Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Алфавит

Контакты

Ссылки

XI
 

Со времени августовских штурмов я на позициях сев.-восточного фронта не был. Как устроились и жили на них наши герои защитники и как расположился в отношении их неприятель, – меня чрезвычайно интересовало. Почему, возвратившись до­мой под сильным впечатлением сообщенного и с мыслью о предстоящей интересной поездке, я заснул богатырским сном.
Рано утром меня разбудил вестовой, доложив письмо от Коменданта, а также о присылке лошади. Письмо было следующего содержания: «Многоуважаемый Михаил Иванович! Посылаю Вам верховую лошадь, приезжайте сейчас ко мне; мы, согласно вчерашнему уговору, поедем с Вами на восточный фронт. Искренно Вам преданный К. Смирнов. 27 октября, 7 ч. 40 м. утра.»
Моментально одевшись и проглотив стакан чаю, я сел на лошадь и обливаемый теплыми лучами утреннего только что осветившего землю солнца, поскакал к К.Н.
Эта поездка навсегда останется в моей памяти по своей обстановке. Поэзия и смерть – два совершенно диаметральных полюса; но сочетание их производит такие ощущения и впечатления, которые редко кому приходится наблюдать, а тем более пере­живать в действительности.
Войдя к К.Н., я застал его уже готовым. Мы сели на лошадей и, в сопровождении его адъютанта пор. Гаммера и конвоя -266- из 5-ти казаков, поехали по направлению к восточному фронту. Это была моя первая поездка с К.Н. Мне чрезвычайно понравилась его сердечность при встрече с одиночными людьми и целыми командами, которых он неизменно приветствовал словами: «Здорово, молодцы!» – «Здорово, друзья!» – «Здорово, моряки!» – «Здорово, стрелки!», получая на свое приветствие радостный и громкий ответ: «Здравия желаем, Ваше Превосходительство!» Видимо, его очень любили солдаты. Солнце, поднимаясь все выше и выше, нагревало воздух, чистый по своей прозрачности; дышалось так легко, свободно; тишина стояла необыкновенная и только быстрый ход лошадей производил движение воздуха. Монгол генерала темно-гнедой масти шел весело и энергично, мотая головой и красиво подобрав шею; мой монгол серой масти не уступал в быстроте хода и шел также весело.
Выехав за ворота внутренней ограды, охранявшейся дружин­никами, мы начали подниматься к Большой горе, одной из самых высоких на восточном фронте, где была расположена морская батарея из четырех 75 мм орудий. Чтобы сократить путь и избежать проезда по дороге, постоянно обстреливаемой неприятелем с вершин Дагушаня и Сягушаня, К.Н. направил своего монгола по тропинке на эту гору; мы двинулись за ним гуськом. Только монгольская лошадь способна взбираться по таким крутизнам, какую пришлось нам преодолеть. Тропинка шла зигзагами и в иных местах лошадь буквально становилась в отвесное положение. Наконец мы добрались до вершины горы, где в закрытом помещении оставили лошадей, а сами взошли на батарею; там К.Н. был встречен командиром последней и комендантом форта – лейтенантами Б. и В. Какая чудная очаро­вательная картина представилась моим глазам с вершины этой горы! Впереди позиции открывался восхитительный вид на Волчьи горы, Шининзинский перевал, горы Куинсан, Юпилазу, Зеленые, Дагушань и Сягушань. Все это ярко и весело освещалось солнеч­ными лучами; в воздухе стояла какая-то таинственная тишина, нарушаемая только чиканьем пуль и изредка раздававшимися выстрелами -267- неприятельских батарей но нашим позициям. Впереди позиций и в городе жизнь как бы совершенно застыла и замерла; изредка только по дорогам и тропинкам впереди позиций шли одиночные японцы с вьючными лошадьми, да и то прикрываясь на своем пути рытвинами или холмиками. Ни малейшего признака о близком присутствии неприятельских позиций. Тут только я убедился, до чего искусно и мастерски укрывали японцы свои батареи. Вы слышите раздающиеся выстрелы, видите разрывающиеся и падающие снаряды; но откуда они несутся, где работники, – ни за что не откроете, и можете судить о месторасположении их только по догадкам. Применение к местности прямо-таки идеальное; видно стремление к экономии и в людях, и в материалах. Сзади наших позиций открывался еще более очаровательный вид на город, море, рейд и бухту Тахе.
Присматриваясь к последней, весело игравшей в лучах солнца, я увидел торчавшие из воды трубы злополучного мино­носца. «Лейтенанта Буракова», обнажавшегося до половины во время отлива. Не успел я вполне отдаться своим впечатлениям, как неожиданно раздался орудийный выстрел и сзади нас последовал разрыв шрапнели; другой выстрел последовал также вскоре за ним, но откуда стреляли, – не было видно.
– «Вот какая теперь война», обратился ко мне К.Н. «Вы противника не видите, да и не увидите; он не покажется Вам, но будет Вас поражать метко и пулями, и снарядами, раз найдет достойным этого. Станьте за прикрытие; японцы зорко следят за нами в трубы и особенно энергично охотятся на генералов».
Я действительно стоял на самом видном месте, почему невольно приблизился к щеке амбразуры орудия; при этом не мог не назвать такую войну прямо-таки «подлой войной», «войной из-за угла», выразив свою полную симпатию к характеру старой, где враги сходились смело и открыто грудь на грудь, работая в честном бою ружьями и кулаками, не прибегая к хит­рости и подлому убийству из-за угла. -268-
Во время разговора на тему о характере войны, – комендант форта доложил К.Н., что «Севастополь», как сейчас сообщено по телефону, открывает огонь по неприятельской батарее, распо­ложенной вблизи нас, но прикрытой предгорьем. В это время действительно оглушил грохот с бухты и над нами просвистел 12" снаряд, разорвавшийся с грохотом за указанным предгорьем; ответом на это было несколько орудийных неприятельских выстрелов по Заредутной батарее. С началом стрельбы даже одиночные люди, сновавшие в стороне неприятеля, скрылись и природа стала совершенно мертвой.
Казалось, что выстрелы выходили из земли и не были делом человеческих рук. В воздухе стояла такая же тишина, также тихо и приветливо лились лучи солнца, согревая и благословляя землю и ее обитателей на мирный труд и любовь; по этого-то не было, – жила одна вражда, ненависть и непременное желание умертвить жизнь.
– «Так все время воюют японцы», добавил К.Н., «и вы не увидите их до последнего момента перед боем, когда они полезут колоннами, подготовив сначала атаку на известном пункте артиллерийским огнем. Хотите пройти на Опасную гору, – тут же, по соседству? Имейте в виду только, что туда придется идти по дороге, обстреливаемой пулями и шрапнелью, если нас заметят; необходимо быть друг от друга на расстоянии 10 – 15 шагов. Ехать на лошадях нельзя, т. к. обязательно начнут стрелять, а по одиночным людям они стреляют редко».
Я выразил полную готовность. Распростившись с обитателями Большой, мы пошли на Опасную, спустившись по тропинке в направлении к Дагушаню, из-за которого стрельба участилась. Шли, конечно, на рекомендованном расстоянии и невольно пробегала по телу дрожь при мысли, что вот-вот пуля пронижет голову. Дойдя до памятной тропинки, по которой 5 сентября под градом пулеметных пуль проходил с секр. С.., я невольно рассмеялся, вспомнив те удивительные «па» и «антраша», которые проделывал С.., рассказав об этом К. И. Но вот, -269- мы вышли на открытую дорогу, которая тянулась прямо в направлении к Дагушаню и затем уже зигзагом поворачивала на Опасную. На ней мы совершенно открыто стояли против неприятеля, заседавшего в каждом углублении, за каждым камнем, почему настроение делалось тревожнее и мы ускорили шаги, чтобы скорее пройти это расстояние. Не доходя нескольких шагов до зигзага, мы повернули на тропинку, которая хотя и круто поднималась к вершине Опасной, но зато прикрывалась последней со стороны неприятеля. Вследствие непривычки ходить по такой крутизне, я едва переводил дух и вздохнул свободнее, добравшись до вершины.
Здесь также была расположена батарея из моряков и нас встретил командир ее мичман Л.., хозяин двух орудий. Отсюда с вершины открывался такой же очаровательный вид, но любоваться им можно было только сквозь просветы блиндаж­ной постройки на самой вершине, благодаря близости этой горы к Дагушаню. Мне указали на двигавшиеся вьюки неприятеля, которые видны были ясно простым глазом; люди и нагруженные лошади также спешили пройти открытые пространства и прикрыться возвышенностями и оврагами; одни двигались навстречу другим и чтобы не представлять одной сплошной кучки, обыкновенно расходились друг от друга на приличное расстояние.
Наблюдая эту картину суетливого передвижения, я вздрогнул от неожиданно раздавшегося страшного грохота на Заредутной батарее; выскочив из блиндажа, я увидел на ней громадный столб пыли и дыма, поднимавшийся к небу и расползавшийся веером. Все мы встревожились, предположив взрыв наших фугасов или порохового погреба, а с ним и невольных жертв. Запросив по телефону, К.Н. узнал, что это действительно был взрыв нашего порохового погреба от попавшего в него 11" снаряда мортиры; к счастью, взорвался только порох, но сна­ряды не б. повреждены и их засыпало землей; это было кстати, т. к. в то время ощущался уже большой недостаток в снарядах и по необходимости приходилось экономить; тогда уже подбирали -270- не разорвавшиеся неприятельские снаряды, снаряжали их и стреляли ими же по японцам. Хотя к тому времени у нас и производилась домашним образом отливка снарядов из бронзы и чугуна, но она так была медленна, что поставить на все батареи хотя самое незначительное количество снарядов было трудно; почему мы все были обрадованы сообщением, что снаряды уцелели. При взрыве – часовой б. убит, а два – три стрелка контужены.
Обсуждая этот эпизод, мы так увлеклись беседой, что и не заметили подошедшего к нам священника о. Степана Добротворского, который жил там же, на Опасной. Представляясь К.Н., он сказал, что еще ни разу не видел ни Коменданта, ни ген. Стесселя, почему, узнав о приезде К.Н., счел долгом представиться ему. Я был раньше еще знаком с этим священником. На вопросы К.Н. он объяснил, что переселился на Опасную недавно и переселение его было вызвано массой треб, отправляемых на фортах и батареях; он тут же на перевязочных пунктах напутствует трудно больных, причащает их и хоронит, что производит на нижних чинов отрадное впечатление. Правда, мне приходилось лично наблюдать, как сильно действует на солдат присутствие в их среди священника, который своим добрым ласковым словом ободрит и утешит их в минуты великой опасности.
Тут же о. Степан, обратившись ко мне и к К.Н., просил оказать ему честь – зайти в его убогую квартиру и позавтракать чем Бог послал. Мы охотно согласились на такое любезное приглашение и спустились с батареи несколько ниже, где находился блиндаж священника, поселившегося вместе с мичманом. Это была яма, вырытая под скалой тылом к неприятелю и выходом к морю; она была длиной и шириной не более 1¹/₂ – 2 саженей; внутри была выложена досками с просветом для окна; в углу, около выходной двери, стояла небольшая железная печка, а вдоль стен – две кровати; свет проникал чрез маленькое застекленное окно, около которого стояла скамейка и -271- стол, покрытый белой скатертью. Вскоре на столе появилась бутылка водки я две бутылки красного вина, а также коробка рыбных консервов, что нас удивило, т. к. таких деликатесов в то время уже в крепости не было. Она оказалась присланной мичману из порта, где некоторые запасы еще сохранились. Так как было уже около 11 часов дня, а в поездке мы проголодались сильно, то я и К.Н. с большим аппетитом выпили по, чарки водки и закусили давно не виданной закуской; вслед затем вестовой поставил на стол дымящуюся кастрюлю с рисовым супом, который оказался чрезвычайно вкусным, после чего подан был кофе и ликер. Этот незатейливый завтрак, при боевой обстановке, под звуки свистящих снарядов и на свежем воздухе оказался очень аппетитным; завязалась веселая беседа, милые воспоминания и рассказы комичных эпизодов; но это игривое и веселое настроение было прервано самым неожиданным образом, – прыжком с потолка на пол громадных размеров крысы, которая, посмотрев на всех пытливо, моментально юркнула под пол и все усилия о. Степана выгнать ее оттуда ока­зались безуспешны. Распростившись с добродушными и гостеприимными хозяевами, мы спустились вниз к лошадям и по­ехали домой.
– «Ну, теперь заедем ко мне завтракать», сказал К. П. и несмотря на мой энергичный отказ по случаю усталости, он настоял на своем. Стрельба по порту к этому времени усилилась и выстрелы следовали один за другим, попадая большей частью в воду и вздувая фонтаны высотою до 20-30 саженей.
– «Ну, куда же вам ехать под такой бомбардировкой», сказал он; «лучше уж сядем завтракать и если помирать, то вместе веселее». Правда, снаряды один за другим неслись над его квартирой и наполняли столовую своим страшным жужжанием, Стол был уже накрыт и вскоре на нем появились на горячей сковородке грибки в масле, а потом баранина с чесноком; все это было приготовлено так вкусно, что аппетит, несмотря на недавний завтрак, проявился с новой силой. Вслед -272- за тем был подан кофе, сливки, бутылка старого красного вина и выдержанного коньяку. Налив стаканы и рюмки, мы чокнулись и хотели выпить, но в это время грянула 10"-ка Электрического утеса, стены и стекла задрожали. Это только на минуту остановило нас и мы, рассмеявшись такой неожиданности, выпили залпом и начали поглощать вкусный кофе, разбавляя его чудным коньяком и почти не замечая усилившейся канонады. – «Вот истинно поэтическая обстановка завтрака», сказал К.Н. «Кто в России поверил бы, что мы с вами сидим спокойно за столом в столовой и пьем также спокойно кофе, болтая весело в то время, когда над нашей головой витает смерть и мы ежесекундно рискуем быть раздавленными. Правда, веселая музыка услаждает наш кофе и коньяк!» Действительно, канонада начала приобретать более интенсивный характер и Электрический утес продолжал ежеминутно потрясать дом. Около 3-х часов дня, когда мы, не вставая из-за стола, проводили время в милых воспоминаниях о дорогой России, попивая дорогое красное вино, доложили о прибытии начальника эскадры контр-адмирала Вирена. К.Н. и я вышли к нему в кабинет, где Вирен поведал нам печальную новость о «Палладе», которую сейчас только пробил 11" снаряд. Вслед за этим приехал также и началь­ник береговой обороны контр-адмирал Лощинский и в еще более печальной форме сообщил, что снарядом насквозь пробита канонерская лодка «Отважный», погрузившаяся в воду; снаряд прошел чрез его каюту и истребил все его вещи, благодаря чему он остался только в тома, что на нем.
Вернулся я домой около 6 часов вечера хотя утомленный, но с большим запасом свежих впечатлений.
Эта поездка доставила мне большое наслаждение и еще более потому, что она была сопряжена с личной опасностью. Невольно вновь тянуло на позиции в сферу смерти и страданий. Было ли это желанием сильных ощущений, или же просто-таки развивалась тоска вследствие однообразной жизни, но дома не сиделось. Желанию моему суждено было исполниться вновь и вскоре. Около 7 -273- часов утра 30 октября я был разбужен вестовым, подавшим мне письмо; по почерку на конверте я узнал руку К.Н. Смирнова. Вскрыв, я прочитал записку следующего содержания: «30 октября. Многоуважаемый Михаил Иванович! Посылаю Вам верховую лошадь. Если желаете, то поедемте на позиции и в штаб Горбатовского. Только благоволите поторопиться. Искренно преданный Вам К. Смирнов».
Одеться было делом одной минуты и я, проглотив стакан горячего чаю, сел на лошадь и через 5 минут был уже у генерала, который предложил выпить еще чаю. Я не отказался, так как на столе был теплый хлеб н аппетитно высматривало сли­вочное масло. После этого мы сели на лошадей и поехали но направлению к фортам II и III, самым опасным по своей об­становке.
Я давно уже [не] видел милейшего ген. Владимира Николаевича Горбатовского, одного из самых симпатичных генералов, которого злополучный язык ген. Фока чуть не скомпрометировал обычным его термином для всех русских «трус». Реабилитировал его только К.Н. Смирнов, оценив по достоинству ра­боту Вл. Ник. на фортах и поручив ему самый ответственный участок.
Он не ошибся в этом генерале, так как только Вл. Ник., руководимый неослабно ген. Кондратенко, мог поддерживать на этом участке образцовый порядок, не покидая своего поста ни на одну минуту и с успехом отражая неприятеля.
Погода была такая же теплая, но пасмурная и пахло дождем. К.Н. объявил мне, что мы сначала заедем в штаб ген. Горбатовского, а потом объедем устраиваемую им новую 3-ю линию позиций, которую он заранее готовит на случай овладения неприятелем 2-й, и что эта линия исключительно морская, т. к. защита ее будет поручена морякам, а стрелковые части отойдут в резерв.
Дорога к штабу Горбатовского, расположенному почти у подножия форта III, между Орлиным Гнездом и укреплением -274- III, проходила между гор и почти на половину своего протяжения была открыта для неприятеля. Она еще раньше была знакома мне, именно – со времени выбора мною, как председателем комиссии организации перевязочных пунктов, – последнего, который я настоял отнести от кирпичного завода на перекресток дороги между Орлиным Гнездом и укреплением III. Это оказалось впоследствии очень полезным, т. к. иначе раненых пришлось бы нести на перевязочный пункт у кирпичного завода на расстоянии до двух верст под сильным неприятельским огнем. Но как с тех пор (с июня м.) изменились здесь условия жизни! Тогда вся эта местность была покрыта зеленой травой и только изредка можно было встретить проезжавшего на фудутунке манзу; теперь же вся дорога представляла из себя вид сельской ярмарки: везде по дороге и у подножий гор были расположены обозы и лошади, стояли отдельно двуколки, горели костры; люди спали на земле у дороги, в рытвинах, в вырытых ямах или между скал; некоторые чинили одежду или амуницию, другие исправляли двуколки или возились с лошадьми; одни, более ранние, пили у костра чай, согретый в котелках, другие только кипятили его; запоздавшие умывались из протекавшего тут же параллельно дороги ручейка.
Чем дальше мы двигались, тем становилось опаснее, жужжание пуль усиливалось и они с треском ударяли у ног наших в камни. – «Слышите «поющих птичек», сказал К.Н.; «вот они постоянно тут хороводятся и знаете, – наносят нам порядочный вред; от этих пулек ежедневно по всему фронту выбывает из строя не менее 60 человек ранеными и убитыми». Я вполне сознавал опасность, но мне как-то и жутко, и приятно было ехать в этой сфере огня; мысль – «ну, хватит в голову», – невольно мелькала; но тут же на смену являлась вера в свою судьбу, от которой не уйдешь, и на душе делалось легче.
Анализируя свои мысли и чувства, я пришел к заключению, что опасность для жизни ужасна, когда она является неожиданно, захватывает человека врасплох; но мы так давно сидели под -275- градом неприятельских снарядов, так свыклись с этой опасностью и пригляделись к ней, что это состояние обратилось для нас в «нормальное». Мысленно я приходил к выводу, что слово «нормальное» совершенно условно н им определяется все то, что повторяется ежедневно, стало обыкновенным и вошло в привычку; а т. к. мы, артурцы, уже четвертый месяц сидели под ежедневными бомбардировками и штурмами, то такой порядок являлся для нас нормальным и мне даже как-то не по себе было бы, если бы он нарушился и японцы не бомбардировали города.
Наконец мы прибыли к штабу ген. Горбатовского, причем последние 200-300 шагов проехали крупной рысью, т. к. пули свистели чаще. Издали помещение штаба показалось для меня благоустроенным. Оно прикрывалось высокой горой и к нему нужно было подняться по деревянной очень чисто устроенной лестнице. Сдав лошадей ездовым, мы вошли в так называемый «павильон» (род шатра), покрытый палаточным полотном и издали казавшийся очень красивым. Это была летняя столовая, где обитатели блиндажа сходились на скудный обед и ужин. Из него был ход в блиндаж, в действительности оказавшийся ямой, вырытой в горе и сверху приложенной потолочными балками, присыпанными землей на два аршина. В этой яме было три пере­городки: первая маленькая коморка играла роль прихожей; второе отделение составляло спальню офицеров, где на трех квадратных саженях помещалось около семи человек; высота блиндажа была немного выше роста человека и потолок поддерживался рядом врытых в землю столбов; из этого помещения был ход в маленькое, отделение – помещение ген. Горбатовского и нач. арт. Потолок блиндажа был выстлан досками, сквозь щели которых сыпалась земля. В каждом отделении было маленькое окошечко, через которое и проникал скудный свет. Печки не было, но в помещениях было тепло, благодаря многочисленности жильцов, которые своими собственными телами согревали воздух, пропи­танный сыростью и затхлостью. Все однако были бодры и веселы. -276-
Ген. Горбатовский объяснил нам, что вечером у них устраиваются даже концерты, благодаря певцу-офицеру, обладавшему чудным голосом и знавшему лучшие арии из всех почти опер; что однажды, в самом патетическом месте арии из Фауста, пред порогом блиндажа грохнулся 11" снаряд, который своим разрывом разнес стекла и рамы в блиндаже, по ария не прекратилась и все дослушали ее до конца. В павильоне нам предложили чаю и красного вина, хотя находиться в нем было небезопасно, т. к. пули щелкали ежеминутно. Вскоре сюда приехал ген. Кондратенко, узнавший о приезде в штаб Коменданта крепости; тут же при мне началось обсуждение вопроса о наилучшем устройстве и приспособлении бойниц. Я прямо-таки по­ражался верностью и практичностью взгляда К.Н., который ясно и кратко доказал всем, что утвержденный им раньше образец бойницы наиболее пригодный и практичный; тут же проверен был и математический расчет направления траекторий, полета пуль, углов зрения и обстрела и сбережение защитника от всевозможного рода случайностей. Все согласились с ним и при­знали утвержденный образец за наилучший. Попрощавшись с добрейшими хозяевами, мы уехали на вновь устраиваемую позицию.
Здесь еще немного остановлюсь на личности ген. Горбатовского. Вежливый и деликатный в обращении с подчиненными, всегда приветливый и жизнерадостный, чрезвычайно осторожный в своих выводах и заключениях, он на первых же порах моего знакомства с ним приобрел мою особенную симпатию. Отличился он во время августовских штурмов, самых страшных по своей силе и стремительности, за что был представлен к награждению орденом Св. Георгия 4 ст. и уже в начале октября к награждению тем же орденом 3 ст. Ему прострелили фуражку и пальто, но он не был ранен, хотя всегда находился в сфере огня, подавая пример своим подчиненным.
Новая и последняя линия позиций тянулась от подошвы горы Перепелки (со стороны Казачьего плаца) через Каменоломный кряж (Каменоломни) до Большой и Опасной гор, а дальше на -277- Крестовые до моря. Так как этот последний участок был устроен, то оставалось приспособить только к обороне части его от Перепелки до Большой горы.
Здесь, при осмотре инженерных работ, заключавшихся в устройстве ровиков, насыпи и батарей, я окончательно убедился, насколько К. Н. обладал теоретическими и практическими зна­ниями по укреплению позиций. План окопов, уже тогда рывшихся на значительном протяжении, а также расположение батарей на позиции не оставляли ни одной лощины, ни одного переката без обстрела; меткий и верный взгляд его еще издали находил неверное направление линии окопов, вследствие отступления от плана; он сразу определял малый угол обстрела и мертвые пространства и тут же следовали его справедливые замечания сопровождавшему его строителю инженеру. Осмотр этот мы совершали пешком, почему К.Н., не удовлетворяясь общим взглядом, в каждом сомнительном месте приседал в ровиках, практически определяя видимый угол обстрела. На Каменоломной горе я встретил своего милого старого знакомого, бывшего ст. оф. славного крейсера «Новик», лейт. Хоменко, с которым познакомился еще во Владивостоке, где неоднократно пользовался гостеприимством кают-компании этого крейсера и где так весело и чудно проводил время. Привыкнув видеть его всегда чистеньким, в безукоризненно сшитом платье, я был поражен, увидев его теперь в больших грязных сапогах и в таком же платье; но в этом виде он мне еще больше поправился, т. к. был настоящим работником. При виде его, меня сразу охватила масса воспоминаний и многое припомнилось из нашей прошлой и теперешней жизни.
С Каменоломной горы мы спустились в чрезвычайно глубокую лощину, названную мной лощиной смерти, благодаря неве­роятному количеству лежавших в ней неприятельских снарядов, из которых одни были в целом виде, другие – разорвавшиеся; тут же я с Хоменко нашел маленький 35 мм снаряд, про­званный нами «свистулькой», который давно хотелось приобрести -278- на память и который лейт. Хоменко презентовал мне. Распро­стившись с последним, мы сели на ожидавших нас в этой лощине лошадей и поехали через Новый город (китайский) завтракать к К.Н. Подъезжая со стороны горы к его квартире, я был поражен устройством как раз перед парадным его ходом (но через дорогу) громадного загона для свиней, которые бродили в изобильном количестве различных возрастов от самого нежного детского до великовозрастных; с ними помещались также коровы, гуси, индюки. Зная приказ Стесселя, что вблизи жилых помещений разводится везде «грязь и свинство», я возмутился устройством этого загона, да еще перед парадными подъездами Коменданта крепости и ген. Стесселя, в каком смы­сле и выразил мои мысли К.Н., сказав, что и ген. Стессель, возложив на него обязанность искоренять беспощадно это «свинство», останется недоволен таким его упущением. На это К.Н., смеясь, ответил мне; «Нет, не останется, так как это личное хозяйство и собственность ген. Стесселя».
Позавтракав сытно и выразив желание посещать Коменданта хотя раз в неделю пред завтраком, чтобы окончательно не истощать, я ушел домой и хотел заснуть, но это не удалось по случаю усиленной бомбардировки, продолжавшейся и весь следующий день.
Вечером 1-го ноября я прочел приказ ген. Стесселя по укрепленному району за № 816 следующего содержания: «По полученным сведениям, японцы занимают Ляоян, но южнее Ляояна на запад от Ташичао находится значительный отряд нашей кавалерии, а на юг от Ташичао, по направлению к П.-Артуру, движется значительный наш отряд из пехоты и артиллерии»....
Это сообщение взволновало меня сильно и я, горя нетерпением проверить его, на другой же день отправился к К.Н., в надежде получить от него более подробные сведения. Оказалось, что это было донесение наших лазутчиков-китайцев, к которым каждый из нас давно уже потерял веру. Тут же К.Н. дал -279- мне прочитать протокол подробного опроса этих лазутчиков через переводчика, откуда означенное сообщение и было взято целиком для приказа.
Ложность этого сообщения вскоре подтвердилась. В приказе по укрепленному же району от 5 ноября за № 828 были объявлены копии следующих телеграмм, полученных в Артуре через одного китайца, который умудрился провезти их в двойном дне чайной коробки. Первая телеграмма. «Генерал-адъютанту Стесселю, 16-го октября. Передав обязанности Главнокомандующего генерал-адъютанту Куропаткину и отправляясь в Петербург, считаю особым долгом глубоко и сердечно благодарить доблестных защитников Артура, стяжавших своими подвигами и самоотвержением громкую боевую славу и высокую признательность Царя и России. Да благословит и поддержит Всемогущий Бог силы и здоровье Ваше, Ваших главных сотрудников и доблестного гар­низона на дальнейшую упорную и победоносную защиту нашей твердыни на Дальнем Востоке. Наместник генерал-адъютант Алексеев».
Эта телеграмма произвела чрезвычайно отрадное впечатаете на всех; все вздохнули свободнее в уверенности, что власть теперь будет сосредоточена в одних руках и уничтожится та двойственность между армией и флотом, которая до настоящего времени кроме вреда ничего не принесла.
Другая телеграмма подтвердила это, почему значительно подняла дух и настроение гарнизона. Она гласила: «Генерал-адъютанту Стесселю. Генерал-адъютант Алексеев уезжает в Петербург. Главнокомандующим армиями и флотом назначен генерал-адъютант Куропаткин. Из войск на театре войны и прибывающих корпусов формируются три армии. Командующими армиями назначены: первой – Линевич, второй – Гриппепберг, третьей – Каульбарс. Балтийская эскадра прошла берега Испании. Маньчжурская армия, перейдя 22 сентября в наступление, первоначально заставила противника отойти назад; но затем, встретив с его стороны сильное сопротивление и после ряда -280- упорных боев, с 26 сентября по 4 октября остановилась на реке Шаохе, в самом тесном соприкосновении с противником. Все три японские армии перед нами, на укрепленных позициях. Главнокомандующий надеется атаковать противника и двинуться вперед, будучи уверен, что геройские войска Артура продержатся. Генерал-лейтенант Сахаров. Деревня Гауньшань. 19-го октября».
В некоторых местах этой телеграммы сквозила досадная неопределенность, как напр., что же собственно произошло с 4-го по 19-е октября, в столь значительный промежуток времени, когда каждая минута была дорога; неужели все это время ушло на надежду атаковать неприятеля, и сколько же предполагает времени Главнокомандующий продержать еще в пытке Артурский гарнизон, истощенный в продолжение шестимесячной осады и людьми, и провиантом, и боевыми припасами. Тут уже личная храбрость ничто, если все средства по защите приходят к концу и дело дошло до того, что артиллеристы разыскивали неприятельские неразорвавшиеся снаряды, чтобы восполнить их недостаток. Тем не менее, при чтении этой телеграммы каждый невольно кричал «ура»! Даже моряки как-то приободрились и воспрянули духом. Причина такого радостного настроения, насколько мне удалось выяс­нить путем расспросов многих, заключалась в следующем: 1) в действующих войсках было восстановлено единство власти, столь важное на войне; все видели, знали и понимали, что строгое объединение власти в сухопутных и морских японских силах дало им и перевес, и первые невероятные успехи; 2) всякому было очевидно, что Алексеев был полководец не знавший и не понимавший ни армии, ни флота, ни администрации; хотя de-facto он и не вмешивался в распоряжения ген. Куропаткина, но уже своим присутствием стеснял его в операциях; тем более, что главное руководство флотом сосредоточивалось все-таки в его руках и он, мало сознавая причиняемый им громадный вред, все заслуги относил к флоту даже в тех случаях, где они исключительно выпадали на долю артиллерии и сухопутных -281- войск; это развивало досадливое чувство в войсках, порождало нежелательный между ними антагонизм; 3) его желание во чтобы то ни стало возвысить флот и спасти его, – приказанием пробиться во Владивосток – погубило окончательно эскадру и после 28 июня она совершенно перестала существовать; тогда как, действуя совместно с сухопутными силами, она могла оказать им громадные и незаменимые услуги, а тем более гарнизону Артура, если бы только она была подчинена начальнику сухопутных войск (я раньше указывал уже на скорбный случай во время боя 13 мая при Кинчжоу, а также на дальнейшее безнаказанное движение японской армии по Квантуну и совершенно свободное занятие Дальнего, около которого мог бы с успехом оперировать наш флот, мешать доставке войск, припасов, боевых материалов; между тем, он чинился – и чинился, и только для того, чтобы 28 Июля быть совершенно разбитым и уничтоженным и 4) ник­то не простит Алексееву, что он, окружив себя до войны людьми бездарными, настоящей мишурой, – не позаботился надлежащим образом укрепить Артур, вполне обеспечить его продовольствием, войсками, боевыми припасами, опытными начальниками; напротив, опьяненный своей громадной властью, не зная и не понимая серьезного положения, но непомерно бряцая оружием, – он с объявлением войны окончательно растерялся, струсил и упустил много удобных моментов для нанесения вреда противнику; почему многие, считая его виновником войны, которую он мог бы предупредить, считают его и виновником нашего поражения, наших первых неудач на море, которые повлекли за собою все последующая несчастья; многие действия его являлись просто-таки необъяснимыми, двусмысленными и явно неосновательными.
Все поражались также еще одним обстоятельством и именно следующим: ген. Куропаткин в средине 1903 года был в Артуре, видел лично его слабые укрепления, плохое вооружение, недостачу провианта, боевых припасов и знал немногочисленность его гарнизона (всего две дивизии против 100 тысячной японской армии с прекрасной артиллерией и чудными пулеметами); -282- тем не менее, он все время утешал скорой и падежной помощью, не присылая ни войск, ни припасов, ни боевых материалов (еще до осады). В означенной телеграмме он уже только надеется, что мы продержимся и это уже на 9-м месяце войны, не оказав нам ровно никакой поддержки и не спеша даже принять меры к нашему скорейшему освобождению. Это наводило каждого на мысль, что или ген. Куропаткин плохо знал наше положение, или же мы отдавались прямо-таки на съедение японцам, что в особенности просвечивало из приказания флоту пробиться во Владивосток. Этим спасалась честь флота но значительно ослаблялся успех обороны.
Конечно, нельзя было и сомневаться в том, что гарнизон будет держаться и скорее погибнет весь, чем допустит неприятеля в крепость. Но всему же есть мера и границы!
Между тем, уже к началу ноября положение гарнизона становилось тяжелым. Защитники убывали прогрессивно и к 1-му ноября больных и раненых дошло до 8 тысяч; из них больных около 2700 человек на оставшийся гарнизон почти в 26 тысяч из 40.
Плохое питание повело за собою заболевание скорбутом, куриной слепотой и тифом, но главное – свирепствовала дизенте­рия (кровавый понос) и разного вида и формы поносы; раненые прибывали в госпитали ежедневно, почему последние оказались настолько переполненными, что больных укладывали в коридорах, т. к. в палатах поместить нельзя было уже даже сверх нормы. С целью сколько-нибудь очистить и освободить госпитали для вновь прибывающих раненых, приказанием по району от 4 ноября за № 72, предписывалось: 1) «воинских чинов, лишившихся после ранения одной верхней или нижней конечности и с законченным хирургическим лечением (т. е. тотчас после операции), выписывать в части, в слабосильные команды, оставляя в госпиталях лишившихся только обеих верхних или нижних конечностей; 2) по случаю переполнения госпиталей, скорбутных нижних чинов пользовать при частях в околотках -283- и только в самых необходимых случаях (?) отправлять в госпитали.... 4) всех раненых с законченным хирургическим лечением (то же самое) или нуждающихся в маловажных перевязках, – выписать из госпиталей в слабосильные команды при частях войск или в околотки». Приказанием от 8 ноября за № 75 вновь предписывалось: «1) при всех околотках частей войск открыть слабосильные команды; 2) содержать и пользовать в них цинготных, легко раненых с законченным хирургическим лечением; 3) в виду недостатка мест в госпиталях, пользовать в околотках нижних чинов больных поносом, лихорадкой, бронхитом».
Благодаря плохому питанию и отсутствию зелени, смертность в госпиталях от истощения доходила до 25%; цена на продукты, в особенности мясо, достигла невероятных пределов; так, корова стоила 900 руб., поросенок 50 р., гусь 30 р., курица 15-20 р., яйцо 1 р. – 1 р. 50 к.; но уже в ноябре месяце трудно было достать и по этим ценам, т. к. эту живность каждый берег только для себя, если у кого что-нибудь из этого оставалось еще; масла не было совсем и его заменяли бобовым, молоко ценилось до невероятности дорого и маленькая бутылочка его, едва в два стакана, благодаря только реквизиции, обходилась в 50 к.; нижним чинам мясо почти не отпускалось, оставалась только истощенная бескормицей и непосильной работой конина и мулятина. Муки было достаточно и могло хватить надолго.
Наступившие холода и жизнь на позициях в сырых не отапливаемых землянках или же просто под открытым небом в ямах еще более усиливала заболеваемость бронхитами, жабами, воспалением легких и тифом. За истощением боевых средств, прибегали к выделке ручных бомб и отливке снарядов домашними средствами, как я указал выше.
Таково было положение в начале ноября, когда рекомендовалось простосердечно и легко из Армии, обильной медом и млеком, – продержаться. Страшно было смотреть не только на солдат, но даже на офицеров оборванных, истощенных и утомленных -284- постоянной работой, отсутствием питания и жизнью в землянках. Я сравнительно с другими, как генерал, жил при лучшей обстановке, и то в первых числах ноября заболел цингой и страдал поносом, к августу перешедшим в острую форму дизентерии; наконец слег в постель, захватив простуду легких, которая грозила перейти в воспаление.
Да, тяжелую и грустную картину представлял из себя несчастный, страдальческий гарнизон, выносивший уже на своих плечах десятый месяц войны и седьмой месяц самой ужасной изолированной осады. Чувства и впечатления притупились совер­шенно; жизнь стала невыносимо тяжелой и человек прямо-таки озверел, не реагируя уже на несчастья окружающих. Прежде по­гребальные марши трогали душу, вызывали участие, сострадание; теперь же это чувство настолько притупилось, что даже не замечали этих печальных процессий.
День моего ангела 8 ноября прошел печально. Отличался он от прежних дней только отслуженным в моей квартире молебном и маленьким завтраком, который разделили со мною Комендант крепости и близкие знакомые. Этот момент любитель фотограф запечатлел фотографической карточкой. Да некогда было и веселиться, т. к. неприятель еще с 7-го ноября начал штурмы и канонады по городу и порту, зажегши 9-го ноября в последнем масло и причинив грандиознейший пожар, еще небывалый до того времени.
Эти бомбардировки продолжались непрерывно почти всю ночь и следующие дни. что предвещало близкий штурм крепости. Все готовились к этому ужасному моменту; каждый понимал, что он будет на жизнь и смерть и может быть последний. В действительности это произошло 13 ноября. Я остановлюсь несколько подробнее на третьем, самом жестоком и последнем штурме. Остальные были уже частичны и направлялись против отдельного укрепления или батареи, а не всего фронта.
Я раньше указывал, что ген. Смирнов предвидел шахмат­ный ход ген. Ноги и не ошибся; он разгадал его план еще -285- перед первым штурмом, почему заранее принял быстрые и все зависевшие от него меры и средства к немедленной и дружной работе прежде всего артил. огня на каждом данном пункте в опасную минуту. Артиллерия вполне оправдала надежду; она самоотверженно и с чувством великого достоинства выполнила возложенную на нее задачу; она действовала выше всякой похвалы и могу смело утверждать, что в первый и второй штурмы она три четверти работы приняла на себя; эти штурмы были отбиты только ее страшным губительным огнем, сметавшим иногда в одну минуту целые колонны.
Объектом третьего штурма был тот же, на большую глубину пропитанный человеческой кровью, многострадальный сев.-восточный фронт, в котором ген. Ноги решил, не считая жертв, пробить брешь в крепость «во чтобы то ни стало» и овладеть последней, так страстно желанной не только его армией, но и всем японским народом.
Уверившись окончательно после первого штурма в справедливости своих предположений, ген. Смирнов сосредоточил все свое внимание на этом боевом участке. Немедленно же, по его личному приказанию, из порта и складов было пополнено количество прожекторов и светящихся ракет, так блестяще выполнивших впоследствии свое назначение; была выработана и уста­новлена сигнализация ими в чрезвычайных и опасных случаях, вполне понятная артиллеристам; распределен и увеличен сосредоточенный огонь батарей на угрожаемых пунктах и пополнен их боевой комплект за счет флота и имевшихся в ограниченном количестве запасов. Герои стрелки и моряки были уже достаточно испытаны, проникнуты боевым духом дисциплины и закалены в боях. Можно быть смело уверенным, что ни один из них не дрогнет в страшной рукопашной схватке, не уступит неприятелю в лихой храбрости и отваге и не побежит постыдно с кровавого пира, а бесповоротно и решительно выполнит свой святой долг пред Царем и Родиной под руководством также закаленных в бою своих храбрых офицеров. Всем -286- им хорошо были известны приемы японских войск, в должной мере они изучили их в продолжение своей боевой практики. Каждый из них был наделен в достаточной степени и средствами обороны в виде ручных бомбочек, пироксилиновых шашек, пачек динамита и т. под. Во многих местах по пути наступления неприятеля были заложены новые фугасы, мины и исправ­лены провода. Участок этот ген. Смирнов подчинил неослабному надзору своего славного сподвижника ген. Кондратенко, любимца солдат не только своей дивизии, но и других полков, благодаря совместной с ними жизни на позициях, с которыми он сроднился душой, ободрял и утешал их, шутил с ними в опасную минуту и посылал их в кровавую баню уже пропитанных духом самоотвержения и преданности. В качестве ближайших руководителей при нем состояли избранные ген. Смирновым и не менее испытанные помощники – ген. Горбатовский и инженер подполк. Рашевский (форт II), успевавший чинить в одну ночь то, что было разрушено за день и умевший предупредить японцев на этом многострадальном форту.
С другой стороны, за последнее время, благодаря постоянным неудачам японцев, дух защитников вырос непомерно. Если гарнизон и не был уверен в успехе отстоять крепость окончательно, то почти все были убеждены, что она будет долго еще держаться н японцы не скоро преподнесут ее в подарок своему народу.
При таких обстоятельствах наступил третий штурм, выделившийся из остальных своей крайней жестокостью, упорством и чудесами храбрости, проявленной с обеих сторон.
Только благодаря предусмотрительности ген. Смирнова и за­ранее принятым им мерам, обеспечившим первый успех и поднявшим дух гарнизона после бесславного отступления от Кинчжоу, – третий штурм был отбит так геройски славно и с такой честью, что японцы окончательно опешили н надежда их – вскорости овладеть крепостью – отодвинулась далеко назад.
В час дня означенного числа канонада по городу посте­пенно была переведена на позиции и преимущественно сосредоточилась -287- на центре ее, у фортов II, III, Куропаткинского люнета и укрепления III; к 2-м часам развит был адский огонь, разрушавший и ниспровергавший жалкие остатки наших укреплений, после чего наступила ружейная и пулеметная трескотня, а затем поведена была одновременно атака на указанные укрепления. Но то, что произошло с наступавшими колоннами на форте II, превзошло ожидания. Японцы наступали тремя колоннами, которые дви­гались стройно, перебежками одна за другой; вот первая колонна достигла гласиса форта, а некоторые отдельные отряды пробира­лись уже на самый форт; артиллерия встретила их страшным. губительным огнем и в это же время раздался взрыв, был взорван фугас. Это было так неожиданно, так поразительно эф­фектно, что задние колонны невольно попятились назад. Взрывом этим первая колонна была уничтожена до одного человека, а ворвавшиеся на форт отряды приняты были в рукопашную и все пали в страшной кровавой бане. Опомнившись и придя в себя, японцы еще стремительнее бросились на этот форт, но встреченные таким же огнем, наскочили на второй фугас, который прикончил и вторую колонну подобно первой. Эти неудачи однако не остановили храбрецов; третья колонна еще стремительнее пошла вперед, но еще более губительное действие артиллерии и взрыв третьего фугаса проявили те же результаты. В какой-нибудь час перестало существовать до 3-4 тысяч человек. Некоторым маленьким частям вновь удалось достигнуть брустверов и проникнуть внутрь форта; уже на одном из брустверов был водружен японский флаг; но при виде его, защитники с таким озлоблением бросились на японцев, приняв их в штыки и ручными бомбошками, что минут 10- 15 спустя на форте не осталось ни одного неприятеля. Они все пали там верные своему долгу. Этот рукопашный бой представлял собою нечто невероятное. Здесь рев тысячи людей смешался в общий гул разрывов и лязга оружия; в человеке ничего не осталось человеческого; удары штыком до того были сильны, что в рану проникал далее до половины ствол ружья. Рассказывают, что одному нижнему -288- чину осколком шрапнели оторвало часть сиденья, но он не пошел на перевязочный пункт, а продолжал стрелять с озлоблением; когда же от потери крови упал в беспамятстве, то его отнесли на перевязочный пункт; после перевязки, придя в себя, он отказался ехать в госпиталь, а вновь отправился на форт, но к тому времени бой окончился и он был отвезен в госпиталь. Другому нижнему чину перебило осколком шрапнели левую руку и он потерял способность владеть ею, но на пункт не пошел, а стрелял одной рукой через бойницу. Словом, в каждом защитнике жил только зверь-человек, требовавший крови, крови и крови; если где и дошла природа человека до высшей степени зверского состояния, то именно только в этой кровавой схватке, где все человеческое исчезло в нем бесследно. Точно такие же картины боя повторились и на других укреплениях. Японцы были отбиты на всех решительно пунктах с страшными потерями; трупы их лежали холмами в 5 – 6 футов высотою. К 4-м часам дня бой закончился полнейшим их разгромом без уступки им даже малейшей пяди земли. Полагают, что потери японцев были за 13 ноября до 10 тысяч, у нас же выбыло из строя убитыми и ранеными до 1200 человек. Вечером того же дня со стороны японцев было пополз­новение прорваться в город по Казачьему плацу (Сюйшуинская долина) между фортом III и укреплением III; но и тут им не повезло. Страшную картину представлял из себя один из наступающих храбрых батальонов, в котором все до одного человека оказались перебитыми артил. огнем и перерезанными; по рассказам очевидцев, тела убитых лежали холмами и между ними в корчах мучились тяжело раненые, что производило по­трясающее впечатление.
Мы привыкли уже к тому, что после таких неудач японцы изливали свою злобу и ярость бомбардировкой по городу. Все с трепетом ожидали этого момента, который и наступил в 9 час. вечера.
Сколько мне ни приходилось переносить этих бомбардировок, но той, которая была произведена в ночь на 14 ноября, -289- по своей силе и действительности, по своей ярости и злобе, пришлось подвергнуться в первый раз за все время осады. Началась она залпами 6" снарядов с правой стороны города (считая с западного бассейна) и шла влево по кругу, потом обстреливался центр и наконец по радиусам. За залпами 6" снарядов непрерывно следовала стрельба 11" снарядами, которые своим шипением, ревом и громом разрывов буквально заглушали го­лоса разговаривающих. В начале всеми овладело отчаяние, а потом наступило какое-то пассивное состояние и покорность судьбе; казалось, не было точки в городе, которая не подвергалась бы обстрелу. Все время бомбардировки я оставался в своей комнате и наблюдал падение снарядов в окно. Ночь была лунная. Несмотря на все просьбы моего милейшего секретаря В. К. перейти в более безопасное помещение, я оставался в комнате, предав­шись окончательно воле Бога.
Наиболее растрогало меня в этот момент участие моего вестового Загорнюка, который несколько раз прибегал ко мне с вопросом, – «не нужно ли мне чего-нибудь и все ли у меня благополучно», рассказывая в то же время о сильной «пальбе», которая идет «по городу». Непреклонность моего решения – остаться в своей комнате – основывалась на понятном чувстве не показать малодушия пред нижними чинами; с другой же стороны, во всем здании единственная моя комната оставалась еще не поврежденной снарядами, в чем я видел особую милость Божию; кроме того, при стрельбе 11" снарядами не было безопасных мест, не спасали иногда даже самые надежные блиндажи.
Прислушиваясь к реву снарядов, я вместе с тем анализировал мои чувства и мое душевное состояние: в начале, когда обстреливались дальние пункты, я следил за падением снарядов с любопытством, разрывы их были прямо-таки ужасны; когда же они начали ложиться ближе, то сначала появилось чувство тревоги, а потом непонятного страха, тогда как, казалось бы, я был уже достаточно подготовлен ко всякого рода случайностям; объяснялось же это просто тем, что наступал тот момент -290- ожидания, когда вот-вот снаряд грохнет в дом и мозги разлетятся в стороны; этот момент представлялся самым ужасным. Вот со свистом осколки пронеслись мимо, другие попали на железную крышу и произвели неприятный, щемящий душу лязг; ожидание, что сейчас подойдет очередь, чудовище ворвется в жилище и все размечет вдребезги, – довело нервы до крайне напряженного состояния; но вдруг моментально, положительно неожиданно для меня, наступило чувство полнейшего притупления нервов и какой-то удивительной пассивности; я как будто преобразился и в душе водворилось спокойствие и совершенно безразличное состояние; я не сознавал в тот момент, что живу, но вполне чувствовал, что и не мертв. Из этого состояния вывел меня страшный грохот вблизи, звон разбитых стекол и сотрясение каменного здания. Я невольно отскочил от окна и очутился среди комнаты. Вбежавший Загорнюк, убедившись, что у меня все благополучно, объяснил, что сейчас 11" снаряд разорвался на заднем дворе нашего здания, разбив каменную стену, но никого не ранив. Успокоившись, я начал утешать себя, что такие снаряды производят моментальную смерть и совсем не больно, что переход в вечность только при такой смерти совершается без мучений. Думая на эту тему, я зажег пред образом лампаду, помолился под грохот снарядов Богу и лег спать, т. к. было уже около часу ночи и я чувствовал страшный упадок сил. Обсуждение перехода из бытия в небытие незаметно перешло в дремоту, а потом и в глубокий сон. На другой день узнал, что стрельба продолжалась до 3-х часов ночи.
Всего следовательно 6 часов страшного мучительного состоя­ния и ослабления нервов! Достаточно час прожить под таким впечатлением, чтобы пережить то, чего человек не переживает и во всю свою жизнь. Результатом этой стрельбы было немало убитых и раненых и много разрушенных и поврежденных зданий. К счастью не было пожаров.
День 14 ноября прошел совершенно спокойно; даже не было обычных по городу салютов, какими японцы встречали наши -291- высокоторжественные дни. Но вечером того же дня, около 5 часов, вновь загремели выстрелы и японцы повели атаку на Высокую гору. Потеряв надежду пробиться на сев.-вост. фронте, они очевидно решили воскресить свои надежды на западном. Один из их батальонов пошел так стремительно, что занял часть наших окопов и блиндаж; наши отступили, но как оказалось впоследствии, умышленно, иначе были бы окружены японцами и вырезаны; теперь же честь эта выпала на долю японцев: они в свою очередь были окружены и все до одного перерезаны. По рассказам очевидцев, озлобление и ярость защитников перешла пределы; тут не было пощады даже бросившим оружие; побоище представляло страшную картину изрубленных, исколотых, перебитых и вырезанных японцев; самые яркие краски были бы бледны при описании этого ужасного, чудовищного и зверского боя, где в горячке рубили и кололи даже мертвых.
Ночь на 15 ноября прошла спокойно, но около б часов утра вновь загремели пушки, вновь начался бой за овладение Высокой, который и продолжался до 5 часов вечера. Положение крепости становилось опасным; люди постоянными боями были измучены до крайности, а замены не было, – одним и тем же частям приходилось драться беспрерывно; резервы все иссякли и люди с одного пункта позиции перебегали на другой оказать помощь товарищам; полевые орудия передвигались крупной рысью; между тем помощь японцам была оказана артиллерийским огнем и с моря, откуда также слышна была канонада,
16 ноября бой начался с новой силой самим ранним утром; наступление велось на форте III, но оно стремительно было отбито. Эта неудача не остановила японцев и они утром же 17 ноября вновь повели атаку на Высокую, которая продолжалась с небольшими перерывами всю ночь и следующий день 18 ноября.
Сгорая нетерпением узнать наше положение, я около часу дня этого числа отправился к ген. Смирнову, которого к счастью застал дома и в веселом настроении. С моим приходом были получены сведения, что «японцы наступают на Высокую большими -292- колоннами» со стороны Голубиной бухты; вскоре однако обнаружилось, что это была кавалерия.
– «Ну, это не страшно», сказал К.Н.; «два – три залпа и она живо уйдет», добавил он хладнокровно и предложил выпить по стакану красного вина. В разговоре он передал мне, что с 13 по 17 ноября у нас выбыло из строя 36 офицеров и около 4 тысяч нижних чинов только ранеными, не считая убитых; что у него совершенно иссякли резервы; что все войска в боевой линии и что положение может быть критическим, если японцы ударят большими силами на какой-либо пункт. – «Но и они же пострадали сильно», добавил генерал-, «ведь у них выбыло из строя по моему подсчету не менее 15 тысяч, а неудачи положительно лишили их самообладания. Вы знаете, я хочу отдать им Высокую гору, т. к. через это сократится линия нашего фронта и у меня усилится защита на других пунктах». На мое возражение, что это сильно повлияет на дух наших войск, а благодаря командованию Высокой над Новым городом, бухтой и рейдом, наш флот совершенно погибнет, т.к. его немедленно же японцы расстреляют, – К.Н. согласился, что действительно жалкие остатки флота совершенно будут уничтожены. – «Ну, будем пока держаться, а там как Бог даст», добавил он. В это время ему был доставлен запечатанный пакет. Вскрыв, генерал прочитал приблизительно следующее: «Сведе­ния от китайцев через порт». – «Японцы будут вести штурмы 17 и 18 ноября; их пало уже 20 тысяч. Гору Самсон и Кинчжоу взяли русские, которые ведут усиленный бой и дерутся шашками, ружьями и кулаками. Они имеют желтые погоны, ездят на лошадях, но лица у них не русские. Контр-адмирал Григорович.
Отрадно и весело стало на душе; но когда я вспомнил, сколько уже раз мы были обмануты отрадными вестями как из нашей армии, так и китайцами, то невольно стало тяжело на душе. Тем не менее, мы решили, что если эти сведения верны то это должны быть забайкальские казаки отряда Ренненкампфа; -293- однако, доверять особенно этим известиям нельзя, чтобы потом не разочароваться. В разговоре, ген. Смирнов рассказал мне следующий случай: 13 ноября с позиции неприятеля показался японский офицер с флагом Красного Креста и в сопровожде­нии 10 безоружных человек; стрельбу тотчас приостановили и на встречу им вышел наш офицер. Долго они друг друга не понимали, т. к. наш офицер не знал ни японского, ни французского языка, но наконец объяснились-таки; оказалось, что японцы просят позволения подобрать раненых, разыскать какого-то убитого принца и подаренную Микадо шашку, на что последовало полнейшее согласие; когда же начали осматривать, то оказалось, что все раненые за ночь замерзли. Отобрав некоторых мертвых, они ушли, после чего стрельба вновь была открыта, когда флаг Красного Креста был спущен. Генерал также не допускает, чтобы японцы стреляли умышленно по нашим санитарам или Красному Кресту, выразив полную уверенность, что они именно желают быть рыцарями. Вскоре раздался звонок телефона и последовало донесение адм. Лощинского, что японский броненосец II-го класса «Сайен», обстреливавший наши позиции на Высокой горе, затонул, наскочив на поставленную нами ночью мину, по поводу чего К.Н. выразил большое удовольствие, т. к. этот бро­неносец причинял нам много неприятностей. Между прочим, генерал рассказал мне о страшной тревоги, поднятой ген. Стесселем по поводу исчезновения из Артура кор. Ножина. Пригласив к себе по этому поводу его, Стессель начал допрашивать, в чьих интересах было спасти Ножина, которого он обвиняет в государственной измене. На это он ответил уклончиво, сказав что ежели Ножин уехал на миноносце, то вероятно было в чьих-либо интересах спасать его. При этом ген. Стессель выдал себя, сказав, что теперь вероятно Ножин ругает его в России во всех газетах, а его, Смирнова, хвалит. – «Что можно было возразить на это»? смеясь сказал К. Н. – «Видно Стессель очень боится о себе гласности, благодаря которой только и может обнаружиться истинная правда, которую -294- если бы раньше знали Царь и Россия, то не видать бы ему генерал-адъютантства»!
«Вы знаете, кого Стессель подозревает в качестве участников в побеге Ножина», продолжал К.Н. «Смешно сказать, но он упорно подозреваешь в интриге против него трех адмиралов – Вирена, Лощинского и Григоровича, об измене которых и собирается донести Государю, обвиняя их в том, что они умышленно выпустили изменника из крепости и тайно отправили его на миноносце «Расторопном» в Чифу. Не правда ли эффект­но! Но я ему ответил, что доносить, зря, не будучи в этом уверенным, и доносить Государю – опасно. Но что всего лучше это расследовать и выяснить». Рассказ этот сильно подействовал на меня; я знал Ножина хорошо и никогда не допущу и мысли, чтобы он мог обвиняться в измене; с этой стороны – это был совершенно невинный младенец. Если он и был виноват в чем, то именно в том только, что в своих корреспонденциях описывал работу по защите ген. Смирнова, что было крайне неприятно Стесселю; этим умалялось его значение. В весьма грустном настроении я ушел от ген. Смирнова по поводу рассказанного им.
Неожиданно поразил меня приказ ген. Стесселя от 19 ноября за № 867, который привожу дословно: «Брандмейстер по­жарной команды Вейканен укрывал у себя бывшего корреспондента Ножина вопреки приказа Коменданта крепости 1903 года за № 69; давал для поездок Ножина по городу пожарных лошадей, за что: 1) отрешается от должности; 2) предписываю полицеймейстеру привлечь его к суду за неисполнение приказа и 3) за незаконное пользование казенными лошадьми». Но во 1-хъ, Вейканен служил брандмейстером по вольному найму и мог быть только уволен от этой должности, но не отрешен; 2) Ножин ни в чем еще не обвинялся, жил на законном основании в Артуре во время осады и мог нанять себе квартиру и у Вейканена; единственно, что могло быть поставлено в вину последнему, это дачу Ножину казенных лошадей, но за это он подлежал только администра­тивному взысканию. -295-
18 ноября японцы, как я уже указал выше, с самого раннего утра начали обстреливать левый фланг и в особенности Высокую; но все позиции остались за нами и неприятель ни на шаг не продвинулся вперед. Тем не менее, японцы видимо серьезно избрали объектом своего действия Высокую; обстреливание ее и незначительные пробные штурмы продолжались до 22 ноя­бря, когда канонада с самого раннего утра приняла грандиозный характер, предвещавшая не менее грандиозный штурм, который и наступил в ночь на 23 ноября. Штурм был так стремителен и поведен такими большими силами, что противостоять ему – значило подвергать бесполезной резне своих солдат; позиция была оставлена и защитники отступили на основную позицию в порядке, а японцы заняли Полуншанъ, Плоскую и Высокую горы, имевшие для нас громадное значение. Этим боем и занятием Высокой японцы сузили линию обороны и на западном фронте, заперев нас в еще более тесное кольцо. Таким образом участь Высокой была решена в продолжение страшного и упорного девятидневного боя.
В то же время, – с раннего утра открылась бомбардировка 11" снарядами по порту. Объектом ее, как я и предсказывал, сделались наши суда, которые все видны были с Высокой. Пер­вой была подбита «Полтава», от которой виднелись из воды только мачты; в таком же положении очутился вскоре и «Ретвизан», затонувший по палубу; 24 ноября была подбита «Победа», накренившаяся сильно на бок и готовая затонуть ежеминутно; оставались пока «Севастополь», «Амур» и «Баян».
Тяжело было смотреть на этих гигантов, беспомощно по­гружавшихся в воду, сила и стоимость которых не была исполь­зована в войне; невыносимо тяжело делалось на душе, при вос­поминании о бое 28 июля, результаты которого еще могли быть гадательны, но во всяком случае неприятельскому флоту мог быть нанесен большой урон, если бы наш флот вступил с ним в бой на жизнь и смерть, не дав преждевременного сигнала уходить. -296-
Вечером 23 ноября пришел ко мне вестовой Загорнюк очень угрюмый и в подавленном состоянии, рассказав следую­щее: когда он проходил по мостовой Набережной, то впереди его разорвался 11" снаряд; он невольно бросился под каменную стенку и прижался; когда дым от взрыва очистился, то оказалось, что осколками снаряда были убиты три ехавших на двуколках солдата и лошади; вывалившиеся внутренности солдат и лошадей смешались; тут же в стороне были убиты два китайца-рикши, черепа которых разлетелись и мозги валялись на мостовой. Видимо, это событие произвело на него ужасное впечатление; он был пасмурен и весь следующий день, постоянно вздыхая. 24 ноября был также ранен в голову пулей ген. Церпицкий, исполнявший должность инспектора госпиталей, который на другой день и умер.
По рассказам офицеров, пред взятием Высокой японцы просили перемирия для уборки раненых, что и было им разрешено. Наши и японские офицеры сошлись и дружно начали бе­седовать о событиях войны; тут же явилась закуска и фотография. Японцы остались очень довольны угощением, но еще более снимком, на котором они были сняты совместно с нашими офице­рами. При этом в благодарность за такую любезность обещали доставить нам письма, которые были захвачены ими и которых накопилось у них много; неоднократно высказывали также одоб­рение нашему гарнизону за его уменье драться, утверждая, что только русские могли до сего времени удерживать Артур, иначе ни одни европейские войска не устояли бы против них. Между прочим, они выразили удивление, что мы так быстро укрепились с суши. «Когда пред началом войны», добавили они, «мы оставляли Артур, то знали, что у вас есть кое-какие батареи на берегу моря (именно «кое-какие»); теперь же мы нашли форты и полевые укрепления на суше. Неужели это сделано было во время осады»?
Да, во время осады и стоило это гарнизону нечеловеческих усилий, трудов и лишений. -297-
Так как наших солдат-героев около фортов и позиций лежало очень много убитыми, то 23 ноября был возбужден вопрос о их уборке и погребении. Оставление их без последнего вызывало справедливый нарекания со стороны защитников и деморализующе действовало на их дух. Вследствие этого 23 ноября Комендант поручил ген. Кондратенко войти с японцами в переговоры, какового числа и состоялась посылка с этой целью парламентера лейт. Маколинского; всего должно быть предано земле около 300 трупов. Свое согласие на это изъявил также и ген. Стессель, почему был назначен для совершения об­ряда священник, а местом погребения была избрана дер. Сюйшуин. Японцы любезно приняли нашего парламентера и дали полнейшее согласие как на уборку трупов, так и на совершение церковного обряда. Но последнему не суждено было совершиться, т. к. неожи­данно последовал отказ ген. Стесселя. Это крайне всех поразило; трупы оставлены были без погребения. Мотивы этого отказа остались неизвестны.
Взятие Высокой, совершенно открытое положение Нового го­рода и порта для действия японской артиллерии, затопление в бухтах наших судов – ставило крепость в очень опасное по­ложение.
Броненосец «Севастополь», к тому времени починившийся, с целью избежать участи остальных судов, вышел в сопро­вождении семи миноносцев на рейд к горе Белому Волку. Но в ночь на 1-е декабря против него был предпринять целый ряд атак со стороны японских миноносцев, которыми он был поврежден и выбросился на берег.
В это же время в П.-Артур прибыл из Шанхая под Английским флагом пароход с мукой (50 т. пудов) и капустой (5т. пудов). Как он пробился через непроницаемую блокаду японских судов, – осталось неизвестным, но означен­ные продукты были крепостью приобретены.

далее

2004-2025 ©РегиментЪ.RU