное полное бессилие передать в словах то огромное впечатление, которое произвело на меня это сооружение. Его надо видеть!..
Наблюдая парижскую жизнь, сталкиваясь с различными людьми, я заметил одну характерную особенность, которая придавала особый тон всему окружающему. Это какая-то беспечность, благодушие, непреодолимая тяга ко всему, что может доставить удовольствие, наслаждение. Черты эти проявлялись во всем: и в людском говоре, заполнявшем многочисленные парижские кафе, и в манере многих людей одеваться и бесцельно фланировать по улицам и бульварам, и в пристрастии парижан к цветочным и кондитерским магазинам. Цветы и букеты я видел повсюду, пожалуй, так же часто, как и бутылки хорошего вина. Конечно, все это относилось главным образом к кругу состоятельных людей.
Настойчивое желание сохранить беспечный уклад жизни, теплый уют — во что бы то ни стало, даже вопреки войне, пылавшей над всем миром, — такое стремление я замечал у многих жителей этой страны. Мне казалось это особенно странным после посещения Англии, где все дышало практическим духом, несколько суровым, но настойчивым и целеустремленным. А во Франции едва уловимо чувствовалась излишняя мягкость, я бы сказал, даже размягченность.
В то время я не придал особого значения этому неясному впечатлению. Его заслонили важные события, напряженная борьба с нашим общим врагом. И лишь спустя четверть века, когда в 1940 году железные фашистские полчища Гитлера раздавили прекрасную Францию и поработили ее народ, лишь тогда я понял истинную цену этой черты французского обывателя. И остро осознал, какую роковую роль сыграли в этой катастрофе разросшиеся до размеров социальной болезни беспечность и благодушие, неспособность мелкого буржуа отказаться от домашнего уюта, от маленьких привычек, порабощающих человека.
 

Путь на Родину
 

Дела нашей миссии во Франции были закончены. Предстоял обратный путь в Россию. В бурную погоду, когда сильный пронзительный ветер гнал низкие серые тучи над вспененными волнами Ла-Манша, мы покинули на маленьком миноносце берега Франции и вновь направились к Британским островам.
Я довольно сносно переносил морскую качку в разных морях. Но здесь впервые не устоял. Волны сильно трепали миноносец. Я катался по полу трюма в жестоких приступах морской болезни.
Обратный путь в Россию мы решили совершить через Северное море. Ради скорейшего возвращения на родину пришлось отказаться от более безопасного направления — через Архангельск. Наша командировка и без того очень затянулась: прошло почти три месяца со дня отъезда.
Поздно ночью мы выехали из Лондона и ранним утром приближались уже к столице Шотландии Эдинбургу. Отсюда, из залива Форт, должно было начаться новое морское путешествие.
До отхода крейсера оставалось несколько часов. Можно было побродить по улицам города, расположенного на очень красивой пересеченной местности. Эдинбург представлял для меня особый интерес. Его название связано с юношескими воспоминаниями и мечтами. Этот город — родина Вальтера Скотта, романами которого мы зачитывались в молодости. Чудесный памятник этому писателю — коническое сооружение с его статуей — стоял на высоком месте и был хорошо виден со всех концов города. Шотландия и Эдинбург — место действия героев Вальтера Скотта. Бродя по улицам, я увидел возвышавшуюся на скалистой горе Эдинбургскую темницу. Этим именем называлось одно из самых интересных произведений писателя. Здесь же было место подвигов Роб-Роя, знаменитого героя его другого романа...
С Эдинбургом были связаны и другие воспоминания. Недалеко от него протекает река Твид. На ее красивом берегу сохранился построенный еще в незапамятные времена Лермонтский замок. Здесь жили отдаленные предки великого русского поэта. По некоторым семейным документам, эти выходцы из Шотландии переселились в Россию в XVI веке. Одну из баллад Вальтер Скотт посвятил Томасу Лермонту, знаменитому шотландскому поэту, жившему в XIII веке.
Около Эдинбурга находилось и поместье Гленарванов, откуда начинались полные захватывающего интереса главы романа Жюля Верна «Дети капитана Гранта».
В Эдинбурге причудливо переплетались нити, тянувшиеся., от многих литературных произведений, которыми мы зачитывались в молодости. Бродя по улицам, я был поглощен воспоминаниями о юных годах.
Но забыться пришлось ненадолго. Суровая действительность опять встала перед нами. Стрелка часов приближалась к двенадцати. Надо было торопиться на пристань. Здесь ожидал нас паровой катер. С момента посадки на него мы становились гостями радушных и гостеприимных английских моряков.
В заливе стояла крейсерская эскадра адмирала Битти, часть «Грэнд флит», составлявшего мощь, гордость и славу Великобритании. Был солнечный тихий день. Легкий бриз веял с залива. Искрящиеся блики солнца играли на поверхности воды. С протяжными криками летали чайки и буревестники. Высоко в небе реял дежурный самолет...
Перед нами раскинулась необозримая громада военных кораблей. Здесь стояли два отряда линейных крейсеров с флагманским кораблем «Лайон». Здесь же были и корабли, получившие громкую известность в бою с немецким флотом у Доггер-банки 24 января 1915 года. В гавани, кроме того, стояли легкие крейсеры, эскадренные миноносцы, подводные лодки, различные транспорты, а также авианосец с самолетами.
Основную силу эскадры составляли линейные крейсеры, спущенные с верфей незадолго перед войной. Они обладали прекрасными боевыми и мореходными качествами. Скорость хода крейсера достигала 28 узлов, водоизмещение — около 18 тысяч тонн. На вооружении этой плавучей крепости находилось 8 орудий очень большого калибра — в 305 миллиметров. Крейсеры имели весьма мощную броню.
Катер подошел к борту «Лайона». На верхней площадке нас уже ожидал адмирал Битти. Небольшого роста, коренастый и широкоплечий человек с упрямым волевым лицом. Эти качества действительно были присущи адмиралу. Особенно ярко проявились они в знаменитом Ютландском бою. Адмирал Битти атаковал тогда своей эскадрой передовой отряд германского флота. Он выполнил завет английских моряков — всегда атаковать неприятеля, в каком бы положении и в каком бы состоянии ни находились собственные силы...
Мы осмотрели крейсер, его вооружение, каюты и огромное хозяйство. Затем нас пригласили в кают-компанию за общий стол. Моряки старались сделать приятным наше пребывание на корабле. Во время обеда мы расспрашивали о некоторых подробностях боя у Доггер-банки, в котором участвовали наши собеседники. Английскому морскому штабу удалось перехватить и расшифровать германскую радиограмму о выходе в море немецкой крейсерской эскадры адмирала Хиппера. Это позволило англичанам встретить немцев, перехватить их и сильно потрепать.
В связи с этим эпизодом уместно вспомнить, какую большую услугу англичанам оказали русские моряки. В начале войны у острова Оденсхольм, при входе в Финский залив, затонул, наткнувшись на русскую мину, германский крейсер «Магдебург». Спустившийся для осмотра подорванного корабля русский водолаз нашел там секретный германский радиокод. Находка эта принесла громадную пользу как русскому, так и в особенности английскому флоту. В бою у Доггер-банки англичане потопили немецкий крейсер «Блюхер» и сильно повредили другой — «Зейдлиц»; на последнем вспыхнул сильный пожар, и 165 человек его команды погибли от взрыва.
В этом бою на крейсер «Лайон», как на флагманский корабль, был направлен сосредоточенный огонь почти всей германской эскадры. Крейсер получил наибольшее число попаданий. Адмирал Битти перенес свой флаг на другой корабль. Несмотря на полученные серьезные повреждения, «Лайон» все же дошел до родных берегов.
Офицеры крейсера показали снаряды и осколки, которые попали в корабль, — все было сохранено и служило теперь украшением кают-компании, как память о том бое.
Переход через Северное море мы совершили на одном из самых быстроходных кораблей английского флота — «Биркенхейде», делавшем до 27 узлов. Этот крейсер строился на верфях Англии для греческого флота, но из-за войны был реквизирован и украсил собой могучую эскадру Битти.
В три часа дня без свистков и гудков «Биркенхейд» тронулся в путь, оставляя за собой раскиданную на рейде громаду боевых кораблей.
Крейсер миновал исполинский мост, соединяющий берега Шотландии с островом Люст-Эйланд. Остались позади и бесчисленные караваны тральщиков, которые все время расчищали фарватер от мин, поставленных немецкими миноносцами. Крейсер вышел в открытое море, развив скорость хода до наивысшего предела.
Море было как зеркало. Уже стемнело, когда после обеда в кают-компании и традиционного тоста за счастливое путешествие, я вышел на палубу. Полная луна освещала тихую рябь воды. От бешено вращающихся винтов за кормой кипел и бурлил длинный хвост, мириады брызг сверкали в лунном свете.
На утро следующего дня вдали показалась скалистая гряда с заснеженными верхушками гор. Они четко вырисовывались на фоне восходящего солнца. Это была Норвегия.
От командира корабля я узнал, что при быстроходности крейсера атаки подводной лодки не представляют для него особой угрозы. Однако около порта Берген нам пришлось сойти с корабля. Ход его замедлили. И этот момент сулил большую опасность: крейсер легко могли торпедировать. Несмотря на то что мы плыли уже по водам нейтрального государства — Норвегии, такое нападение было вполне возможным. Немцы не считались ни с какими международными соглашениями: мы знали уже о нескольких случаях, когда они топили суда в территориальных водах государств, не участвовавших в войне.
Вскоре к крейсеру присоединился вышедший нам навстречу норвежский миноносец. Он пошел параллельно «Биркенхейду», охраняя нас от атак германских подводных лодок. Потом показался паровой катер. Мы перебрались в него на ходу крейсера, а он, не теряя буквально ни секунды, направился обратно в Англию.
Около двух часов занял переезд по фиорду от моря до Бергена. Мы плыли по узкому извилистому заливу, глубоко вдающемуся в материк. Крутые скалы обрамляли его берега. Это был один из самых красивых уголков, который мне когда-либо пришлось посетить. Шхеры Бергена превосходят по красоте и живописности знаменитые ландшафты Швейцарских Альп.
Паровой катер быстро приближался к гавани. Две круглые старые башни, построенные, вероятно, в средние века, украшали вход в гавань.
На пристани нас ожидало несколько человек. Среди них были также вызванные по телеграфу и проживавшие в Бергене английский и русский консулы. Здесь разыгрался эпизод, глубоко запавший в мою память. Выйдя из катера, адмирал Русин поздоровался с английским консулом. В изысканных выражениях он поблагодарил англичанина за хлопоты и заботы при отправке на родину русских солдат-инвалидов (в то время происходил взаимный обмен инвалидов, бывших в плену). Русскому консулу адмирал Русин руки не подал и объявил, что тот смещен с должности за безобразное и преступное отношение к обязанностям, которые он должен был выполнять как представитель русского государства.
Этот эпизод показывал, что в царской России не обращали должного внимания на выбор консулов. Зачастую их обязанности исполняли не русские подданные, а местные жители из купцов или торговцев, не связанные с государством, которому они должны служить...
С пристани мы направились в одну из ближайших гостиниц. Берген — довольно обширный городок с населением около 70 тысяч человек. Часть его лежит в котловине на берегу фиорда, а часть — на расположенных амфитеатром высотах. Особенно красивый вид на город открывался вечером, когда мы смотрели на огни домов, мерцавшие на высоких горах.
Был рождественский сочельник. Во многих домах виднелись убранные елки: детвора справляла свой праздник. На площади Бергена, по норвежскому обычаю, высилась громадная елка, украшенная десятками электрических лампочек.
Как хотелось в этот день быть дома, в кругу родных и близких! А до Петрограда еще целая неделя пути: прямое пароходное сообщение от Стокгольма до Гельсингфорса было тогда прекращено, так как немцы поставили в Балтийском море и у входа в Финский залив минные заграждения.
На другой день рано утром мы отправились дальше. Путь из Бергена в норвежскую столицу Христианию (ныне Осло) был также живописен: высокие скалистые горы, горные озера, бурные речки, журчащие водопады, долины...
Наконец у подножия холмов на берегу глубоко вдающегося в материк залива показался большой город Христиания. В нем было тогда около 200 тысяч жителей. Во время стоянки поезда мы успели осмотреть главные достопримечательности: Стортинг-дворец, где заседает парламент, и импозантное здание университета с памятниками Ибсену и Бьернсону, всемирно известным норвежским литераторам, произведения которых пользовались в то время большой популярностью. В магазинах наше внимание привлекли красивые национальные костюмы, а также изумительные по изяществу отделки вещицы, вырезанные из дерева. Нам показали, например, две ложки, связанные между собой деревянной цепью. Отдельные звенья ее не имели склепки. Вся цепь получалась каким-то образом из одного куска дерева. Эту вещь обыкновенно дарили молодоженам в день свадьбы — как символ, что они связаны на всю жизнь. В первый день новобрачные должны были есть суп такими, связанными цепью ложками, Узы брака!..
Не более часа провели мы в пути до столицы Швеции — Стокгольма. Город лежит на берегу глубокого залива Балтийского моря, в месте соединения его с огромным озером Мелар. Изрезанные берега моря, многочисленные острова, скалы и утесы придают Стокгольму особую прелесть. Из достопримечательностей мы успели осмотреть лишь здания королевского дворца с чудесной балюстрадой, театр, биржу и главную площадь.
Русские молодые люди из состоятельных семей заполняли город. То были «сиятельные дезертиры».
Вспомнился мне при этом эпизод из русской военной истории. В 1809 году в окрестностях Стокгольма, около Гриссельгама, также слышалась русская речь. Но то были голоса солдат и офицеров русских войск. Под командой генерала Кульнева они перешли по льду через Ботнический залив и с боями продвигались к Стокгольму...
Наконец мы доехали до границы Швеции и России. После осмотра багажа перешли пешком в Торнео, на русскую территорию (соединительной железнодорожной ветки тогда еще не было).
По мере приближения к дому нетерпение все возрастало. Мы миновали Улеаборг, через сутки были в Гельсингфорсе, потом остался позади и Выборг. Наконец переехали через границу около Белоострова. Показалось море огоньков нашей прекрасной северной столицы.
Сорокаградусным морозом встретил нас Петроград. У костров на улицах грелись случайные прохожие.
Вот уже Литейный мост, вот Кирочная улица. Как медленно мы двигаемся! Считаю каждую секунду. Мороз невыносимо щиплет уши, щеки, нос. Как я соскучился по домашнему очагу! С самого начала войны в течение полутора лет в непрерывных переездах, в непрестанных поисках оружия. Я чувствовал некоторую усталость. Но нельзя поддаваться слабости. Как мало еще сделано, как много надо работать, чтобы дать русской армии необходимое вооружение!
Переезжаем Суворовский проспект. Еще немного — и я буду у себя. Вот наконец дом, где я живу. Я уже на лестнице, взбегаю быстрыми шагами и нетерпеливо нажимаю кнопку звонка...

Примечания
 

1 Герой Социалистического Труда В. А. Дегтярев умер 16 января 1949 г. (Прим. ред.)
2 Симоносэки и Модзи лежат на разных островах, но связаны между собой железнодорожным паромом и подводным туннелем. Вместе они образуют объединенный порт Кан-Мон. (Прим. ред.)
3 Автор явно имеет в виду рубку. (Прим. ред.)
4 Автор преувеличивает полководческий талант Фоша. Следует иметь в виду, что в 1918 г. Германия была истощена и Антанта имела большой перевес над ней в живой силе и вооружении. (Прим. ред.)
5 Автор здесь не совсем прав. В 1914 г. это было так — действия русской армии носили ярко выраженный наступательный характер. А в 1915 г. наступления стали чередоваться с отходами и длительной обороной. (Прим. ред.)

2004-2025 ©РегиментЪ.RU