Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Алфавит

Контакты

Ссылки

XII
 

Падение Высокой горы (высота 203) нисколько не изменяло общего плана обороны крепости. На случай потери ее, еще за 1¹/₂ месяца до падения, в общем плане были проектированы не­значительные изменения, выработанные ген. Смирновым совместно с ген. Кондратенко, Белым и полк. Григоренко. Высокая была только передовым пунктом и противнику нужно было пройти сапой не менее 1¹/₂ версты, чтобы достигнуть гласиса форта V. Падение ее имело большое значение только для нашего флота, который безнаказанно мог расстреливаться во внутренних бассейнах, а также для обитателей крепости, которые подвергались обстрелу в любой точке ее; не было уже в ней убежища, куда бы можно было укрыться от ужасных бомбардировок противника. Как командующая над крепостью, – Высокая служила отличным пунктом корректирования стрельбы.
Появление в сентябре 11" мортирных снарядов хотя и смутило жителей крепости и ее защитников, т. к. никто из них не предвидел стрельбы такими чудовищами, пред которыми наши Орудия казались игрушками, но с другой стороны, никто и мысли не допускал о сдаче крепости. Между нижними чинами, освоившимися с чудовищными снарядами, наблюдался даже подъем духа, т. к, для всех было очевидным, что настала борьба на жизнь и смерть.
Благодаря своей близости к госпиталям, я знаю многих больных и раненых, которые торопились выписываться из них и даже самовольно убегали на позиции до полного излечения, чтобы вновь сразиться с неприятелем, помериться с ним силами еще раз, хотя для многих и в последний; хотелось доказать противнику, что они не пали духом и не особенно напуганы его «чемоданами», каким названием, шутя, они окрестили мортирные снаряды. Мне известны даже случаи возвращения нижних чинов и офицеров на позиции из госпиталей после троекратных ра­нений. -299-
Однако, несмотря на такое геройское поведение гарнизона, на такой сильный подъем его духа, – вопрос о сдаче крепости был поднять совершенно неожиданно. По личному рассказу ген. Смирнова, вопрос этот, хотя и с большою осмотрительностью, впервые был возбужден ген. Стесселем еще в октябре месяце через своего нач. штаба полк. Рейса; но предложение это было встречено таким дружным энергичным протестом всех почти участников совета, что обсуждение его сейчас же было снято с очереди; даже ген. Фок, рьяный сторонник и приверженец взглядов ген. Стесселя, высказался публично, что возбуждение вопроса о сдаче, крепости он находит несвоевременным.
25 ноября, по приказанию ген. Стесселя, полк. Рейс уведомил ген. Смирнова о необходимости собрать Совет обороны, для обсуждения вопроса о дальнейшей защите крепости, в виду «изменившейся обстановки с падением Высокой горы».
Полагая, что ген. Стессель имеет целью ознакомить с дальнейшим ходом обороны находившихся не у дел лиц, именно – ген. Фока, Никитина и полк. Рейса, – ген. Смирнов собрал Совет. Ген. Кондратенко, дважды вызываемый по телефону, был задержан на квартире какой-то работой, прибыв только по окон­чании Совета. Изложив подробно ранее выработанный план о дальнейшей защите крепости, ген. Смирнов обратился к присутствующим внести какие-либо поправки, но никто ничего не заявил. После этого решено было на этом же Совете в предупреждение развитая цинги увеличить дачу конины – до ¹/₄ ф. в день на здорового человека и до ¹/₂ ф. на больного. Ген. Смир­нов собирался уже закрыть заседание, как поднялся полк. Рейс и объявил, что он, по приказанию начальника района, просит Совет «обсудить и решить, когда должна быть закончена оборона крепости в виду недостатка боевых припасов, продовольствия, утомления и болезни людей и опасения резни на улицах в случай затяжки обороны».
Такое предложение крайне поразило ген. Смирнова, который в своей горячей речи указал, что хотя снарядов и мало, но -300- для отбития штурмов их хватить, а ружейных патронов более чем достаточно; по израсходовании же этих припасов, останутся штыки, а следов. с этой стороны вопрос не подлежит обсуждению. Что же касается продовольствия, то ответ дает интендантский листок, по которому мукой, сухарями, крупой, сушеной зеленью, чаем и сахаром крепость обеспечена более чем на месяц. В виду чего, ранее нового года возбуждать вопрос о сдаче крепости не подобает, добавив, что «только с 27 декабря П.-Артур выравнивается в обороне с своим дедом Севастополем».
Все члены Совета поддержали ген. Смирнова; все сказанное им было занесено в протокол и подписано ими, за исключением полк. Рейса, который приложил свое «особое мнение».
Интересно, что в надписи своей на означенный протокол ген. Стессель отказался в даче поручения полк. Рейсу возбудить вопрос о сдаче крепости. Делая далее насмешливые замечания по поводу речи ген, Смирнова, который и до сих пор не знает, что одновременно, а не порознь сражаются штыками, артиллерией и ружейным огнем, он указал, что «сам знает, когда нужно сдать крепость и резни на улицах не допустит»; увеличения конины для продовольствия не утвердил.
По уверению ген. Смирнова, ему положительно известно, что ген. Стессель и полк. Рейс накануне заходили к некоторыми членам Совета и старались настроить их в смысле необходимости сдать крепость.
Неосновательное возбуждение ген. Стесселем вопроса о сдаче крепости во многих возбудило подозрительное и недоверчивое отношение к нему; в других же, к счастью немногих, еще более ослабило и без того слабый дух. Некоторые даже пуб­лично, не стесняясь присутствием посторонних лиц, сопоставляя предложение ген. Стесселя о сдаче крепости с перемещением его из своей квартиры в глухую часть города, в виду опасно­сти от мортирных снарядов, – ядовито указывали на его февральский приказ по крепости, в котором он, называя ее своей -301- могилой, – ставил гарнизону условием одно из двух – смерть или победу; иногда же цитировали сказанную им в обществе офицеров фразу, что едва ли в Артуре найдется такой п....ц генерал, который подписал бы капитуляцию о сдаче крепости. Теперь же, придавая приказу этому вид рекламы, как это доказала и история с кор. Ножиным, большинство справедливо приходило к заключению, что Стессель храбр на словах и только до тех пор, пока опасность очень далека. Вообще, возбуждением вопроса о сдаче крепости и переездом из своей квартиры ген. Стессель много повредил своему авторитету между подчиненными. Неудовольствие росло еще более и потому, что малодушные, при­знавая разумность решения ген. Стесселя, не желающего якобы дальнейшего пролития крови, также пропагандировали бесполезность сопротивления. К сожалению, к этому взгляду впоследствии примкнули также два–три командира полков, которые, поддерживая предпринятое решение в Стесселе, влияли в этом смысле и на своих подчиненных. Словом, возбуждение вопроса о сдаче крепости произвело нежелательный в гарнизоне раскол и разъ­единение.
Полагаю, что это обстоятельство, в виду возможной уже резни между участниками обороны, отменило арестование ген. Стес­селя, как это раньше предполагалось, если бы он вздумал ре­шительно сдать крепость. Но повторяю, что большинством вопрос о сдаче был встречен враждебно; находили, что крепость должна быть защищаема до последней крайности. Слишком много уже было пролито за нее русской крови, а еще более затрачено трудов и сил; да и помимо этого, совершенно справедливо призна­вали, что крепость выполняет цель отвлечения сил неприятеля от Маньчжурии.
Не смотря на такое воодушевление гарнизона, на твердую ре­шимость его отстаивать крепость «во чтобы то ни стало», судьба сулила иначе, послав ему первое испытание в смерти ген. Кондратенко, последовавшей в ночь на 3 декабря, и как громовым ударом поразившей защитников крепости. -302-
Убит он был на форте II, куда приехал в сопровождении своего штаба около 10–11 часов ночи на означенное число. Нужно заметить, что частью этого форта уже владели японцы. 2 декабря, с целью выгнать наших защитников из остальной части, – японцы напустили в последнюю вонючие удушливые газы, которые побудили защитников отойти к концу рва; но эти же газы не позволили и японцам занять наш участок. Получив об этом донесение, ген. Смирнов приказал полк. Григоренко принять все меры к проветриванию рва и галереи, а вечером, для исследования па месте положения вещей, б. командирован ген. Кондратенко, который по телефону пригласил туда же инженера и начальников ближайших участков. Маленькое совещание со­стоялось в единственно уцелевшем блиндаже, куда однажды попал уже 11" снаряд; но место ото было заделано мешками с землей, бревнами и камнями. По рассказам, ген. Кондратенко и его бывший начальник штаба подполк. Науменко сели за столом спиной к ранее поврежденному месту; остальные стояли вокруг стола. Японцы очевидно видели его приезд и открыли по форте стрельбу. Вскоре по приезде, один из снарядов упал посредине форта; другой вслед за ним попал в блиндаж, в поврежденное уже место. Газами разорвавшегося снаряда были разрушены затылочные кости черепов Кондратенко и Науменко, от каких повреждений и последовала их смерть. Тогда же были убиты лучший и добросовестнейший из инженеров подполк. Рашевский и еще шесть офицеров.
По приезде моем на панихиду 3 декабря утром в квартиру Кондратенко, тело его лежало рядом с телом Науменко; головы обоих были обвязаны белыми платками, завязанными на лбу, с целью предупредить выпадение костей и мозга. Одноименное поврежде­ние у обоих свидетельствовало, что они находились в одном и том же положении – сидели и что одна и та же сила действовала, – именно – пороховые газы. Погребение всех их состоялось 4 декабря.
Смерть ген. Кондратенко явилась крайне неблагоприятным фактором для дальнейшей обороны крепости. В лице его ген. -303- Смирнов лишился самого надежного помощника, своей правой руки. Относясь вполне добросовестно к делу обороны и проявляя неутомимую энергию в работе, он своим посредничеством сглаживал острые отношения между ген. Стесселем и Смирновым; получая от последнего те или другие указания, он немедленно же шел к Стесселю и знакомил его с ними под видом исходящих от него личных докладов. Советами его ген. Стессель пользовался свободно, не опасаясь, что он отнимет у него лавры, т. к. ген. Кондратенко ведал только частью пехоты и к другим отделам обороны никакого отношения не имел. В виду всего этого, для ген. Смирнова первой важности был вопрос, в какое отношение к нему станет будущий нач. сухопутной обороны. Не желая однако видеть на этом месте ген. Фока, окончательно сблизившегося с ген. Стесселем, – ген. Смирнов еще на панихиде сообщил мне, что к своим обязанностям Коменданта он присоединяет и обязанности начальника сухопутной обороны, с какой целью сейчас же после панихиды едет переговорить к Стесселю. Зная о нерасположении его к ген. Фоку, я объяснил решение ген. Смирнова принять на себя обязанности начальника сухопутной обороны нежеланием назначения на этот ответственный пост ген. Фока.
В тот же день, заехав ко мне, Е.Н. с грустью объявил о своей неудаче,, так как Стессель на его предложение ответил категорическим отказом, объяснив, что на должность начальника сухопутной обороны он назначил уже приказом Фока; когда же ген. Смирнов заметил, что приказ можно и отменить, ген. Стессель резко ответил: «Своих приказов я никогда не отменяю», на чем и окончился разговор. Рассказывая об этом, ген. Смир­нов закончил так: «В скором времени вы будете свидетелем быстрой сдачи фортов ген. Фоком».
К несчастью, предсказание его не замедлило сбыться. Но не один ген. Смирнов боялся этого назначения; этому не сочувство­вали и лучшие представители гарнизона, будучи уверены, что быстро пойдем отступать и уступать то, что добыто потом я кровью и -304- что удерживалось с таким непосильным трудом. Всем еще памятен был Фок своим быстрым и ничем не оправдываемым отступлением перед передовыми частями японской армии от Саншилипу до Кинчжоу и отсюда до фортов Артура; никто не оправдывал его в том, что бой под Кинчжоу выдержал один только многострадальный боевой 5-й полк, который не только не получил «спасибо» за свою службу, но не был впущен даже в крепость из-за каких-то страхов от болтовни солдат и все время оставался в арьергарде, до вступления дивизии в крепость. Я никогда не забуду того гомерического хохота среди офицеров, которым было встречено сообщение, помнится, на страницах «Маньчжурского Вестника», прочитанное уже на пароходе «Австралия», при возвращении нашем в Россию, что Фок был уведен с позиции Кинчжоу последним и в слезах. Кто написал такое ложное, неправдивое сообщение, – положительно непонятно; но если кто либо из сторонников Фока, то он этим оказал ему плохую, медвежью услугу.
3 декабря неожиданно разнеслась по городу весть, что ген. Стессель приготовляет свои вещи к отправке, для чего заказал уже ящики. Известие это, в связи с назначением Фока начальником сухопутной обороны, усилило тревогу гарнизона, опасения которого вскоре действительно оправдались, так как 5 декабря последовала сдача форта II, о чем не был уведомлен даже Комендант крепости. По личному рассказу К.Н., сдача эта про­изошла при таких обстоятельствах. В 11 ч. утра на бруствере форта японцы произвели три взрыва, причем одним из них была образована воронка, которую, как я указал выше, защит­ники не решились венчать; но и японцы не сделали этого, благодаря страшному огню Орлиного Гнезда и Заредутной батареи. Вечером, с заходом солнца, около воронки появился японский флаг и японцы начали укладывать мешки, а в 11 ч. вечера форт был уже сдан и казематы взорваны. Форт сдал новый комендант его шт.-кап. Кватц по распоряжению нач. участка подполк. Глаголева, получившего на это приказание ген. Фока, не выждав -305- даже прибытия на место нач. отдела обороны ген. Горбатовского. Все орудия и даже пулеметы были оставлены на форту. На вопрос Коменданта ген. Фоку, на каком основании сдан форт и кто разрешил это сделать, Фок ответил, что - на это он получил приказание ген. Стесселя; когда же ген. Смирнов заметил ему, что пока еще Царским велением Комендантом крепости состоит он, которому подчинен и он, ген. Фок, и что он не должен был этого делать без разрешения Коменданта, то Фок ответил, что он искал квартиру его, ген. Смирнова, по соседству с новой квартирой ген. Стесселя, но там не мог найти, почему своевременно и не доложил.
Впоследствии, приказом от 14 декабря за № 961, ген. Стессель, изменив редакцию донесений Глаголева и Кватца о сдаче форта, обратил все это дело в подвиг.
Тогда же К.Н. сообщил мне, что ген. Стессель категорически воспретил ему дальнейшее устройство 2-й (морской) линии укреплений, из чего я положительно заключил, что ген. Стес­сель еще 3 декабря задумал сдать крепость.
7 декабря за № 1282 ген. Смирнов послал Главнокомандующему шифрованную депешу, в которой доносил о сдаче форта II без его ведома и просил о подтверждении ген. Стесселю «прав Коменданта крепости, с воспрещением его вмешательства» или же «о снятии с него, ген. Смирнова, великой ответственности за последующую оборону крепости» и о сложении с него «обязанностей Коменданта».
15 декабря взять был форт III. Это несчастье также приписывали ген. Фоку, который, вопреки приказаниям ген. Смирнова, никогда не имел в нужном месте достаточного резерва, сберегая его для какой-то особой цели и своими речами окончательно деморализируя гарнизон. С потерей фортов явилась и невероятная поспешность в постановке на очередь вопроса о сдаче крепости. Совет, по приказанию ген. Стесселя, собрался в 6 ч. вечера 16 декабря, на котором он предложил каждому из членов высказать совершенно откровенно свое мнение о положении крепости -306- , объявив, что в конце заседания ознакомить членов с запиской, которую при этом держал в руках. Всех членов было 21{1}, в том числе и ген. Стессель. Подполковники Гандурин, Дмитревский и полк. Рейс стояли положительно за сдачу крепости, подполк. Поклад и полк. Савицкий и Грязнов высказались неопределенно; Рейс настойчиво указывал. что миссия Артура в смысле защиты флота кончилась, т. к. последний перестал существовать; для армии же, которая собралась давно уже в больших силах, Артур вовсе не нужен. «Дальнейшая за­щита его», закончил он, – «может привести только к резне на улицах, чего не должно допускать». Ген. Фок уклонился от ответа. Все остальные члены, в том числе адмиралы Вирен и Лощинский высказались безусловно за дальнейшую защиту. Генерал Смирнов в своей горячей речи изложил, что в каждой крепости имеется Высочайше утвержденная секретная инструкция, в которой категорически указывается цель и назначение крепости на театре войны, по которой Комендант и судит, в какой степени крепость выполнила свое назначение. Одна из таких задач – служить прибежищем и защитой флоту – исчерпана; но другая – содействовать стратегическому развертыванию нашей армии – далеко не закончена и крепость безусловно должна вести оборону до полного истощения сил и средств, чего еще не наступило, а потому оборона обязательна. Изложив дальнейший план обороны, ген. Смирнов закончил так: «Новая позиция, благодаря своей силе и удобствам, позволит нам держаться не менее трех недель; к этому времени и средства наши будут на исходе, а потому и вопрос о дальнейшей жизни крепости будет на очереди».
Выслушав все это, ген. Стессель возразил, что вторая позиция никакой силы не представляет, а затем, поблагодарив -307- всех за решимость вести дальнейшую защиту крепости, он спрятал в карман записку, которую обещал прочесть в конце заседания. Последнее было закрыто.
Впоследствии оказалось, что до созыва Совета ген. Стессель послал Государю телеграмму следующего содержания: «Продержимся только несколько дней; приму меры против резни на улицах».
Содержание ее указывает, что ген. Стессель решил сдать крепость до созыва Совета. Так как решение последнего не совпало с его желанием, то он, как я полагаю, из боязни быть арестованным, скрыл от него содержание посланной им телеграммы, копию которой и держал в руках во время совещания, с которой хотел ознакомить Совет в случае его решения сдать крепость. Речь Рейса совершенно совпадает с содержанием телеграммы, что указывает на предварительное соглашение его со Стесселем. Не сомневаюсь, что если бы тогда Комендант знал о посланной телеграмме в таком духе, совершенно не отвечавшей действительности, то арестовал бы Стесселя, т. к. вопрос в этом смысле б. окончательно решен ранее.
Однако, с падением 18 числа укрепления III, а 19 – Орлиного Гнезда, город оказался совершенно открытым для неприятеля и он мог обстреливать любую точку его. Около полудня того же числа, без всякого нового Совета и вопреки решению последнего 16 декабря, Стессель самостоятельно, под своей личной ответственностью, поспешил выслать парламентера для переговоров о сдаче крепости, при письме на имя ген. Ноги следующего содержания: «Милостивый Государь! Соображаясь с общим положением дел на театре военных действий, я признаю дальнейшее сопротивление П.-Артура бесцельным и во избежание напрасных потерь, желал бы войти в переговоры относительно капитуляции. Если Вы на это согласны, то прошу назначить лиц, уполномоченных для переговоров об условиях и порядке сдачи и указать место, где их могут встретить назначенные мною лица. Пользуясь случаем.... Генерал-адъютант Стессель. 1/1905 г. (19 декабря 1904 года)». -308-
Словом, события так следовали стремительно одно за другим, выражаясь в сдаче Фоком фортов и укреплений, что гарнизон не успел оглянуться, как увидел себя раскрытым со всех сторон для неприятеля.
Весть о сдаче крепости электрической искрой облетела город и позиции и для многих была громовым ударом. В на­чале никто не хотел верить этому, т. к. последнее постановление Совета от 16 декабря каждому было известно; нового же не со­биралось.
Не допуская и мысли о том, чтобы посылка парламентера могла совершиться без ведома Коменданта, я, не выходивший тогда из квартиры по случаю тяжкой болезни, обратился за све­дениями к К.Н. письменно; в скором времени получил от него ответь, что он положительно ничего не знает о переговорах и если они ведутся о сдаче крепости, то помимо него. В другом своем письме от 20 декабря он пишет мне, что «по делам о сдаче крепости я ничего не знаю; теперь работают субкомиссии русско-японские и результаты их работ не объявлены. Во всяком случае будьте готовы к послезавтрашнему дню с багажом, который для генералов ограничен 5 п. 10 ф. Сам я думаю ехать в Японию в качестве военнопленного. У меня есть условия капитуляции; если хотите их прочесть, заезжайте на минутку ко мне; я пришлю экипаж, если Вы с посыльным сооб­щите, что желаете проехаться». Уведомив К.Н., что лежу в постели и не в состоянии подняться, я просил его сообщить мне об условиях письменно; почему, в письме своем от 21 декабря он пишет: «По заявленным условиям, японцы оставляют всем офицерам оружие, освобождают из плена с подпиской, что не будут воевать и отвозят на своих пароходах во Владивосток».
Все эти данные доказывают, что не только не было спро­шено мнения К.Н. о посылке парламентера, но что до 21 декабря включительно он не был даже посвящен в подробные условия сдачи крепости. Когда окончательно было им установлено, что -309- ген. Стессель ведет переговоры о сдаче крепости, он послал следующую телеграмму на имя Главнокомандующего: «Генерал-адъютант Стессель вступил в переговоры о сдаче крепости без предупреждения и вопреки моему и большинства начальников заключению. 20 ноября № 1300». В таком же положении, по личному рассказу К.Н., подтвержденному кон.-адм. Виреном, оказался и последний, экстренно приехавши 19 декабря к К.Н., с просьбой разъяснить поразившие его как громом обстоятельства изложенные в письме начальника штаба укрепленного района от 19 декабря за № 2546. Письмо это следующего содержания: «Милостивый Государь Роберт Николаевич! Сейчас отправлено с парламентером письмо генерала Стесселя к барону Ноги с предложением начать переговоры о капитуляции, почему только сегодняшняя ночь остается для того, чтобы сделать с кораблями то, что Вы найдете нужным. Прошу принять уверение в совершенном почтении и преданности. В. Рейс». По словам К.Н., он только из этого письма узнал о решении Стесселя само­стоятельно начать переговоры о сдаче крепости. Так как он лично не был извещен о сдаче и ничего не знал, то посоветовал адмиралу переговорить по этому поводу лично же с ген. Стесселем, к которому адм. Вирен и отправился сейчас же.
К сожалению, мне не пришлось прочитать подлинных условий капитуляции. Известно было только, что все нижние чины бу­дут обезоружены, а офицерам сохраняется оружие, после чего все будут отправлены пленными в Японию, за исключением тех офицеров, которые обяжутся подпиской не воевать и которые поэтому будут отпущены на родину; но какова участь семейств военнослужащих, жителей крепости и их имущества, об этом ни­чего не было известно.
Условия относительно военнослужащих привели многих в недоумение. Кто же из офицеров, а тем более начальников частей мог оставить своих солдат и матросов, так честно, храбро сражавшихся, – и отправиться спокойно отдыхать в Россию, бросив их, терпеливо переносивших все ужасы осады. Для -310- многих представлял громадной важности вопрос, пойдет ли в плен добровольно главный виновник сдачи крепости – ген. Стессель или также спокойно уедет в Россию, как не дрогнувши подписал капитуляцию о сдаче крепости. Возбуждение и нервное настроение еще более усилилось начавшими циркулировать слухами, что эвакуация гарнизона из крепости совершится немедленно, что указывало на стремление японцев скорее освободить часть своих войск для действий против ген. Куропаткина. На деле, таким образом, оказывалось, что мы своей поспешностью как бы помогали японцам против наших сил на севере.
Стремление японцев поскорее занять крепость, эвакуировав наши войска, подтвердилось для меня лично 20 декабря: около полудня, этого дня ген. Стессель словесно через офицера спросил меня, не буду ли я иметь чего-либо против немедленного занятая японцами отведенной под судебные заседания в мое распоряже­ние залы в военном собрании, на что, при наступивших обстоятельствах, я только и мог ответить утвердительно. Вечером того же дня у меня были соседи, – японские офицеры. В тот же день японцами была занята часть войсковых помещений и начался прием казенного имущества.
Вот какой чудный подарок преподнес Стессель ген. Ноги и всему японскому пароду в первый день их нового 1905 года! Более грубой и циничной насмешки над страдальцами-защитниками, над всем русским народом трудно и придумать! Ведь отдана целая крепость с громадным имуществом, флотом, боевыми и продовольственными припасами, более 20 т. мужественного гарнизона и громаднейший плюс... честь России! Более чем царский подарок, явившийся для Ноги действительно неожиданными сюрпризом! Ведь только нарочно можно было избрать такой день для подарка!
В ночь на 20 декабря, согласно извещению укрепленного района за №2646, приведенному выше, начались взрывы на бухте.
Матросы со слезами на глазах и с каким-то особенным озлоблением – разбивали на судах и в портовых зданиях мраморные -311- и зеркальные вещи, топили снаряды (всего в крепости оставалось их большого калибра до 60 т.), провиант, части орудий и производили взрывы броненосцев и крейсеров, еще уцелевших от действия неприятельских снарядов; в ту же ночь был подорван и «чудо-богатырь» русского флота – броненосец «Ретвизан», так старательно оберегавшийся долгое время. Что касается фортов, то они не были взорваны или хотя бы повреждены; не поврежденных годных орудий было сдано до 600, а в складах оставалось до 4 мил. патронов.
На другой день, с самого раннего утра, начались пожары и разграбления магазинов, к защите которых никем не были приняты меры. Прежде всего пострадали самые богатые – именно Кунста и Альберса, Чурина, Соловья, имевшие наибольший запас водок и вин. Остановить все это не было средств; притом, нижние чины и матросы, как это лично сообщили мне некото­рые из офицеров, приняли по отношению к ним угрожающее положение и, по поводу замечаний, осыпали их непристойными шутками и остротами, называя изменниками. В тот же день под­верглись разгрому и опечатанные склады офицерских чинов ча­стей войск, ушедших на Ялу. Грабили только белье; остальные же вещи ломали и разбивали, чтобы не достались японцам. Такое настроение и озлобление совершенно понятно; оно соответствовало ценности подарка.
В приказе по укрепленному району вечером 21 декабря была объявлена телеграмма Государя Императора, которой желающим разрешалось возвратиться в Россию на предложенных японцами условиях; не пожелавшие же воспользоваться этим, – должны были разделить участь гарнизона. Благодаря этой телеграмме, решение многих уехать в Россию изменилось на добровольный плен.
Все были убеждены, что, при наличных условиях, крепость могла держаться еще 2-3 месяца; в крайнем же случай представлялась возможность хотя выговорить права, соответствующие чести и достоинству гарнизона, примером чему могла служить крепость -312- Бельфор, сданная в 1870 г. французами немцам. Но видно то и другое не играло в глазах Стесселя никакой роли.
Утром 22 декабря был получен приказ по тому же району, которым предписывалось гарнизону собраться к 8 часам утра 23 декабря в укреплению V, около Голубиной бухты, для приема его, откуда все будут отправлены в Дальний. Согласно уведомлению японского начальства, каждому предлагалось озаботиться запасом дневного пропитания и разрешалось взять с собою багажа – генералам 5 п. 20 ф., штаб-офицерам 2 п. 20 ф. и обер-офицерам 1 п. 20 ф. Как долж­ны были следовать семьи офицеров, жители, а также, что они могут взять с собою, в приказе не указывалось; очевидно, права их совершенно игнорировались, что впоследствии и подтвердилось. Неизвестным оставалось также, будут ли вознаграждены несчастные защитники и жители за имущество, оставляемое в крепости, вследствие невозможности взять его или же и это преподносилось в подарок. Приходилось по необходимости каждому из чинов гарнизона и жителям ликвидировать свои имущественные дела в наикратчайший срок. В действительности ликвидация эта состояла в том, что все мы, за исключением ген. Стесселя, взяли с собою только ручной багаж, установленный японцами, к какой мерке приспособлялись и жители; все остальное имущество бро­шено было на произвол судьбы.
Невыносимо тяжелое впечатление производила процессия движения гарнизона утром 23 декабря, когда войска, управления, учреждения, женщины, дети военнослужащих и жители Артура потянулись к Голубиной бухте из старого через Новый город, нагруженные ручным багажом, но большинство детьми. Особенно тяжело было смотреть на офицеров, стрелков и матросов, этих беззаветно храбрых и мужественных защитников крепости, шедших угрюмо безоружными к месту позорной сдачи в плен. Многие из них, а также женщины плакали, проходя мимо кучи оружия, лежавшего в беспорядке на площади, которое накануне было сдано японцам и теперь охранялось японскими часовыми, и -313- которое по слову одного человека незаконно было вырвано из их рук. Некоторые из складов с патронами были подожжены, пылали ярким пламенем и в них раздавались взрывы.
Не менее тяжелый характер носил и самый прием. В расстоянии 7–8 верст от старого города, у укрепления V, японцами была устроена рогатка, за которой разбито несколько палаток. С началом прибытия войск, у входа ее появился начальник японской дивизии, окруженный офицерами своего штаба, а также гвардии и других частей. Прибывшие к рогатке ранее меня части войск, в ожидании дальнейших распоряжений, остановились на поле в беспорядке кучами, смешавшись с город­скими обывателями. Распоряжений этих долго не получалось; казалось, японцы хотели первоначально усладить себя видом нашего позора и переживаемого унижения.
Каждого офицера, проходившего через рогатку узнать час приема, японские офицеры бесцеремонно осматривали и провожали усмешками и видимо ядовитыми замечаниями. Не смотря на прибытие всех частей войск к 8 часам утра, прием начался только около 12-ти, причем каждый из нижних чинов осматривался обстоятельно со стороны его здоровья; на принятых составлялись подробные списки, а больные возвращались в госпитали.
Узнав, что прием не будет окончен в этот день, я лично отправился в одну из палаток, с целью узнать о времени новой явки; в последней я застал нашего уполномоченного по сдаче крепости ген. Горбатовского. Оказалось, что он также ничего определенного не знал и далее приблизительно не мог опре­делить окончания приема частей войск; почему посоветовал мне ехать обратно в город, обещая уведомить о времени новой явки к приему. Тут же узнал, что в одной из палаток каждый из офицеров теперь же должен дать подписку о том, желает ли возвратиться на родину.
Зайдя в эту палатку, я действительно увидел там наших офицеров, расписывавшихся на листе, в заголовке которого стояло: «Мы, нижеподписавшиеся, даем клятвенное обещание не -314- участвовать в неприязненных действиях против японского правительства» и т. далее. Расписавшись, я решил возвратиться об­ратно в город и там ожидать извещения о дне отправки в Дальний. На обратном пути, вблизи рогатки, я встретил ехавшего на прием ген. Смирнова, которому и рассказал о виденном мною. Со словами «поедемте обратно, я двину дело это скорее», – он поехал к рогатке, я же, как больной, поспешил в город. Не успел я отъехать и 100 шагов, пробираясь между лежавшими и стоявшими на дороге солдатами и жителями крепости, как ко мне подошла группа из 7-8 человек стрелков. Один из них, принявший меня видимо. за Коменданта и немного подвыпивший, обратился со следующими словами: «Ваше Превосходительство, неужели мы сдаем крепость; неужели мы плохо защищали ее; за что же так обижают нас!.. Посмотрите на меня и товарищей: я дважды ранен и дважды возвращался в строй. Теперь я болен цингой. Посмотрите на мои распухшие ноги и руки. Но я все таки остаюсь в строю и теперь еще в силах поса­дить на штык 5–6 японцев. За что же все это несчастье на нас»!
Благодаря неожиданной остановке лошадей, задержанных лежавшими на дороге людьми, весь этот горький упрек мне пришлось выслушать до конца. На глазах бывших со мною в дву­колке священника Рождественского и секретаря Сергеева показались слезы; я сам был близок к тому. Но что я мог ответить этой истерзанной страданиями русской душе! Чем мог успокоить его с товарищами, которые тут же искали основательного ответа в выражении моего лица! Сказав несколько самых обыкновенных утешений, я посоветовал им обратиться за разрешением этих вопросов к ген. Стесселю, которому должны быть вполне известны мотивы сдачи, о которых, кроме лично его, никто в гарнизоне не знал.
Подъезжая к Новому городу, я от встреченных офицеров к ужасу моему узнал, что японцы заняли старый город и ни­кого не пропускают туда, за исключением служащих в госпиталях -315- , имеющих на рукаве знак Красного Креста. Положение мое делалось трагическим, т. к. в Новом городе были только госпитали, но ни квартир, ни гостиниц не было. Оставалось одно – возвратиться к укреплению и в поле около рогатки под открытым небом ожидать времени отправления в Дальний. Из этого состояния вывел меня священник Р.., который, видя мои страшные физические и душевные страдания, предложил поместиться с ним в его миниатюрной комнатке в Новом городе. С горячей благодарностью я принял его предложение, приютив с собою и секретаря С... Можно очень сильно любить ближнего; можно оказывать ему очень большие услуги, но то участие, сострадание и любовь, которые свящ. о. Николай Рождественский проявить в отношении меня – превзошли самую высокую степень христианского милосердия. Он не только принял участие в лечении моей болезни – цинги и дизентерии, приводя с собою постоянно милейшего врача А. Ф. Белоусова, но прямо таки обратился в моего слугу, т. к. без посторонней помощи я не мог повернуться далее на постели, до того распухло все мое тело. Никогда не забуду в жизни того момента, с какой радостью он и врач Б… принесли мне привезенных в госпиталь японцами для больных яблок и груш и с какой любовью и участием смотрели на меня, когда я с большой жадностью их ел. Да и только ли это! Он от себя отрывал скудный в то время кусочек, чтобы с любовью преподнести его мне. В квартире этого чудного по душе человека я оставался до 29 декабря, когда в 7 часов утра все мы, сог­ласно приказанию, отправились на 19-ю версту к железнодорожной станции.
До отъезда на последнюю, я узнал, что задержка в приеме 23 декабря произошла вследствие того, что ген. Стесселем объявлено было к сдаче 8 тысяч нижних чинов, а на самом деле их явилось 23 тысячи. Каким образом могла произойти подобная грубая ошибка, – непонятно. Ген. Стессель объяснял это неправильными сведениями крепостного штаба, присылаемыми в укрепленный район. Но это неправда, т.к. такой ошибки не -316- могло произойти; почти накануне сдачи К.Н. лично мне передавал, что защитников у него более 18 тысяч, да еще может быть прибавка от выздоровевших больных и раненых. Другое объяснение ген. Стесселя было такое: здоровых защитников на позициях числилось 8 тысяч, остальные же состояли в числе больных и беглых, которые и явились к сдаче. Но где же эти беглые могли укрываться в крепости? Очевидно и это неправда.
По мере приема, войска по частям отправлялись в Дальний, для посадки на пароходы. Прием городских обывателей, женщин и детей совершился только в последний день. Многие из этих несчастных хотели также возвратиться в город, но не были впущены, да и квартиры их были уже заняты японцами; почему; поневоле оказались вынужденными провести под открытым небом шесть дней и шесть ночей, холодных и морозных; в особенности в ужасное положение были поставлены женщины и дети, которых не было возможности согреть хотя бы чаем; для предохранения же малолетних ночью от холода, приходилось взрослым закутывать их в свою верхнюю теплую одежду, подвергая себя холоду; запасов также не хватило и приходилось испытывать голод. Тогда же я узнал, что ген. Стессель не выехал даже проститься с беззаветно сражавшимся гарнизоном и поблагодарить его за верную, геройскую службу. Со времени посылки парламентера он решительно нигде не показывался и квар­тиру его охраняли парные японские часовые.
Ровно в 7 часов утра 29 декабря, простившись со слезами на глазах с милейшим о. Николаем, который с госпи­талями оставался еще в Артуре, я выехал из своей, временно приютившей меня квартирки к мосту, соединявшему старый город с Новым. Этот мост был назначен местом сбора. Вскоре к нему подъехали еще два экипажа с дамами, одна из которых оказалась моей знакомой. Она сообщила мне, что наняла извозчика для проезда до 19-й версты за 75 рублей и что это еще дешево, – т. к. многие платили по 100 руб.; другие же не нашли и за эту цену, т. к. последняя быстро возросла до 150 и дороже. Выехав -317- за околицу, я был поражен предупредительностью японцев, уже поставивших густую цепь солдат по обе стороны дороги до самой 19-й версты. Люди были вооружены ружьями, а у деревень по дороге толпами стояли китайцы, встречавшие и провожавшие нас с усмешками. Впоследствии я узнал, что войска были расставлены с целью предупредить уклонение в сторону отдельных лиц, для осмотра производившихся уже работ по укреплению позиций; но по-моему, вернее – дать возможность не только всем японским войскам, но и китайцам видеть наш позор, наше унижение.
Таким образом, с этого момента мы действительно оказа­лись военнопленными и пропускались сквозь строй. По дороге мне пришлось обогнать массу шедших пешком офицеров, городских обывателей, женщин и детей. Одни несли ручной багаж, другие детей; некоторые вели под руки донельзя изнуренных и уставших дам, преимущественно офицерских жен. Совершенно спра­ведливо посылали тогда упрек Стесселю, что он не обусловил права доставки на вокзал хотя бы женщин и детей на наших же перевозочных средствах (обоз частей войск), переданных японцам в большом количестве еще 23 декабря.
Тяжело было смотреть на встречавшиеся нам наши подводы с японским грузом и на защитников крепости, идущих пеш­ком с своими женами и детьми 19 верст на вокзал.
На последний я приехал около 12-ти часов, страшно измученный дорогою и голодом. Около вокзала стояла уже густая толпа из прибывших ранее меня. Тут же я встретил и своего товарища по службе полк. Тыртова бледного, продрогшего, изнуренного, который передал мне, что все шесть дней и ночей он провел под открытым небом. Взятый им дневной запас скоро истощился и он два дня ничего почти не ел; только после этого японцами были выданы ему консервы, спать же приходилось буквально на голой земле. Не смотря на морозный ночи, согреться нечем было, т. к. на костры не имелось дров, а на приготовление чаю не было ни припасов, ни посуды; при этих условиях в особенности -318- трагическим являлось положение женщин и детей. На вокзал партия их шла две ночи под конвоем японцев, которые поло­жительно измучили их движением то вперед, то назад, для обхода укреплений.
К 2-м часам дня на вокзал прибыл с женой и ее четырьмя маленькими воспитанницами ген. Стессель в сопровождении почетного японского конвоя. Комендант крепости прибыл на станцию около часу дня без всяких почестей. Любопытство японцев было всецело поглощено указанными девочками, из которых каждая держала на руках маленькую собачку, любимиц г-жи Стессель.
Ровно в 2¹/₂ часа поезд отошел в Дальний, – в одном из вагонов которого поместился Стессель с семьей и чинами своего штаба, остальные же разместились по другим вагонам, где кому было удобнее. При остановке у ст. Нангалин, каждому из нас пришлось наблюдать массу японских войск, двигавшихся на север, которых защитою крепости мы приковывали к себе, а теперь идущих избивать наших братьев; тут же стояли и нагруженный 11 мортирами платформы, вполне готовые к отправке на тот же злополучный север. В Дальний поезд прибыл в 5 часов вечера; причем, только вагон Стесселя был отправлен прямо к пароходной пристани; пассажиры же остальных были выражены па платформе станции, в том числе и Коменданта крепости, до дальнейших распоряжений японских властей.
Долго нас держали на этой платформе, также в виду массы японских войск и китайцев, бесцеремонно осматривавших каждого; и здесь им как бы давалась возможность насладиться нашим позором. На наши вопросы, – скоро ли укажут нам квартиры, нам или не отвечали, или же награждали стереотипным ответом – «скоро». Это «скоро» продолжалось однако около часа, после чего было объявлено, что можем идти за провожатыми, взяв предварительно свои вещи. Пока шла разборка последних, прошло не менее получаса; я и другие слабые здоровьем совершенно выбились из сил, т.к. за неимением сидений пришлось -319- все время стоять на ногах. Наконец, уже в темноте, мы гуськом двинулись в наш злополучный Дальний. Первоначально нас проводили через карантин, где доктор осматривал каждого. Осмотра этого я очень боялся, т. к. все больные оставлялись в госпиталях; почему употребил последние усилия, чтобы казаться здоровым. По дороге было объявлено, что для генералов отведен особый дом, который и указали мне. По прибытии, дом этот оказался переполненным уже адъютантами штабов и управлений, жандармскими офицерами и служащими русско-китайского банка, прибывшими ранее меня. Так как свободной ком­наты не было, то я и ген. Горбатовский поместились с этими офицерами и чиновниками в маленькой комнатке, где нас оказалось 11 человек. Привилегия наша, как генералов, вырази­лась в том, что мы вдвоем только спали на кроватях; остальные, за неимением последних, расположились на полу. Одна из соседних комнат была занята Комендантом крепости, а другая тремя адмиралами Виреном, Лощинским и Григоровичем. Каждый из нас страшно устал и готовился отдохнуть ночью; но японский контроль из трех офицеров будил нас через каждые два часа для проверки, кто именно помещается в комнате. Утром я узнал, что дом наш окружен часовыми, которые никого не пропускали в город; под таким крепким караулом нас продержали два дня, до отправки на пароход. Впоследствии оказалось, что помещение наше и размещение было одним из самых завидных, т. к. для остальных офицеров были отведены холодные саран, в каждом из которых поме­щено было до 30-ти человек.
31-го декабря, в 8 часов утра, все были отправлены пешком на пароходную пристань, а я как больной поехал на рикше, но все окруженные вооруженной стражей, – распростившись предварительно с отправляющимися в плен, которые уехали позже нас. Трогательно было прощанье и тяжело было расставаться с дорогими товарищами пережитых тяжелых минут в продолжение такого долгого периода времени. Здесь же все мы простились и -320- с нашим Комендантом К. Н. Смирновым, отправлявшимся в плен.
По прибыли на пристань, нас быстро разместили на пароходах. Я и ген. Горбатовский были помещены на пароход «Бомбей-мару», который вскоре снялся с якоря и доставил 2 января в Нагасаки. Здесь я вновь пережил ужасные минуты. Всех нас направили в карантин, где каждый, для испытания его здоровья, должен был подвергнуться приему холодной ванны. Так как я замерзал в шубе и это купанье грозило мне прямо-таки смертью, то я в невыразимом страхе ожидал этого момента, не желая обнаружить свою болезнь и горя желанием ступить скорее на родную землю. Уже все свои вещи я сдал для дезинфекции и готовился на большую жертву, как вдруг неожиданно пришло на выручку спасение: японский офицер принес мне визитную карточку адм. Григоровича, с изложением на ней просьбы его к японским властям освободить меня от холодной ванны, которая может повредить моему здоровью. Просьба была написана на английском языке, который я хотя и плохо знал, но понял все, – и воссиял необыкновенной радостью, когда этот офицер любезно предложил проводить меня прямо в приемную. Впоследствии оказалось, что адмиралы Григорович и Лощинский, входя в мое несчастное положение, решили помочь моему горю и спасти мою жизнь. Моей благодарности этим спасителям не было конца. Это было последнее мое испытание.
По прибытии в Нагасаки, меня поразила любезность представителя этого города (городской голова), который прислал трех членов управления приветствовать меня с приездом и узнать о моем здоровье{2}. Впоследствии оказалось, что такие визиты были сде­ланы всем генералам. Я немедленно же отослал им и представителю города свои визитные карточки.
4-го числа нас принял на свой борт французский пароход «Австралия», на котором, объехав Азию, мы прибыли; в Порт-Саид -321- , где нас принял пароход «Св. Николай», доставивший 7 февраля в Феодосию.
По дороге в Россию, здоровье мое начало быстро поправляться, благодаря смене впечатлений, чистому воздуху и хорошей пище. Я не только мог ходить уже один при помощи палочки, но даже при остановках парохода осматривать города.
Не могу здесь не отметить радушного приема, устроенного нам французской колонией в Сайгоне, где около 4 ч. пополудни, в роскошном саду гарнизонного собрания, среди пальм и кактусов, был всем составом французских офицеров приветствован в лице нашем храбрый артурский гарнизон. Для угощения было предложено шампанское и бисквиты, причем все столы буквально были засыпаны цветами. В 7¹/₂ ч. вечера все мы, генералы и адмиралы, были приглашены на обед к Генерал-губернатору Индокитая. Около этого часа нас в придворных экипажах доставили во дворец, где высокий хозяин приветствовал чрезвычайно любезно и радушно, провозгласив во время обеда тост за героев-защитников крепости. После обеда в саду при дворце состоялся вечер с благотворительной целью, на котором дамы в изобилии награждали нас цветами, сигарами и фотографическими видами Сайгона.
Не менее радушный прием был оказан также нам рус­ской колонией в Коломбо, во главе с консулом Бурнашевым. Члены ее, разбив нас на маленькие партии, сначала знакомили с городом, показывая его достопримечательности; потом все это закончилось чудным завтраком, на котором г. Бурнашев провозгласил тост за мужество и храбрость славного артурского гарнизона, принятый всеми с большим энтузиазмом. Ген. Стессель тоже почему-то провозгласил тост за мужество гарнизона. После завтрака, в чудном саду при той же гостинице, факиры показывали нам свои чудеса и там же была снята фотография.
По дороге, меня немало поражало следующее обстоятельство: перед каждой остановкой в каком-либо порте, ген. Стессель надевал на голову черную повязку и принимал вид чрезвычайно -322- расслабленного и больного; но как только пароход отчаливал, – он повязку снимал и принимал обыкновенный «молодецкий» вид{3}. Таким же расслабленным, больным и с черной повязкой он сошел на пристань в Феодосии и даже снялся на карточке, приняв обыкновенный вид только на другой день. Проделывать все это он нисколько не стеснялся на глазах всех офицеров и кажется даже сам лично трунил по поводу этого, хотя многие были совершенно обратного взгляда и оправдывали такой прием только продолжительным пребыванием его среди китайцев.
При таких грустных и тяжелых обстоятельствах прои­зошла сдача крепости П.-Артур, прославившей себя геройской защитой. Такому позору и лишениям были подвергнуты защитники ее, готовые ежеминутно умереть за свое дорогое Отечество.
Но известны ли хотя кому-нибудь из защитников истинные мотивы к такой поспешной сдаче крепости?
Ни один из спрошенных мною не дал мне основательного ответа. Сам же ген. Стессель при различных положениях раз­лично объяснял и мотивы сдачи, именно: по выезде из Нага­саки, он говорил, что японцы, взявши крепость, могли обесчестить наших женщин; позже добавлял, что при взятии крепости могла произойти резня, как это было при взятии ее у китайцев; в третий, в речи своей в Сайгоне – на пикнике, он сказал, что сдать крепость его побудили следующие обстоятельства: у него было всего восемь тысяч защитников (?) на линию фронта в 25 верст; т. к. при этих условиях японцы могли про­рваться в крепость и овладеть ею, то являлась опасность, что они вырежусь всех больных и раненых. «Во избежание этой резни», так закончил речь свою генерал, «я и решился сдать крепость». -323-
С своей стороны, я могу сказать только одно утвердительно, что крепость обладала всем необходимым, могла держаться еще более месяца, и что сдана поспешно, несвоевременно я без достаточных оснований.
По полученным мною сведениям, Интендантством было сдано японцам около 100 т[ысяч] пудов муки, не считая крупитчатой, за - две недели пред тем купленной крепостью, о чем я говорил выше; кроме того, до 60 т[ысяч] пудов консервов, 2 т[ысячи] лоша­дей а несколько штук рогатого скота. Число здоровых защитников превышало 20 тысяч, орудийных снарядов было до 200 т.; из них до 60 т. большого калибра; ружейных же патронов более чем достаточно (до 7 мил.).
Свои грустные и тяжелые воспоминания и впечатления закончу словами того же Норригаарда: «Осада Порт-Артура страшная драма, но наиболее драматический момент ее - отсутствие конца. Однако было бы несправедливо, только в виду малодушных заключительных сцен, предать забвению это великое, образцо­вое произведение, которое русские дали истории своею семимесячною геройскою борьбою». -324-
 

Примечание
 

{1} Члены совета: генералы Смпрнов, Фок, Белый, Надеин, Никитин, Горбатовский, контр-адмиралы Вирен, Лощинский, полк. Хвостов, Рейс, Петруша, Семенов, Савицкий, Грязнов, Мехмандаров, Ирман, Григоренко, подполк. Дмитревский, Некрашевич-Поклад, Гандурин.
{2} Карточки были: I. Yokoyama, Mayor of Nagasaki City; К. Hivato, Deputy Mayor, Nagasaki; I. Isoda, Nagasaki City office.
{3} Был ли в действительности ранен Стессель, чем именно и при каких обстоятельствах – мне положительно никто не мог рассказать. Всем же стало известным об этом со времени отдачи им приказа о произведенной ему перевязке фельдшером, которому выражена благодарность, и о занесении причиненной раны в его послужной список.

Заключение
 

Так началась, продолжалась и закончилась славная, герой­ская защита собственно крепости П.-Артур, но не укрепленного района, обнимавшего собою местность только до передовых фортов крепости.
Эта защита должна составить самую блестящую страницу в истории русско-японской войны. В этой гигантской борьбе вполне отразились исторические свойства русского офицера и солдата – их энергия, отвага, стойкость и храбрость. Они снискали себе достойную похвалу даже со стороны своего противника, выразившуюся в словах: «только русский солдат мог так долго и упорно держаться в крепости». Были случаи побега солдат с позиций; но они были так незначительны, единичны, что не могли влиять на общий ход защиты и в иных случаях вызывались крайним неустройством самой позиции (Дагушань, Сягушань, Длинная, Угловая, Высокая горы и т. д.).
Беспристрастный суд истории детально выяснит все величие души русского солдата, дравшегося за честь своего Отечества на расстоянии десяти тысяч верст от него. Я же, заканчивая мои тяжелые впечатления, не могу не задаться вопросом, – где причина постигших нас страшных неудач, несмотря на нашу храбрость и отвагу?
Оправдываться тем, что нас застали «врасплох», едва ли разумно и основательно в наше время, в век систематических насильственных захватов; к тому же, – история учит, что за­хваченное насильно тогда только бывает прочным, когда оно прочно и основательно укреплено и так же прочно, целесообразно -325- организована защита. Было ли сделано это с нашей стороны? Отвечаю: Нет и нет! Если бы это было сделано, то потребовалось бы гораздо меньше жертв и «жизнями человеческими и казной золотою».
Итак, первая и основная ошибка наших государственных деятелей состояла не только в непринятии своевременно надлежащих мер к защите, но и в полнейшем непонимании той обстановки, среди которой пришлось устраиваться на новом месте и действовать. Они задавались широкими культурными целями на удивление всего света вместо того, чтобы лить пушки, ковать штыки, сабли и укреплять захваченное.
«Si vis pacem – para bellum» – будет вечной, непреложной истиной.
Заняв Квантун и Манчжурию наша дипломатия успокоилась, усыпленная восточной пышностью и опиумом, и прозевав деятельные приготовления Японии. Мы не знали даже численности японской армии, считая ее в 500-600 тысяч, в действительности оказавшейся более миллиона; мы не знали ее пехотного и артиллерийского вооружения и, страшно подумать, мы защищались частью таких пушек, которых, по словам ген. Стесселя, не жаль было и отдать неприятелю (китайские); вследствие же недостачи последних разоружили даже наш флот, по приведении его в негодность.
Наша высшая власть на Дальнем Востоке положительно оказалась не на высоте своего положения. За все время пребывания в Артуре, Наместник Алексеев не совершил ни одного полезного акта в интересах Родины, и не зная ни флота, ни армии, только сердито бряцал оружием, вызывая искусственно на смертный бой.
Министр Финансов Витте положительно не обладал каче­ствами государственного ума. Устраивая Маньчжурскую дорогу и Дальний (скорее Лишний), а статс-секретарь Безобразов образуя лесную концессию на Ялу, – не могли не знать, что вызывают Японию и Англию на смертный бой с нами; в то же время, отказывая -326- в кредитах на вооружение Артура, на заготовление в нем боевых припасов, укрепление фортов и усиление гарнизона, – Витте вел Россию на поражение. Тем более это было ужасно, что рядом с этим не обращалось никакого внимания на колоссальное расхищение казенных денег по устройству дороги и Дальнего.
Тот же Витте допустил обнищание родного Уссурийского Края, полный упадок Владивостока и гибель торговых русских интересов, создав под сердцем крепости Артура г. Дальний и бухту, так прекрасно использованных японцами во время войны.
Военный Министр Куропаткин не только не оградил интересов армии в смысле ее боевой подготовки, правильного комплектования армии и количества войск, своевременного перевооружения армии скорострельной артиллерией, но не дал и контингента хороших деятельных начальников, выдвинув на видные места одни бездарности, рутину.
О флоте и говорить нечего, так как кроме неудовлетворительной материальной части его, он был совершенно лишен опытных руководителей и начальников.
Таковы были все эти лица, не оправдавшие доверия Государя; таковы были главные причины наших неудач, вследствие чего, по-моему, получились и плачевные результаты.

М.И. Костенко.-327-

2004-2025 ©РегиментЪ.RU