Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Алфавит

Контакты

Ссылки

VIII
 

Генерал Фок, сдав японцам позицию Кинчжоу, отступил с своей дивизией в район крепости по средней артурской до­роге. Он миновал чудную Нангалинскую позицию, прикрывавшую Дальний и всю южную часть Квантуна, а занял предгорья Волчьих гор, как я указал выше, от д. Суанцайгоу до Лунвантана, через горы Юпилаза – Куинсан, фронтом в 25 верст, в самом широком месте полуострова. Только благодаря этому, сильно ослабленные японцы быстрым движением на юг заняли без боя Талиенван и прекрасную базу для своих операций против кре­пости – г. Дальний, расположив свои войска на позиции от д. Анцзешана через Мотошито к Тайшушину. К счастью нашему, они не воспользовались полной деморализацией дивизии Фока,, т. к. могли по ее пятам достигнуть без особенных усилий передовых пунктов крепости и даже прорваться в последнюю; видимо, они были сильно ослаблены боем под Кинчжоу. Наиболее потерпевшие дивизии их – 3-я и 4-я сейчас же после взятия Кинчжоу ушли на север, а взамен их пришла свежая часть 2-й армии ген. Оку (11-я дивизия), которая, соединившись с 1-й, – образовала 3-ю армию под начальством ген. Ноги. Только в 1-й половине июля последняя была усилена высадившейся в Талиенванской бухте 9-й дивизией вместе с двумя пехотными и одной артил. бригадами и осадными орудиями. На эту армию и возложена была обязанность взять кр. П.-Артур. На позиции они были расположены так: 1 -я дивизия составляла правый фланг, 11-я – левый, а 9-я заняла центр.
Рассказывают, что в Совете Микадо после боя у Кинчжоу решался вопрос, – брать ли крепость штурмом или во избежание излишних потерь вести правильную осаду ее. Когда на вопрос Микадо, – как велики будут потери при штурме, – их определили в пять тысяч, то Микадо не согласился на такую большую жертву и склонился к обложению Артура.
Однако, легко доставшаяся победа под Кинчжоу так сильно воодушевила японские войска, что ген. Ноги, с согласия Совета, -175- принял решение взять Артур штурмом. В виду этого из Токио немедленно был послан особый пароход с представителями японской палаты депутатов, которые должны быть «очевидцами взятия крепости и одновременно передать благодарность Императора его победоносным войскам»{1}.
Но не только эти планы, но и все последующие разбились в прах о мужество и храбрость защитников крепости, при умелом руководстве обороной ее славного Коменданта ген. Смирнова и его верных и мужественных сподвижников. Частые объявления японцев о предполагаемом взятии Артура сначала в июле, потом в августе и наконец в сентябре немного нервировали гарнизон, но вместе с тем и прибавляли ему силы и энергии на отчаянную борьбу.
Японцы могли наступать к Артуру по трем дорогам: по Мандаринской (почти параллельно жел. дороги) и из Дальнего: по южной вдоль морского берега и по центральной, идущей посредине полуострова. Эту последнюю и избрал ген. Ноги.
Приказом от 20 мая за № 285 было объявлено, что «в виду появления противника в районе крепости, главное руководство обороной ее» ген. Стессель оставляет за собой; причем, для объединения власти, в Совет обороны, учрежденный под председательством коменданта крепости генерал-лейтенанта Смирнова, согласно 56 ст. Положения об управлении крепостью, должен входить начальник штаба укрепленного района, на обязан­ности которого лежало докладывать все журнальные постановления Совета на утверждение ген. Стесселя.
В виду быстрого наступления японцев, работа закипела еще энергичнее. Мне также поручено было организовать отряд добровольных санитаров, с правом выбора себе двух помощников (пр. № 249), а вскоре я был назначен Председателем комиссии по организации перевязочных пунктов, переносных и перевозочных средств (пр. № 355). Впоследствии, по избранию комиссией -176- врачей и согласно личной просьбы Главноуполномоченного Мариинской Общины Красного Креста егермейстера Балашова, я был избран Председателем комиссии по организации отряда добровольных сестер милосердия.
Очень энергично и с большим старанием принялся я выполнять возложенные на меня обязанности, стараясь и с своей стороны оказать в деле защиты крепости посильную помощь. Вскоре при участии своих помощников В.К. Сергеева и А.В. Мокрицкого мне удалось организовать из граждан отряд санитаров в 154 человека, которые и были разбиты по перевязочным пунктам; к сожалению, не все из них впоследствии явились к исполнению своих обязанностей; многие уехали совер­шенно из города в Чифу, другие же уклонялись под различными предлогами и их приходилось чуть не каждый раз отыскивать при помощи полиции.
Тем не менее, из них человек около 50-ти исполняли добросовестно свою работу и всегда исправно являлись на пункты, несмотря на большую опасность от огня неприятеля; многие были даже ранены. Но – эта команда была каплей в море, когда на пункте после боя сосредоточивалось иногда до 50 – 60 раненых, которых необходимо было убрать поскорее{2}.
К сожалению, вопрос о санитарах у нас совершенно игнорируется в армии и раненым приходится иногда целые сутки и более ожидать отправки в госпитали, за недостатком работников. Такое тяжелое положение отчасти мне пришлось устранить устройством перевозочных средств, именно – организацией извозчиков и рикш для перевозки раненых; к рикшам приспособлялись носилки и китайцы, нужно отдать им полную справедливость, – работали очень добросовестно. Эти средства значительно облегчали -177- труд санитаров и сокращали их число, почему, в большинстве случаев в эвакуировании раненых с позиций задержек не было.
Сильное желание избежать перевозки их на наших лазаретных двуколках не удалось, т. к., не смотря на организованные перевозочные средства, раненых иногда бывало так много, что приходилось прибегать и к работе двуколок; неудобны же они были своей особенной трясучестью, почему раненые иногда предпочитали идти пешком, лишь бы избежать езды на них. Что касается добровольных сестер милосердия, то при помощи врачей мне удалось даже устроить краткий для них курс (три теоретических лекции и одну практическую) первоначальной подачи помощи{3} и эти лица действительно явились впоследствии истин­ными и надежными помощницами врачей, работая днем и ночью, не покладая рук. Перевязочные пункты тоже были устроены очень удобно и функционировали энергично.
В то же время не спали наши стрелки и артиллеристы; они также без отдыха вели свои занятия, упражняясь в стрельбе, изу­чая приемы по обороне позиций и свойства последних, а артиллерия совершенствуясь и в приемах к действию при орудиях (пр. №№ 303 и 307).
Но не дремал и противник, беспокоя нас не только с суши, но и с моря. В ночь с 24 на 25 мая неприятельский минный транспорта под прикрытием миноносца подошел очень близко к нашим берегам и начал устанавливать мины. Крестовая батарея № 22, заметив это, открыла немедленно огонь; завя­залась перестрелка, во время которой на батарее случилось несчастье: -178-
расследованием было установлено, что неприятельский снаряд, в момент закрытия замка только что заряженного орудия, попал в замок и повредил его, причинив взрыв заряда; этим взрывом был вырван замок, частями которого один канонир из прислуги был убит, а два ранены. Японцы понесли полное поражение, т.к. минный транспорт их был взорван выстрелами, а миноносец скрылся. Не смотря на это, японские моряки работали непрерывно, без устали, и 28 мая впервые сделали попытку обстреливать наши сухопутные позиции, а один из крейсеров стрелял по горам до Юпилазы включительно. Это дало основание заключить, что атака наших передовых позиций близка уже и что она будет также поддержана флотом противника; в этом предположении предписывалось ген. Фоку уйти с передовых позиций к Волчьим горам; причем, перевал Шининзы на них удержать «во чтобы то ни стало» (пр. № 325).
29 мая были получены и первые сведения после Кинчжоу о действиях противника на суше; он начал сосредоточивать свои силы на Мандаринской дороге, восточнее горы Анзысан; в прочих же местах, – на средней дороге и около бухты Меланхе, – он держал только передовые части.
Все были в тревожном ожидании, на какой именно пункт поведет противник свою атаку; все с трепетом ожидали наступления этого момента и готовились к нему, надрывая последние силы свои по укреплению позиций и фортов. Работы безус­ловно были тяжелые, т. к. производились в каменных породах; работали стрелки, артиллеристы, моряки, саперы и работали с полным сознанием в необходимости этой работы, работали что называется «вовсю», чтобы окончить эту работу в возможно короткий срок; строились блиндажи, окопы для стрелков, закрытия для прислуги и резервов, выкапывались рвы, закладывались фугасы, устраивались сетевые преграды. Эту гигантскую работу днем и ночью отметил в своем приказе за № 347 ген. Стессель, а объехав 12 июня позиции, в приказе за № 367, констатировал, что он «твердо уверен, что сила вражья разобьется -179- о твердыни, вашими (войсковых частей) невероятными трудами созданные». Действительно, только эти «невероятные труды», гигантские труды хоть сколько-нибудь обеспечивали про­должительность защиты крепости; только сила и энергия солдата в два – три месяца укрепила хотя несколько позиции, которые в девственном виде стояли до войны, но на бумаге значились – «артурскими твердынями».
Теперь, оборудовав крепость со стороны защиты, не так уже встревожила нас и телеграмма Командующего Армией ген. Куропаткина, в которой он говорить: «Теперь требуется самая упорная и продолжительная оборона Артура, на что мы вполне надеемся» (пр. № 368). Конечно, исправить все прорехи не хватало ни времени, ни сил, но эти прорехи должны были пополнить мужество и беззаветная храбрость гарнизона. А что он обладал этими качествами, я приведу несколько назидательных примеров из предыдущих боев.
При отступлении четвертой дивизии на позицию Кинчжоу 3 мая, бомбардир-лабораторист 4 артиллерийской В.-Сиб. бригады Петр Липаев состоял в качестве разведчика и ординарца при адъю­танте этой бригады. Выехав на позицию с последним, он был оглушен при падении убитой разорвавшимся снарядом ло­шади, на которой ехал верхом; оправившись под страшным огнем противника, он все время оставался на позиции и держал лошадь адъютанта, который ушел для отдачи приказаний; не дождавшись его прихода и обеспокоившись продолжительностью отсутствия, Липаев пошел его искать и вскоре нашел убитым. Под тем же сильным орудийным и ружейным огнем, он нашел санитаров, помог им вынести своего офицера из сферы огня, после чего возвратился на позицию, снял седло с своей убитой лошади и положив его на лошадь адъютанта, ушел с позиции и доставил казенное седло каптенармусу.
13 мая, во время боя на позиции у Кинчжоу, обозный рядо­вой 15 полка Константин Чахлов был послан с патронной двуколкой на позицию для подвозки патронов 5-му полку. После -180- сдачи патронов, возвращаясь под страшным неприятельским огнем к своей части, он заметил, что у обозного его же полка Меркулова убита лошадь, разбита двуколка и сам Меркулов ранен; не растерявшись, под тем же сильным артиллерийским огнем, он перегрузил патроны из разбитой двуколки на свою, поспешно возвратился на позицию, где и сдал их в окопы 5-го полка.
Тогда же бомбардир-лабараторист Сайфулъ-Малюковъ, получив две раны, вынес с батареи раненого поручика Успенскаго; во время переноски получил 3 раны, но все-таки исполнил свой долг и офицера донес до экипажа.
Возле орудия в бою у Кинчжоу осталось только два канонира – Алексей Брус и Никита Петращенко, так как остальная прислуга была убита; будучи оба ранеными, а Петращенко и со­вершенно оглохший от орудийной стрельбы, они вдвоем стреляли из орудия до конца боя.
1 батареи 4 Вост.-Сиб. арт. бригады бомбардир-лабараторист Осип Мехоношин, будучи ранен в лицо на позиции, оставался при орудии, пока не был ранен вторично, после чего был унесен на перевязочный пункт.
Канонир Иона Гильманов, будучи ранен тяжело, оставался на батарее до конца боя, и только потом уже был отправлен в госпиталь.
Канонир Роман Гилев, будучи ранен, тоже не захотел уйти с своего поста и остался; на вопрос – «ты ранен», ответил – «ничего, пустяки», и ушел с батареи только по получении второй раны.
Канонир Петр Перетомин, при взятии зарядного ящика на передок, был ранен в шею и свалился с лошади, но потом опять сел на нее, свез зарядный ящик с позиции и ехал с батареей до ст. Тафашин.
Канонир Дмитрий Комаров, будучи два раза ранен, находился до конца боя при орудии, работая только одной рукой; был отправлен в госпиталь, по прибытии с батареей на ст. Тафашин. -181-
Все эти случаи были в бою 13 мая и все эти лица награждены георгиевскими крестами. Убыль в 5 многострадальном полку достаточно свидетельствует, – сколько таких героев оста­лось на поле сражения. Да, с такими людьми можно было смело идти в бой! Хотя впоследствии и были побеги запасных с позиций, но они скоро прекратились.
Наконец, наступило злополучное 13 июня, когда противник, устроив свои силы и выбрав направление, перешел в наступление. Место удара было очень удачно, – это гора Куинсан (Хуинсан). Вообще, к чести японцев нужно отнести чрезвычайно умелую оценку значения того или другого пункта на позиции, куда они обыкновенно и направляли свой удар.
Излюбленный и верный прием их, как и при Кинчжоу, выразился в массировании артиллерийского огня, который был сосредоточен на этой горе. Начата была атака в 9-10 часов утра, а к 4-м часам вечера они уже владели этой почти неприступной горой; наш же отряд отступил на каменный (скали­стый) кряж сзади, бросив целый ряд позиций и не оценив значения их в тактическом отношении. Считаю не лишним привести здесь следующие строки Норигаарда из его «Великой Осады». «Японцы не перешли бы так быстро в наступление, если бы не имели в виду Кензан (Куинсанъ). Эта высота командует над всем полуостровом. С ее вершины виден Дальний и можно наблюдать за происходившей там высадкой войск. Японская главная квартира и все расположение японских войск также ясно видны с этого превосходного наблюдательного пункта. Ноги сознавал необходимость предотвратить это.... с этой высоты можно было установить наблюдение за П.-Артуром. Рано утром 26 июня (13 числа) японские войска стали атаковать Вей-таушан. Русские защищались не особенно энергично и к 9 час. утра высота была захвачена японцами. Бой у Кензана был серьёзнее, русские упорно обороняли эту позицию (?).... К 5¹/₂ часам дня высота была взята, русские же отступили на ближай­шую горную гряду и заняли новые позиции» (21 стр.). -182-
Дело о потере Куинсана рассматривалось в военном суде. Чтобы ознакомить хотя несколько русское общество с порядками,, господствовавшими в дивизии ген. Фока и с действиями более крупных начальников, я передам вкратце то, что выяснилось на суде. 1 июня ген. Фок отдал диспозицию, в которой указывалось, где и какой силой должны быть заняты пункты; причем, в отношении Куинсана было указано «защищать его во чтобы то ни стало». Копия полной диспозиции была послана только началь­нику отдела, в который входила эта гора, полк. Савицкому, а краткие выписки из нее – начальниками участков; благодаря чему, в результате получилось, что ни один маленький отряд не знал, кто его сосед, нужно ли гору защищать «во чтобы то ни стало», какова их общая цель, кто его должен поддержать или, в слу­чае надобности, кого он должен поддержать, т. к. в выписках из диспозиции этого не значилось; словом, дивизия разби­лась на отдельные самостоятельные отрядили, не имевшие между собой никакой связи. Начальники участков и полк. Савицкий получили эти акты 3 июня, несмотря на нахождение их тут же, при штабе дивизии. Защита самой горы поручена была кап. 14-го Вост.-Сиб. стр. полка Лопатину, в отряде которого было две роты, а впереди вершины по отрогам ближе к противнику, стояли две охотничьи команды, подчиненные этому же капитану; последний с этим отрядом непосредственно подчинялся начальнику участка подполковнику Кирикову.
Ген. Фок объехал эту позицию только в начале июля (так в тексте – следует читать «июня». ДН) (5-6 числа), после чего до боя на ней не был; во время своего объезда никаких указаний не сделал и об укреплении ее не говорил, не указав также, что гору Куинсан нужно защищать «во чтобы то ни стало». Полк. Савицкий явился на позицию только утром 13 июня, но еще до боя; причем, не сказал начальнику отряда капитану Л...., что ее нужно защищать «во чтобы то ни стало», но почему-то, вопреки диспозиции, приказал ему сообразовать свои действия с соседним отрядом, состоявшим из рот 28-го полка подполк. Киленина, и оставить ее с отступлением -183- последнего, изменив этим совершенно смысл и значение диспозиции. Больше полк. Савицкий на позицию не приезжал до потери Куинсана. Начальник участка подполк. Кириков также не сообщил капитану Л... о защите Куинсана, как это предписывалось диспозицией и на самой позиции совершенно не был. Данное им показание на суде: «не помню, говорил ли я об этом капитану Л..; кажется не говорил», – вполне обрисовало картину того беспорядка, который царил в дивизии Фока, в частности в отделе полк. Савицкого. Итак, капитану Л.., несмотря на отданную диспозицию, не было известно до самого боя о необходимости защищать Куинсан «во чтобы то ни стало», почему гора эта не только не была укреплена, но далее не имела ровиков для прислуги. С началом боя, когда самая гора и отроги ее начали за­сыпаться снарядами, первыми начали самостоятельное отступление охотничьи команды; т.к. они своим отступлением открыли для огня левый фланг капитана Л...., то он, около 2-х часов, также отступил. Полк. Савицкий, имевший за горой в резерве две роты и получив донесение от капитана Л.., что ему трудно держаться, не подкрепил его своевременно; имевшиеся же при нем роты возвратил в общий резерв, а сам уехал в штаб полка, рассчитывая на поддержку соседнего участка справа, обе­щанную ему раньше; но помощь эта под командой кап. Кватца пришла поздно, когда капитан Л... уже отступил и гора была занята японцами. С отступлением Л.., он обнажил левый фланг соседнего отряда подполк. Киленина, который также должен был очистить свои позиции. При таких обстоятельствах Л... был оправдан в самовольном изменения диспозиции, которая, как оказалось, не была ему известна по вине полк. Савицкого; был же обвинен только в неисполнении приказания послед­него – не оставлять позиции до отступления отряда справа.
Гора Куинсан имела очень важное значение и была ключом позиции, но этот ключ был потерян в один день, благодаря полнейшему бездействию старших начальников, не только не посетивших позицию, не позаботившихся об ее укреплении, но -184- далее не передавших капитану Л.... сведений из диспозиции о важности ее и о необходимости защищать ее до последних сил. В данном случае в большой степени был использован при­веденный выше приказ ген. Фока: старшие начальники, чтобы не мешать «войне капитанов», не только закрыли уши и глаза, но даже разбежались по укромным уголкам. Подполк. Киленин на суде показал, что он во все время боя делал доклад (?) ген. Стесселю, находившемуся тогда в очень далеком расстоянии от места сражения; подполк. Кириков тоже отсутствовал; все же они видимо не признавали еще удобным этот момент, чтобы показать, как «нужно умирать по присяге». Открывшийся при разборе этого дела беспорядок доказывал только одно, – что все спешили скорее отступить на форты и укреплен­ные пункты к Артуру, почему мало заботились о позициях временных.
О неправильных действиях полк. Савицкого и подполковников Кирикова и Киленина судом составлено особое постанов­ление для привлечения их к ответственности, копия которого была направлена и ген. Стесселю для сведения{4}.
Так как гора Куинсан по своим тактическим свойствам являлась чрезвычайно важной, командовала над окружающими высотами и с вершины ее был виден почти весь Артур, то приказано было возвратить ее обратно, к выполнению каковой задачи и было приступлено 21 июня, но бой продолжался и 22 числа. Отмечу здесь одно интересное явление: части войск, узнав о переходе в наступление, проявили такой громадный подъем духа и энергию, что своей беззаветной храбростью просто таки поражали; стрелки шли в атаку действительно как на маневрах, не смотря на страшные потери в их рядах; даже казаки дрались в пешем строю, не уступая стрелкам, а артиллерия занимала постепенно -185- ряд таких позиций, которые были мало доступны далее для пеших частей; но несмотря на этот необычайный героизм, на большое количество жертв, гора не была возвращена обратно и войска отступили к передовым Артурским позищям.
Этот двухдневный бой вывел у нас из строя 500 человек убитыми и ранеными. Здесь не могу не указать на отвагу и мужество солдат: стрелок 25-го полка Серцов, видя раненым пор. Бицоева, подбежал к нему и заслонил его своим телом от града пуль, осыпавших его; получив от поручика деньги 188 руб., сейчас же передал их подпр. Сидорову; а когда пор. Бицоев был убить, то фельдф. Аров и ефр. Самойленко и Кургановъ, отступая и отстреливаясь, взяли тело убитого поручика и в то же время вынесли на руках пор. Злобинского.
Рядовой пограничной стражи Ефим Янков, находясь вестовым при подполк. Бутусове на позиции, во время передачи приказания, был ранен в грудь на вылет, но на четвереньках дополз до цепи и передал требуемое приказание.
На другой же день, 23 июня, я посетил раненых в сводном П.-Артурском госпитале. Все они, несмотря на три – четыре полученных раны, горели нетерпением скорее выписаться из госпиталя и идти отомстить японцам за эти раны; один же, Томской губернии, доходил в своем негодовании до смешного: рассказывая о бое и что сам лично заколол семь японцев, он страшно негодовал на нанесенную последними ему обиду в виде двух пулевых ран – в ногу и руку, грозя убежать из госпиталя на позицию, чтобы отомстить японцам, если его только через два – три дня не выпишут из него. Тут же от врачей я узнал, что ружейные пулевые раны очень легко и быстро заживают, благодаря их незначительному отверстию и чистоте пуль; но раны от шрапнельных пуль и осколков снарядов очень опасны и всегда сопровождаются осложнениями, благодаря заносимой ими в раны грязи в виде порохового нагара и серы, которой пули заливаются в шраппелях. Наиболее удру­чающее впечатление производили тяжело раненые: у одного осколком -186- снаряда была разрушена часть черепа и он лежал с открытыми глазами в бессознательном состоянии и жару; другому осколок попал в живот и изорвал кишечник; он был в бреду, но когда я подошел, то он, узнав мой чии и назвав его, – просил разрешить ему встать и пойти погулять на двор.
Потеря такой важной позиции как гора Куинсан произвела удручающее впечатление; с потерей ее связывалась и близкая потеря Артура.
Усилившееся нервное настроение, отсутствие воздуха с на­ступившей жарой и моциона вследствие постоянной кабинетной работы – окончательно расстроили мое здоровье, почему я решил переехать на Тигровый полуостров, на так пленившую меня дачу, в квартиру кап. Страшникова, куда и переселился 30 июня. Близость моря, чистый свежий воздух и хороший стол быстро укрепили душевно и физически. Больше всего я любил вечер, когда после ужина мы целым обществом отправлялись на батарею № 9, на бруствере которой нам ставили стулья и там, вспо­миная милую Россию, семью, родных, в то же время любова­лись ширью шумящего моря, освещенного прожекторами. Эти кар­тины долго не изгладятся из моей памяти. Вскоре мне пришлось быть свидетелем курьезного происшествия: в один из таких вечеров, кажется 7 или 8 июля, сидя на батарее, мы заметили в лучах прожектора судно под парусом, медленно двигавшееся по направлению от Леотешана к Плоскому мысу, в расстоянии не далее 3-4 верст от берега. Так как на море кроме этого судна не было замечено ни миноносцев, ни крейсеров неприятеля, то мы предположили, что сейчас же дежурный катер бросится к нему и остановить его для осмотра. Но вместо этого, со сторожевого судна «Отважного», стоявшего у входа в бухту, раздался выстрел: это послужило сигналом для всех батарей. Командир батареи № 9 немедленно скомандовал и прислуга в один момент была у орудий; раздался выстрел, за ним другой; этим выстрелам последовали Электрический утес и другие батареи и воздух наполнился страшным гулом. Все вскоре однако обратили -187- внимание, что судно, не меняя курса, идет спокойно и тем же ходом, почему явилось сомнение, есть ли на нем хотя одна живая душа. Батарея № 9 прекратила огонь, выпустив около 9-ти снарядов; за ней прекратили его и остальные батареи, а также и лодка «Отважный»; курс судна определился прямо на камни у мыса за Электрическим утесом. Мы все горели желанием узнать суть дела, но моряки молчали и катера не выслали. Только на другой день утром артиллерийский катер снял это судно с камней и привел его к берегу Тигровки. Оказалось оно китай­ской шаландой с закрепленным рулем и в двух местах было пробито нашими снарядами, а на дне были разбросаны письма, посланные из Артура; некоторые из них были распечатаны и вынуты из конвертов. Всем стало ясно, что эта шаланда в море была осмотрена японцами и когда они обнаружили, что хозяин шаланды, китаец, служить русским по привозу и отсылке писем, то его бросили вероятно в море, а шаланду, закрепив на ней руль, пустили под парусом по ветру вдоль наших батарей. Более всего было обидно, что истратили так много снарядов, тогда уже не хватавших, и по судну, которое не стоило и медного гроша; кроме того и стыдно было, что поставили себя в смешное положение пред японцами, которые, вероятно, слушая нашу канонаду, зло трунили над нашей уже чересчур большой осторожностью. Впоследствии иевысылку катера для осмотра моряки объяснили тем, что шаланда могла быть наполнена взрывчатыми веществами.
Здесь я немного остановлюсь на чрезвычайно важном для нас, артурцевъ, вопросе, – получении корреспонденции. При из­вестной предупредительности и заботливости, – дело это можно бы было заранее организовать и тем обеспечить как посылку, так и получение писем из Ляоянской конторы через Инкоо. Ничего в этом роде не было сделано, почему письма приходилось до­верять за очень солидную плату совершенно неизвестному китайцу, объявлявшему о своей поездке в Чифу, о чем я упоминал уже выше. Иметь сведения от родных и послать о себе весть являлось -188- необходимостью, почему невозможность сделать это доводила многих до отчаяния. Иногда роль нашего почтаря исполнял миноносец «Лейтенант Бураков», пробивавшийся ночью в Иикоо и забиравший там в самом огромном количестве почту в Артур, доставленную из Ляояна. Это был единственный в на­шей эскадре миноносец, скорость которого превосходила скорость японских миноносцев. Благодаря этому, ему неоднократно приходилось благополучно удирать от преследования; но однажды он едва не попался, т. к. во время погони испортилась его ма­шина и в этом случае ему единственно помог туман, под прикрытием которого он починился и благополучно прибыл в Артур. «Лейтенант Бураков» и мне привез в начале июля 11 писем, а в конце его 8; последнее из них было от 30 мая; но и эти сведения, за два месяца назад, чрезвычайно меня обрадовали, так как целых три месяца не получал их. Судьба однако и тут зло посмеялась над нами, лишив услуг этого единственного почтаря. Произошло это так. В бухту Тахе, для сторожевой службы, каждую ночь выходило 3 – 4 миноносца. В ночь на 10 июля в эту бухту ушли «Лейтенант Бураков», «Боевой» и «Грозовой», которые и стали вблизи берега уступами, отдав канаты с них на берег. По рассказу очевидца и пострадавшего инженер-механика Титова, около 2 часов ночи, вахтой замечено было на море, в разстоянии 2 – 3 верст, присутствие неприятельских миноносцев, которые вскоре скрылись. Приблизительно около 3-4 часов утра, когда луна уже не светила и море очистилось от тумана, Титов заметил, что между «Боевым» и «Грозовым» что-то запрыгало по воде; предполагая, что это акулы, он начал всматриваться, стоя у правого борта «Бое­вого»; в это же время раздался страшный взрыв у «Лейтенанта Буракова»; вслед за этим такой же взрыв последовал у левого борта «Боевого», который качнулся так сильно, что Титов упал с борта в воду, откуда и был вытащен матросами; третий затем взрыв последовал у кормы «Грозового». Впоследствии оказалось, что неприятельские миноносцы, подойдя незаметно -189- к нашим, пустили свои мины; первая из них попала в ближайший к ним миноносец «Лейтенант Бураков», разломав последний пополам, испортив совершенно его машину и убив двух нижних чинов; «Боевой» получил большую пробоину в борту слева, с повреждением паровых труб; удар был так силен, что железную лестницу для спуска в машинное отделение свернуло в спираль, которой был обвить спускавшийся в то время по лестнице матрос; он оказался совершенно сваренным паром, вырвавшимся из паровой трубы, которую разор­вало и обвило вокруг лестницы и матроса; руку этого матроса, защемленную, между трубой и лестницей, вынули только по вводе миноносца в док; «Грозовой», получил пробоину в корме. Этот случай доказал, что вахта отправлялась у нас прескверно, а может ее даже и совсем не было.
Взятие Куинсана, а вследствие этого невозможность держаться на передовых позициях, ставила наши войска в необходимость отступить под защиту передовых фортов, – батарей и укреплений Артура, к тому времени приведенных уже в более или менее боевой вид. Вопрос об отступлении был решен в боях 13, 14, 15 и 17 июля. Это был первый штурм за передовые позиции по всему фронту.
Бой начался в 6 часов утра 13 числа обстреливанием их самым сильным артиллерийским огнем, но особенно он группировался на правом фланге, где обстрелу подвергались Зеленые горы, а в центре позиции – перевал Шининзы и гора Юпилаза. Вскоре орудийный огонь был развит до невероятной степени, который и продолжался до 3-4 часов дня, когда ко­лонны пошли в атаку. Тут сразу картина изменилась: артиллерийский огонь перешел на отдельные редкие выстрелы, но зато стрельба залпами из ружей и пулеметов наполнили воздух ужасной трескотней; судя по звукам, каждую минуту таких пуль выпускались десятки тысяч. Но не дрогнули защитники и с небывалой энергией и мужеством открыли не менее убийственный огонь из пулеметов и ружейный, поддержанный залповым -190- огнем наших полевых батарей и некоторых укреплений; уже темнело, но бой продолжался и гул ружейной трескотни стоял непрерывно; наконец, начал мало-помалу стихать и совершенно замолк к 9 часам вечера. Атака с успехом была отбита на всех пунктах и противник отступил на свои позиции после 15 часового боя.
Потери японцев были очень большие; у нас же, по официальным сведениям, были убиты один офицер и 98 нижних чинов. Многие из участников этого боя рассказывают, что японцы, идя в атаку, кричали нашим стрелкам: «Что же вы, оборванцы! взяли за Артур 16 миллионов, да еще и не отдаете его»! Многие шутили на эту тему, «да и в самом деле, – не хватил ли кто-нибудь такого куша».
Ночью раздавались только отдельные орудийные выстрелы или шла самая незначительная перестрелка между передовыми постами. Войска были страшно утомлены дневным боем и нуждались в отдыхе и утолении голода и жажды, но позаботиться об этом не было времени, так как каждый предчувствовал, что неприятель ежеминутно может свежими силами перейти в наступление, а тут необходимо убрать раненых и сделать поправки и починки в доморощенных закрытиях, поврежденных огнем противника.
Предчувствие не обмануло. С рассветом, около 5 часов, японцы открыли еще более сильный артиллерийский огонь по горам Юпилазе, Зеленым, высоте 139 у дер. Талангоу и всему нашему левому флангу, выдвинув против последнего ночью у Инчензы от 70-80 новых орудий и поставив уступом у дер. Анзынсана до 20 орудий большого калибра – 6"; такие же орудия были поставлены и в центре против горы Юпилазы и высоты 139, из которых они буквально засыпали снарядами; поражение последних было прямо таки ужасное, благодаря фугасному действию мелинита; несколько наших орудий были сразу же подбиты и пришли в негодность, а часть пулеметов совершенно разбита. После продолжительной подготовки огнем, противник вновь повел на приступ свои колонны, вновь заработали ружья и пулеметы, и -191- еще с большей энергией и силой ринулся он на наши позиции, сходясь грудь на грудь.
Но не дрогнули защитники и также мужественно и стойко встретили неприятеля сначала ружейным огнем, а потом и штыками; в особенности силен был напор противника на Зеленые горы, Юпилазу и высоту 163, где разразился самый страшный бой и где стрелки прибегали даже к камням и поражали японцев последними, скатывая их по крутым откосам вниз и уничтожая целые группы; это уже был не бой, а какая-то свалка, где каждый выбирал наиболее подходящее и действительное для него оружие; занимавшиеся японцами окопы в одну минуту на­полнялись камнями и трупами и сравнивались с землей; человек окончательно потерял свой образ и обратился в зверя. Здесь приведу следующий эпизод из «Великой Осады» Норригаарда: «Японцы, прислонившись к скале, стреляли вверх; русские, нагнувшись над пропастью, стреляли вниз по наступавшим. В одном месте русский солдат пытался поймать японца арканом; он спустил веревку и удачно накинул ее на шею японца, но последний схватился обеими руками за петлю, прежде чем она была затянута. Наступила страшная борьба за существо­вание. Русский, видя, что не может втащить японца, сразу выпустил веревку из рук. Японец потерял равновесие, слетел в пропасть и разбился, лишив таким образом русского солдата удовольствия повесить себя».
Наконец, неприятель видимо начал слабеть, выбился из сил и начал отступать; были случаи, когда отдельные японцы, достигнув вершины, бросали оружие и падали в изнеможении, но им тут же раскраивали черепы камнями или же прокалывали штыком; бой закончился к 8 часам. Потери японцев были еще больше; мы же потеряли 3-х офицеров и 100 нижних чинов.
Опять наступило повторение того же – уборка раненых и исправление поврежденных закрытий, хотя они, благодаря действию орудий большого калибра, почти перестали существовать и были сравнены с землей. Появление этих орудий и фугасное действие -192- их, прямо-таки ужасное по своим результатам, многих заставляло призадуматься в будущем успехе по защите передовых позиций; решено было однако держаться. Нервность противника, видимо, дошла до крайнего предела; ночью орудия были продвинуты им вперед, вновь загремели около 11 часов и японцы ураганом повели атаку на Зеленые горы. Дрогнули мужественные стрелки и защитники; не выдержали натиска свежих сил и неприятель овладел горами; но, собравшись с силами, стрелки вновь пошли отбивать захваченное и выбили японцев штыками. Но это было последнее усилие, т. к. приток свежих сил одолел храбрых защитников-страдальцев, изнемогавших в трехдневном почти без перерыва бою, и они отступили в 4 часа утра на Волчьи горы по приказанию ген. Стесселя под музыку и при пении «Боже, Царя храни», что немало удивило японцев, которые однако не зевали в это время, стреляя по отступающим, причинив нам при таком порядке нашего отступления еще больший урон.
Полагают, что японцы потеряли в этот трехдневный бой не менее 10 тысяч; наши же потери выразились ранеными и убитыми до 2000 чел.
Бой этот имел в будущем как для нас, так и для японцев громадное значение. Мы окончательно познакомились с японцами и их боевыми приемами; за эти три дня непрерывного страшного боя мы потеряли немного больше, нежели в один день под Кинчжоу; этот же бой указал японцам, что не так уже легко драться с русскими; понесенные ими громадные потери значи­тельно понизили подъем их духа, приобретенный под Кинчжоу. Если на передовых позициях, почти не укрепленных, так ве­лики потери их, то на более укрепленных они должны были выразиться еще в большем числе.
Иллюстрацией богатырских подвигов наших защитников я здесь приведу следующий рассказ одного морского офицера. Один из маленьких окопов на Зеленых горах занимали пять матросов с их унтер-офицером. Увлекшись стрельбой по -193- наседавшему неприятелю, они неожиданно были окружены японца­ми. Видя свое безвыходное положение, унтер-офицер приказал своим подчиненным дать последний залп, но ружей японцам не отдавать. Когда это было исполнено, к ним моментально подбежал японский офицер во главе значительного отряда и, махнув флагом, приказал их окружить; немедленно же они были замкнуты в круг 14-15 японцев, почему стали в одну шеренгу, держа ружья у ноги; унтер-офицер вновь подтвердил им ружей не отдавать. После этого последовал приказ офицера отвести их назад и обезоружить. В это время японцы массами двигались на горы и все до того увлеклись атакой, что пленных почти не замечали. Офицер, взявший моряков в плен, также двинулся вперед с своим отрядом, а пленные под конвоем пошли в место расположения японцев; когда конвоиры дорогою выразили желание обезоружить их, то те не дали ружей, а японцы не употребили силы и ружья остались при пленных. Их привели и поставили сзади скалы под горой; дело шло к вечеру и бой принимал самый упорный и горячий характер. Видя себя в кругу только 15 конвоиров, унтер-офицер дал знак и в минуту все конвойные лежали около них приколотыми; сами же, пробираясь за ка­мнями и оврагами, они пошли за атакующими японцами и когда вошли в сферу огня, то открыли сзади убийственный огонь по японцам, которые в пылу сражены не замечали, откуда их поражают и продолжали орать свое «ала-ла», «ала-ла». Пробегая по трупам и раненым за японцами, матросы вдруг услышали стон своего унтер-офицера, который покачнулся и упал; оказалось, что один из раненых японцев ударил его ножом в бок и распорол живот. Приколов моментально японца, они подхватили унтер-офицера и прикрываясь камнями и наступившей темнотой, достигли позиций. К сожалению, у героя унтер-офицера оказался поврежденным кишечник и он через две недели умер в госпитале. И таких храбрых, отважных героев были тысячи! -194-
Заняв Зеленые горы, Юпилазу и перевал Шининзы, японцы изменили своей прежней тактике – отдыхать и укрепляться на занятых позициях. Рассчитывая на страшное утомление гарнизона и горя желанием скорее овладеть крепостью, которую, как передают, им предписано было взять во чтобы то ни стало к 28 июля, японцы 17 июля атаковали энергично позицию 13 полка и 4 запасного батальона на Волчьих горах, оттеснив наш отряд, по­чему последнему было предписано занять позицию от Полуншана на Кумирнский и Водопроводный редуты, которые входили уже в линию обороны Артура. В то же время японцы двинули свои ко­лонны от бухты 8-ми кораблей к бухте Луизы и чтобы скрыть свое движение, переходили цепью по воде, направляясь к Го­лубиной бухте. Такое движение их на нашем левом фланге замыкало нас в тесный круг ближайших укреплений к Артуру, линия которых была уже последней защитой для крепости; занятие этих укреплений привело бы к драке и битвам на улицах и площадях Артура, Ген. Стессель окончательно растерялся и, при натиске японцев 17 июля, приказал дивизии Фока отсту­пить немедленно без боя с Волчьих гор. Передают, что это было очень поспешное отступление.
Близкое соседство японцев было очень опасно для крепости, почему ген. Стессель 18 июля отдал по войскам такой приказ за №441: «Гг. командиры и гг. офицеры! мы теперь стоим перед крепостью, на последних заранее укрепленных позициях передовых. Помните, что это значить; это значить, что Вы должны во чтобы то ни стало остановить натиск противника и не допустить его до фортов крепости. Я имею основание полагать, что противник предпримет штурм открытою силою в виду выигрыша времени, что для него чрезвычайно важно. Штурм должен быть отбит; штурм обрушится на передовые позиции и Вы, гг. офицеры, передовых позиций не должны и мысли допустить дать противнику прорваться, хотя бы штурм был и ночью, что и вероятнее. Вы должны остаться на местах Вам вверенных живыми или мертвыми. Вы удержите врага до утра и если он не -195- убежит, то с рассветом крепость докончит его. Помните, что Вы славные русские воины».
Итак, со времени высадки, почти в три месяца, неприятель достиг наших передовых позиций, имев только значительный бой 13 мая, 13, 14, 15, 21 и 22 июня. Многие ставят большой и совершенно справедливый упрек ген. Фоку, что он, имея от Сапшилипу ряд чудных позиций, в особенности Тафашинские высоты у Нангалина, стремительно шел с своей дивизией к Артуру, не задерживая на них неприятеля. Знатоки уверяют, в том числе и ген. Смирнов, что на одних этих высотах, приспособив их к обороне, можно бы было держаться месяца два-три. Еще более винили в этом ген. Стесселя, который совершенно подчинился Фоку, слушал только его советы, но сам не проявил ни инициативы, ни уменья; он не руководил ни одним боем до подхода войск к Артуру, где оборона перешла в руки ген. Смирнова; с последним он, благодаря своей резкости и неделикатности, нарушил добрые отношения, почему иногда и прямо-таки мешал осуществлению его планов своими распоряжениями из кабинета. Таков был словесный приказ его – не делать вылазок без его разрешений.
Стеснив нас на левом фланге, японцы предприняли це­лый ряд действий и на нашем правом фланге. Здесь впереди укрепленных позиций были заняты нами горы Дагушань и Сягушань. К сожалению, горы эти не были укреплены даже в полевом смысле, хотя имели очень важное тактическое значение, т. к. стояли сейчас же пред нашими укреплениями и закрывали собою расстилавшиеся пред ними долины. Это второй случай, что наши руководители плохо оценивали значение и выбор позиций, чем японцы удивительно ловко пользовались. На занятие этих гор и была направлена атака японцев. Бой начался 25 июля утром и продолжался 26 числа. Первоначально была открыта сильная канонада по этим горам, на которую отвечала почти половина наших ближайших к ним фортов, сосредоточивая самый сильный сконцентрированный огонь на долине впереди Дагушаня -196- , имевшего два – три орудия и занятого всего двумя – тремя ротами; в этом бою некоторую помощь оказали нам миноносцы и «Бобр», стрелявшие из бухты Тахе. 26 июля штурмующая колонна неприятеля двинулась по долине между Дагушанем и Сягушанем, но была встречена таким адским огнем, что японцы не выдержали, разорвали колонну и одна часть ее отошла к Дагушаню, а другая прикрылась Сягушанем; устроившись и обойдя эти горы, эти части вновь соединились и двинулись на Дагушань под самым сильным огнем. Долго держались стрелки 16-го полка, по огонь пулеметов и залповый ружейный заставил их отступить. Японцы, прогнав защитников с вершины, не могли и сами занять ее, благодаря адскому артиллерийскому огню, сосредоточенному на этой вершине. Потери японцев были громадны, наши же совершенно были незначительны.
С 26 июля и для города наступают черные, ужасные дни, прекратившие безопасность и спокойствие жителей. С этого дня началась бомбардировка города, производившаяся потом ежедневно днем и ночью во всякое время и ставившая в опасность жизнь каждого ежеминутно. Все невольно встрепенулись и многие бросились в заранее приготовленные блиндажи. Обстреливался пре­имущественно порт и броненосцы, стоявшие в бухте. 26 июля снаряд попал в «Цесаревича» и осколками было убито два кочегара и ранен в палец адм. Витгефт. Эта же бомбардировка продолжалась и 27 июля, приняв более энергичный характер. Снаряды чрезвычайно удачно ложились в порту и означенного числа ими был зажжешь склад морского ведомства с маслом и углем. Этот пожар, видимо, подогрел энергию японцев и они массировали более частый огонь вокруг пожара, лишая тем возможности тушить. Пожар с громадным столбом дыма и с прорывающимися из здания языками пламени, в связи с грохотом рвущихся вокруг снарядов, производил потрясающее впечатление. В тот же день, 27 июля, мне по делам службы необходимо было отправиться в город; переезжая бухту, осыпавшуюся в то время снарядами, становилось невыносимо жутко, -197- а видь, пожара, возле которого не было ни одной души, наводил на очень грустные мысли в отношении нашего будущего; вдруг один из снарядов разорвался в 50-ти шагах от лодки, подняв громадный столб воды; лодка сильно качнулась, но я и лодочник отделались только невольным испугом. Из города я поехал на батарею лит. А, пред которой находились взятые японцами горы Дагушань и Сягушань. Было 11 часов дня и в то время стрелки подготовлялись к отбитию их у неприятеля; артиллерийский огонь был уже открыть. Взятие этих гор японцами ставило наши ближайшие укрепления в очень опасное и тяжелое положение, т.к. поставив на этих горах батареи, японцы могли фланкировать наши батареи и сделать их совершенно негодными к бою в самое короткое время; с другой стороны, горы эти закрывали от наших батарей долины, в которых неприятель собирал и устраивал колонны для штурма на нашем правом фланге, как я это указал выше.
Отбить обратно эти горы было приказано тем же ротам 16-го полка, отступившим с них без приказания, чем и дать им возможность «хотя несколько искупить свою оплошность» (пр. № 478). Назначенный штурм однако не состоялся и, как я узнал, потому только, что удержать эти горы в наших руках не было возможности за отсутствием на них укреплений, почему найдено более целесообразным путем постоянного обстрела их, не давать и неприятелю укрепиться на них. Первый такой обстрел и состоялся в 10 часов того же вечера, явивший одну из грандиознейших картин ночной бомбардировки, в которой приняли участие береговые и мортирные батареи, при освещении гор ракетами; продолжалась она всего два часа, по полагаю, что от такой стрельбы не только на этих горах, но и за ними не осталось ни одного японца. Этот сильный огонь указал японцам положитель­ную невозможность и с их стороны укрепиться на этих горах, почему они пока и оставались нейтральными для обеих сторон. Последовавшее вскоре взятие японцами Угловой горы на левом фланге заключило крепость в тесные рамки обороны -198- укреплений, потеря которых могла влечь за собою и потерю крепости, т. к. далее некуда было отступать.
С этого времени защита крепости вступает в новый фазис: душой защиты и распорядителем становится Комендант крепости генерал-лейтенант Смирнов. До сих пор мы только отступали, оставляя позиции почти без боя, за исключением битвы на Зеленых горах; теперь же отступление сделалось невозможным.
День 28 июля знаменателен для всех нас артурцев: около 10 часов утра наш флот, починившись во второй раза, соб­рался и неожиданно для всех вышел на внешний рейд. Передавали, что ему style='text-transform:uppercase'>высочайше повелено пробиться во Владивосток. По сведениям, добытым мною от многих компетентных лиц, style='text-transform:uppercase'>высочайшее повеление состоялось на донесение Наместника, что Артур держаться долго не может и скоро должен пасть, почему необходимо спасать честь флота, отдав ему приказ пробиться во Владивосток. Если это так, то Наместник оконча­тельно вел флот к погибели, лишив и Артур кое-какой помощи его.
Эскадра выступила в таком порядке: во главе шел «Цесаревич», как флагманское судно, за ним следовали «Ретвизан», «Пересвет», «Победа», «Севастополь» и «Полтава»; из крейсеров пошли «Аскольд», «Новик», «Паллада», «Диана», а также девять миноносцев и лазарет Красного Креста «Монголия». С эскадрой уехали и дамы, из коих одни на «Монголии», а другие на броненосцах. Это вышло уже очень по-домашнему, т. к. плавание дам на боевых судах, да еще в военное время, безусловно и строго воспрещено законом; изменить последний, без особого разрешения style='text-transform:uppercase'>государя, никто не мог, а такового не было. Отъезд с эскадрой дам знаменовал собою безвозвратный уход.
Эскадра взяла курс на SW (к островам Мяо-Дао), а затем повернула на S , к берегам Шантунга. Каждый из нас молился мысленно, прося Бога помочь ей пробиться благополучно -199- сквозь неприятельскую эскадру, суда которой на горизонте, видимо, засуетились и заметались. Утром 29 июля, как громом, я был поражен известием о возвращении из-за острова Кепа в 5-ть часов броненосца «Ретвизан» с одним миноносцем, ставшего на якорь у входа в бухту.
Я тотчас же отправился на батарею, где и был свидетелем следующего: у входа в порт действительно на якоре стоял «Ретвизан»; около 9 часов утра против входа в порт на рейде показался «Севастополь», трубы которого были попорчены и заметны пробоины в правом борту; вскоре со стороны островов Мяо-Дао показались броненосцы «Пересвет», «Победа» и «Полтава» с тремя миноносцами; эти последние вели перестрелку с преследовавшими их неприятельскими судами{5}. У броненосцев трубы были испорчены, в особенности на «Пересвета», который не имел и мачт.
Все эти суда остановились первоначально на рейде, а потом с началом прилива постепенно вошли в бухту и стали на якорь. Приход их в таком беспорядке и в истерзанном виде ничего отрадного не предвещал, а в особенности когда в тот же день узнали, что у всех броненосцев, не исключая и «Ретвизана», правые борты совершенно разбиты и исправить их невозможно; на «Полтаве», кроме того, оказалась поврежденной поворотная башня, 6" орудие перебито пополам, а другое подбито.
По собранным мною многочисленным сведениям от различных лиц с крейсеров и броненосцев, произошло все дело так: выйдя в открытое море, эскадра направилась на юг к берегам Шантунга, с целью пробиться во Владивостоку во главе эскадры шел флагманский броненосец «Цесаревич», а за ним в кильватерной колонне следовали броненосцы, как это указано вы­ше; крейсеры шли левее и несколько впереди колонны броненосцев, а впереди крейсеров развернутым фронтом следовали -200- миноносцы. Милях в ста от Артура неприятельская эскадра, состоявшая из четырех броненосцев, шести крейсеров и около 30 миноносцев, - перерезала курс нашей эскадре, по рассказам одних, – по корме, по рассказам других, – по носу, и начала идти параллельно нашей колонне броненосцев тоже в кильва­терной колонне, в расстоянии 9-10 верст; но в этой колонне шли только четыре броненосца и два бронированных крейсера; остальные же крейсеры следовали левее хвоста нашей колонны, а миноносцы охватили ее хвост. Вскоре японские броненосцы взяли курс как бы на перерез пашей эскадре, иачав посте­пенно теснить ее к берегам Кореи; когда же обе эскадры сблизились на восемь верст, «Цесаревич» дал выстрел и завяза­лась перестрелка, перешедшая потом в страшную орудийную канонаду; в это время было замечено, что «Севастополь» и «Полтава», как имевшие сравнительно не большой ход, от­стали от эскадры.
Вскоре неприятельские броненосцы сосредоточили почти весь свой огонь на «Цесаревиче»_; который продолжал идти по первоначальному курсу с такой же быстротой. Огонь был до того сильный, что почти в полчаса «Цесаревич» остался без труб и были сбиты его мачты, а также заметно было по неправильному его движению, что повреждены у него и рулевые приспособления; но благодаря особенному устройству его винтов, он мог обходиться и без них{6}. Когда же 12" снаряд попал в его рубку и разрушил последнюю, то «Цесаревич» так быстро и круто повернул на лево-кругом, что все дрогнули, предположив вначале, что он тонет, т. к. при этом повороте он сильно качнулся. Видя однако его правильный обратный ход, предположили, что он повернул защитить отставших в хвосте колонны «Севастополь» и «Полтаву», почему за ним сделал поворот и «Ретвизан»; в этот же момент с «Цесаревича» был подан сигналь «принять командование эскадрой «Пересвету», на котором -201- находился старший после адм. Витгефта князь Ухтомский, – флагман Тихоокеанской эскадры. Догадавшись, что на «Цесаревиче» произошло несчастье и что необходимо спасать всю эскадру, «Ретвизан» делает быстрый поворот к неприятельским броненосцам и открывает по ним страшный губительный огонь с обоих бортов. Это движение «Ретвизана» было такой неожиданностью для неприятеля, что он дрогнул и потерял строй. Многие уве­рены, что если бы остальные наши броненосцы поступили также и последовали примеру «Ретвизана», то японцы были бы истреб­лены. По рассказу всех, «Ретвизан» дрался как лев, не давая неприятелю прийти в себя. Но это был один момент, которым кн. Ухтомский не сумел воспользоваться, чтобы одержать победу и, растерявшись, дал сигнал рассыпаться броненосцам и крейсерам и защищаться каждому отдельно («спасайся, кто куда может»).
Адм. Того, узнав об этом сигнале в тот момент, когда готовился сам дать сигнал об отступлении, немедленно восстановил свой строй, сосредоточив огонь на «Ретвизане», и дал сигнал миноносцам начать немедленно минную атаку.
По сигналу кн. Ухтомского все суда разбежались в стороны и прибыли порознь в Артур благодаря тому только, что финал последовал уже в темноте, около 11 часов ночи; самое же сражение началось около 4 часов вечера.
По рассказу одного офицера с «Паллады», когда снаряд попал в трубу «Цесаревича» и сбил ее, то из отверстия для трубы пошел такой сильный дым и пар что все предположили на нем пожар; когда же «Паллада» ночью пробиралась к Артуру, то увидели по тому же курсу двигавшегося «Цесаре­вича», который шел очень медленно и раскачивался; почему, при помощи рупора, между «Палладой» и «Цесаревичем» зашел разговор, кому идти вперед; но, прибавил рассказчик, «Паллада» не расспрашивала «Цесаревича» о серьезности его повреждений, о потерях, о необходимости подать помощь, т. к. это было бы против этикета. Не знаю, существует ли такой этикет в -202- морском ведомстве при несчастьях, но такое заключение рассказчика возмутило многих; следовательно, если бы «Цесаревич» через 3 – 4 минуты пошел ко дну, а за это время можно было бы выяснить его состояние и м. б. помочь ему, то морской этикет предписывал допустить затонуть судно, но не оказать ему помощи. Далее, по рассказу того же офицера, «Цесаревич», идя впереди, повернул влево и скрылся в темноте; почему явилось предположение, что он или пошел на юг и пробился, или же затонул.
Все это произвело на нас потрясающее впечатаете. Только впоследствии мы узнали, что «Цесаревич» добрался до Цвинтау (Киао-Чау) – германский порт, где и начал разоружаться, а весь экипаж его стал военнопленным Германии; «Аскольд» пробежал в Шанхай, а «Диана» в Сайгон, где также разоружились; бедняжка же храбрый «Новик» добежал до берегов Сахалина, преследуемый неприятелем, и там сложил свои кости, затопив сам себя. Понесли ли японцы потери и какие именно, – было неизвестно; впоследствии мне пришлось прочитать, что они будто бы потеряли три крейсера. На сколько это верно, – не знаю, но вся наша эскадра стоила дороже последних.
Здесь считаю долгом дать русскому обществу сведения о судьбе славного героического «Новика» и его экипажа, хорошо мне известного еще из Владивостока, который я любил наве­щать, будучи в Артуре, уже в бытность командиром его славного боевого офицера кап. II ранга Шульца. Токийский кор. « Times » дает такую характеристику «Новику», «Едва ли какое другое событие в течение этой весны привлекло к себе в Японии боль­шее внимание, чем судьба «Новика». Маленький крейсер своими блестящими подвигами совершенно завоевал сердца своих противников. Начиная с первого морского боя 27 января, когда он отважно вышел из рядов своих более могучих товарищей и устремился на японскую эскадру, чтобы подойти к ней на дистанцию, с которой мог доставать до неприятеля из своих маленьких пушек, «Новик» под командой кап. Эссена отличился -203- , по крайней мере, шесть раз. При этом он ни разу не понес сколько-нибудь серьезных повреждений. Он казался как бы заколдованным. И не раз японские моряки благословляли судьбу свою, что им приходилось иметь дело только с одним «Новиком», – иначе вся судьба морской кампании могла быть совершенно иною. Многим он был обязан своему быстрому ходу, делая по 26 миль в час; по дело не в одной скорости. Крейсером командовал офицер, который сумел блестяще исполь­зовать морские качества своего маленького судна, именно – кап. Шульц. Замечательные способности этого офицера до сих пор вызывают в морских кругах Японии открытое восхищение».
28 Июля, выйдя из боя без повреждений, он пошел во Владивосток, взяв курс вокруг Японии и имея намерение пройти через Лаперузов пролив. Около Корсаковска, на Сахалине, он был настигнут яп. кр. « Thushima », с которым вступил в бой, повредил его, но и сам был поврежден. В виду приближения японской эскадры, он затопился на рейде у Корсаковска, в разстоянии 450 с. от берега. Подошедший « Chitose » 7 августа расстрелял его видимую часть.
Японский офицер о последнем бое «Новика» так рассказывает. – «Кр. « Thushima » с самого начала исполнял исключительно патрульную службу и бой с «Новикомъ» был его первым огневым крещением. Можно себе представить, как стара­лись наводчики и как затем гордились, что им удалось повредить русский крейсер, который, благодаря своей скорости и блестящему экипажу, принимал столь выдающееся участие во всех боях, начиная с января».
Да послужит славная намять о «Новике», его геройском экипаже и командирах Эссене и Шульце образцом для нашего флота!
Еще до выхода эскадры 28 Июля, между моряками ходили слухи, что если японцы подойдут к нашим последним укреплениям, то положение Артура сделается безнадежным, он безу­словно попадет в руки японцев, а потому флот заблаговременно -204- должен позаботиться спасти себя от бесславной сдачи. Такому взгляду на неминуемую гибель Артура помогла иностранная пресса, которая трубила, что падение Артура ожидается со дня на день. Эскадра действительно вышла в тот день, когда неприятель подошел вплотную к последним укреплениям Артура и начал бомбардировать уже порт и бухты; почему полагаю, что такое решение эскадры было основано на предписании Наместника, который, как я знаю, не сомневался, что Артур будет взят японцами; вероятно, и сам Наместник в душе сознавал, что «Артурских твердынь» не существовало на деле; но, с другой стороны, мне кажется флот слишком поспешил исполнить это приказание, т. к. близкий подступ японцев к Артуру не решал еще участи его; помогая же сухопутной армии, флот мог бы сильно содействовать защите Артура и даже отогнать японцев на дальние позиции; он мог по частям бить японский флот, т. к. наша эскадра представляла из себя тогда довольно внушительную силу.
Вскоре начальником эскадры Высочайшим приказом был назначен отважный и боевой капитан I ранга Вирен, командир славного «Баяна», произведенный в адмиралы{7}.
1 августа пред рассветом японцы открыли наступление против нашего левого фланга и объектом их действий были горы Сиротка, Трехголовая и Полуншан, значительно выступавшие из общей линии наших позиций. Наступление японцев было отбито, благодаря очень сильно развитому огню наших батарей левого фланга. Не успев взять их приступом, японцы решили обойти наш левый фланг, с каковою целью, как я указал выше, некоторая часть их прорвалась от бухты Луизы к бухте -205- Голубиной; шли они по вязкому дну Луизы во время отлива, по­чему многие из них были перебиты; тем не менее, некоторая часть их достигла Голубиной бухты и утвердилась там. Это было 2 августа и к ночи этого числа бой прекратился, закончившись взятием этих гор и части Полуншана. С занятием этих пунктов, а на правом фланге Дагушаня и Сягушаня, японцы сомкнули кольцо вокруг Артура.
3 августа из передовых японских постов показались пар­ламентеры с белым флагом. Огонь был немедленно остановлен и на встречу им выслан начальник штаба укрепленного района полк. Рейс, которому японский майор Ямоото передал два па­кета, – один на имя геи. Стесселя, другой командующему нашей эскадрой.
Пакета на имя ген. Стесселя заключал в себе предложение сдать крепость; оно было написано на японском языке с приложением перевода на английском и подписано Командующим Армией Ноги и адмиралом Того. Содержание предложения такое: «Защитники Артура удивили своей беззаветной храбростью не только японцев, но и весь мир. Так как Артур дольше дер­жаться не может, то, во избежание излишнего кровопролития, предлагаем сдать его. Ответа будем ожидать до первой минуты одиннадцатого часа следующего дня».
Для ответа был собран совет под председательством ген. Стесселя, из Коменданта крепости ген. Смирнова и командующего эскадрой кн. Ухтомского. Ответ был послан на японском языке, с приложением перевода на французском, приблизительно такого содержания: «Ни честь, ни достоинство России не позволяют не только сдать Артур, но и вести какие-либо переговоры о сдаче крепости». В то же время ген. Смирнову было донесено, что японцы, пользуясь приостановкой огня по случаю прибытия парламентеров, за деревней Сюйшуин строят укрепления; почему он немедленно передал по телефону полк. Рейсу предупредить Ямоото, что если эти работы не будут немедленно приостановлены, то батареи откроют огонь. Так как во время передачи ответа -206- работы также продолжались, то Ямоото возвратился обратно под гром наших орудий. Говорят, что один из членов совета предлагал вместо ответа открыть самый сильный огонь из всех батарей; по другие члены признали необходимым соблюсти между­народную вежливость и послали означенный выше ответ.
Так как Ямоото привез одновременно пакет такого же самого вида и на имя начальника эскадры, то полагали, что со­держание его тождественно с письмом ген. Стесселю и касается сдачи флота; между тем, оказалось, что в этом пакете заклю­чались условия относительно вывоза из Артура женщин, детей, священников. Они были таковы: «Всех этих лиц собрать и препроводить в дер. Сюйшуин, где и должна состояться передача их японцам». При разрешении этого вопроса на совете, ген. Стессель и кн. Ухтомский выразили желание согласиться на эти условия, но Комендант решительно протестовал против принятая их и предложил категорический отказ. Мотив к этому был следующий: т. к. дер. Сюйшуин была расположена впереди всех наших позиций и на виду их, то ген. Смирнов в условиях японцев заприметил желание их воздействовать на дух наших войск; в самом деле, сдача японцам на виду всего гарнизона священников, так ценимых при наших тяжелых обстоятельствах, также, – трогательная и раздирающая картина прощанья мужей с женами и детьми на глазах того же гарнизона по­действовала бы на последний угнетающим образом и настолько, что была бы равносильна сдаче половины Артура. В виду этого очень основательного мотива остальные члены вполне согласились с Комендантом и ответ был дан также отрицательный.
Присылка письма о сдаче Артура пролетела электрической искрой по всему гарнизону и не только не встревожила последний, но наоборот, возбудила всеобщий энтузиазм, т. к. предложение о сдаче крепости почему-то было истолковано в смысле слабости войск ген. Ноги овладеть Артуром силою.
С этого момента Артурский гарнизон вступает в страш­ную борьбу на жизнь и смерть, в борьбу, покрывшую его неувядаемой -207- славой и окружившую его поистине ореолом и ла­врами героизма.
 

Примечание
 

{1}Великая Осада, Норригаард.
{2} В числе этих маленьких тружеников особенно выделялся своим мужеством никто Кузнецов, постоянный посетитель 2-го перевязочного пункта, на котором он стал «своим человеком». На эти пункты, очаги смерти и увечья, постоянно являлись также мещанка София Мицкевич и дочь мещанина Евдокия Ремизова, истинные друзья раненых.
{3} Эти лекции были быстро организованы мною при помощи врачей Розанова (гл. врач Кр. Креста), Бессонова, Александрова и В... изъявивших полное удовольствие прочесть их по краткому курсу анатомии, о перевязки ран и уходе за ранеными. Присутствуя на этих лекциях, я видел, с каким вниманием и усердием эти маленькие труженицы отнеслись к подготовке. К сожалению, не все госпитали прислали мне сведения о полезной их деятельности; здесь указку только лично ИЗВЕСТНЫХ мне: Вера Ланг, Татьяна Сорокина, Ольга Геммельман, Каролина Сидорович, Елена Вирт, Наталия Антипина и жена свящ. Александра Глаголева.
{4} Несмотря на сообщенное ген. Стесселю постановление суда о таких преступных действиях полк. Савицкого, последний, будучи всего 4 года в чине полковника, был им представлен и получил чин ген.-майора, орден Св. Владимира 3 ст. с мечами и орден Св. Георгия 4-й степени.
{5} По сведениям других, «Пересвет», «Победа» и «Полтава» имели орудия заряженными сегментными снарядами, которые могли быть разряжены только выстрелами; эти-то выстрелы и были приняты за отражение атаки миноносцами.
{6} Такое устройство винтов присуще каждому двухвинтовому судну; работая винтами одним вперед, а другим назад, - возможно разворачиваться на
{7} Встретившись с адмиралом Виреном после сдачи крепости на пути в Японию в Дальнем, я лучше узнал его и оценил, и уверен, что если бы 28 июля была ему вверена эскадра, то он несомненно привел бы ее во Владивосток или же большая часть эскадры Того не существовала бы. Действия «Баяна» – лучший аттестат отваги и знаний морского дела адм. Виреном. В этом много была виновата наша система назначения по старшинству, а не по способностям и знаниям.

IX
 

Оборона крепости, с отказом на предложение ген. Ноги сдать ее, юридически и фактически переходит в руки Коменданта, – К.Н. Смирнова.
С именем последнего навсегда и неразрывно будет свя­зана история этой великой, славной и героической борьбы, случайно и по недоразумению перенесенной на ген. Стесселя. Несмотря на отданный последним приказ, что главное руководство по обороне крепости он оставляешь за собою, – это руководство фактически осталось в руках ген. Смирнова как Коменданта; ген. же Стессель только монополизировал право отдавать приказы о славных подвигах гарнизона, благодаря чему, в особенности в России, многие были уверены, что он действительно держит в своих руках главное руководство этой обороной.
Правда, около этого времени ген. Стессель очень смирился и в отношении Коменданта вел себя чрезвычайно корректно; к удивлению многих он даже заговорил о том, что задача района закончена, а защита крепости есть дело Коменданта. Такое смирение дало повод некоторым даже изменить сложившееся о нем мнение как об узурпаторе и они заблаговременно начали приписывать ему некоторую долю справедливости и уважения к закону.
Перемена эта однако была временной и произошла вследствие указанной выше «нахлобучки», выразившейся в следующем. Во второй половине июня ген. Стессель одновременно получил три депеши, – две от ген. Куропаткина и одну от адм. Алексеева. В последней Наместник категорически предписывал ему не вмешиваться в дела флота и по-человечески обращаться с жи­телями. В одной из депеш ген. Куропаткин сделал ему ряд замечаний по поводу его деятельности в пределах района, именно, – что он не выполнил мобилизационного плана но сбору -208- скота в районе, вследствие чего гарнизону пришлось уменьшить уже теперь питание и перейти на солонину и консервы, в уменьшенной порции; указано было также, что один только 5-й полк дрался в Кинчжоу против целой неприятельской армии и т. д.; другой ему предписывалось сдать командование ген. Смирнову и немедленно же выехать в Ляоян, не стесняясь выбором для сего военного судна. Копия этого предписания была им получена и на имя Коменданта, которую ген. Стессель скрыл и последнему ее не передал; генералу же Куропаткину донес, что он выедет по получении второго предписания, ибо, по ею мнению, П.-Артур без него немедленно падет. Пока был получен ответь, – неприятель подошел к крепости, последовал первый и самый ужасный (августовский) штурм, отбитие которого приписали Стесселю, благодаря очень удачно отданным нм приказам, после чего на него посыпались награды и об отозвании забыли.
Поздравление его во второй половине августа с назначением «Генерал-Адъютантом», а вслед за тем и награждение орденом Георгия 3-й ст., – прикончило безоблачный период самой усиленной и плодотворной деятельности Коменданта; с этих пор вновь на­чинается вмешательство ген. Стесселя во все отделы по управлению крепостью, но в более интенсивной степени и являлось всегда пристрастным и исходившим из личных целей. style='color: black'> Продолжалось оно уже без перерыва вплоть до сдачи крепости.
4 августа, по получении ответа, японцы открыли огонь по бухте и городу и обстреливали часа два; наши батареи отвечали изредка, подготовляя себя с минуты на минуту к страшному штурму. Такая же стрельба продолжалась по порту и городу 5 августа, постепенно усиливаясь к вечеру, в который с нами случилось маленькое несчастье: наша канонерка «Гремящий» по дороге от Леотешана к порту наскочила на мину и спустя ¹/₂ часа пошла ко дну; офицеры и матросы были спасены. Так как мы привыкли к таким явлениям с судами нашего флота и видали не такие виды, то погибель «Гремящего» и не возбудила особого внимания. -209-
Наконец, наступило 6 августа, день Преображения Господня.
Я несколько подробнее остановлюсь на первом и самом жестоком августовском штурме, в котором японцы надорвали силы, почти упразднив свою армию на верках крепости. Этот штурм имел громадное значение на всю остальную оборону ее.
Ген. Смирнов, находя наиболее слабо укрепленным северо-восточный фронт нашей позиции, предположил, в чем и не ошибся, что ген. Ноги попробует пробиться с этой стороны; в виду этого, руководителем по обороне западного фронта, более сильного, – он назначил ген. Кондратенко, восточный же взял непосредственно в свои руки.
Около 5 часов утра этого дня редкая стрельба, не прекра­щавшаяся всю ночь, приняла характер канонады. Все были уверены и не ошиблись, что начинается давно ожидаемый штурм наших фортов и укреплений. Особенно сильно массировался огонь на Угловой, Длинной и редутах – Водопроводном, Кумирнском и №№1-й и 2-й; в то же время стрельба производилась и по городу, в особенности по расположенному у Перепелочной горы нашему арсеналу. Продолжаясь непрерывно целый день, канонада еще более усилилась к вечеру. Наконец, около 6¹/₂ часов вечера, меткой стрельбой японцам удалось взорвать в арсенале склад наших дистанционных трубок и китайских старых патронов. Взрыв был грандиозный, после чего начался пожар. Когда совершенно стемнело, – представилась чудная картина с батареи № 9. Зарево пожара, осветившее часть небосклона и уси­ливавшееся порывами бывшего тогда сильного ветра, непрерывно рвущиеся снаряды в порту и городе, страшный гул канонады, беспрерывное освещение неприятельского фронта ракетами – делало ее страшной и интересной.
Имевшаяся на указанных укреплениях артиллерия была уже подбита, блиндажи большей частью завалены, а брустверы их на некотором протяжении срыты. Ночью на 7 августа последовала атака на Угловую, Водопроводный и Кумирнский редуты. При атаке на Угловую, наши герои артиллеристы и стрелки встретили японцев -210- таким сильным огнем, что они дошли только до проволочных заграждений, откуда отступили с большими потерями. Опра­вившись и разрушив заграждение при помощи саперов, японцы вновь повели атаку, но она была отбита с таким же успехом и еще с большими потерями (до 2 т. чел.). На другой день, 7 августа, за неимением закрытий, стрелки наши оставили Угловую, на которой не б . возможности держаться за силою адского огня противника; но и японцы не заняли ее по той же причине, почему она осталась для них тем же, чем был и Дагушань. Кумирнский редут самостоятельно отбил все атаки и за ночь исправил повреждения; Водопроводный же наполовину был занять японцами, а также и дер. Сюйшуин. Получив об этом донесение от полк. Семенова, ген. Смирнов приказал во чтобы то ни стало возвратить редут и направить туда весь частный резерв, послав тотчас же на помощь из общего резерва 2 роты (Квантунского экипажа и 15 полка).
Занятие деревни Сюйшуин также было для нас очень опасно, т. к. отсюда рукой подать до города; почему ген. Смирнов при­казал со всех батарей сосредоточить огонь на этой деревне, а в том числе произвести стрельбу и береговой батарее № 9. Так как с последней дер. Сюйшуин была видна как на ла­дони, то я отправился на батарею и, вооружившись биноклем, смотрел на эту страшную бойню. Трудно себе даже представить ту адскую картину, которую изображала в этот момент деревня, в нее ежеминутно влетали сотни наших снарядов и дым от разрыва заволакивал вид ее; это был ураган огня и железа. К вечеру японцев удалось выгнать из деревни.
Со своей стороны, полк. Семенов направил в контратаку пограничников, которые ударили так стремительно, что японцы окончательно были выбиты из редута, а засевшие в ближайших лощинах были обращены в бегство и истреблены огнем артиллерии и пулеметов. Все это произошло в первой половине дня 7 августа и японцы понесли большие потери. Остальной день прошел в усиленной бомбардировке наших позиций на протяжении -211- всего фронта. В ночь на 8 августа японцы атаковали Полуншанский редут и так стремительно, что защищавшая его рота 13-го полка подалась назад. Ген. Смирнов, пригрозив командиру роты судом, если он не возвратит редута к утру, приказал полк. Семенову подкрепить эту роту частным резервом, направив туда же немедленно из общего резерва еще две роты. Эта контратака была очень кровопролитна. Хотя этот редут и не был возвращен, но верки его были совершенно разрушены, а блиндажи истреблены огнем. Все-таки позиции на Полуншане остались за нами, отодвинувшись от редута на несколько сот шагов назад.
Так обстояли дела на западном фронте, но это была только демонстрация; главный же удар готовился на восточном фронте, как и предполагал ген. Смирнов.
Вся остальная ночь на 8-е августа прошла в адском огне, особенно усилившемся в нашем центре, где расстрелу подверглись редуты №№ 1 и 2, люнет Куропаткина и батарея Орлиное гнездо с фортом II. Вновь эта местность осветилась ракетами и огласилась ревом наших орудий, хотя сравнительно слабо; в борьбе приняли участие далее береговые батареи и морская артиллерия. День 8 августа прошел в такой же огненной агонии, причем из Дальнего был вызван японцами последний их резерв в десять тысяч. По поводу этого обстоятельства ген. Стессель отдал 8 августа за № 514 такой приказ: «От пленного раненого японца узнаю, что из Дальнего сюда прибыл их последний резерв до 10 тысяч. Вы, славные защитники, держитесь уже долго против впятеро сильнейшего врага; потери японцев громадные, несоизмеримо больше нашего; надо напрячь все усилия, чтобы и последние их резервы растрепать также, как Вы упразд­нили их дивизии. Надеюсь на помощь Бога и на Вашу беззаветную храбрость». Действительно, потери японцев были ужасны; трупы их облегали наши позиции холмами, где также были и раненые, которых они не убирали. Около 11 часов утра пока­зался японский воздушный шар сигарообразной формы; результатом этого поднятия было еще более сильное действие артиллерийского -212- огня, сосредоточенного на Орлином гнезде, где одно орудие было сбито, другое подбито, а третье засыпано землей; отрыть его нельзя было за действием сильного огня. На горизонте моря видны были неприятельские суда большого типа, которые как коршуны ожидали момента броситься на Артур, при взятии его с суши. .
Еще утром этого числа, когда ген. Смирнов рекогносцировал восточный фронт с Опасной горы, к нему прибыл начальник этого фронта ген. Горбатовский, доложив, что по его мнению подходит дело к решительному удару, что у него убыль войск от артил. огня очень большая, что войска его утомлены и истощены и что без сильных подкреплений нельзя проти­востоять.
В действительности наша артиллерия сильно пострадала и слабо отвечала на мощный огонь противника; борьбу вел энер­гично только береговой фронт своими крупными орудиями, повер­нутыми в сторону неприятеля; со стороны дер. Лиера и Ванцяндзы заметно было передвижение значительной части пехоты; но в общем, по мнению ген. Смирнова, можно было ожидать штурма не ранее ночи. Сделав распоряжение двинуть из казарм 14-й полк и эшелонировать его у Большого Орлиного Гнезда и питательного погреба{1}, ген. Смирнов отдал в то же время приказание сиять с судов морской десант (6-ть рот в 1200 чел.), который и сосредоточить у арсенала, в блиндажах 9-го полка; ген. же Горбатовскому объявил, что к 4-м часам будет к тому пункту, который, по его мнению, намечен атакой и там лично даст ему указания по распределению двинутых в помощь сил.
Прибыв ровно в 4 часа на Скалистый кряж, ген. Смир­нов обнаружила большие силы неприятеля в оврагах, направлявшиеся от дер. Уцзяфан – Вандзятун к редутам №№ 1 и 2, Лит. Б. и форту II. Указав ген. Горбатовскому, где расположить части 14-го полка и роты морского десанта, он распорядился -213- поближе подойти подкреплениям; последние хотя подходили уже в сумерках, но убыль их убитыми и ранеными дошла до 100 чел. Ночью на 9 августа действительно последовала атака на ре­дуты 1, 2 и Куропаткинский люнет. Японцы шли беззаветно храбро, хотя и несли страшные потери, в особенности у проволочных сетей, где трупы их образовали холмы; это однако их не останавливало и они, преодолевая страшные препятствия, вновь смыкали ряды и шли.... шли до последней возможности; но не дрогнули наши герои стрелки, засыпая их пулями из ружей и пулеметов, а артиллерия сметая целые ряды их. Наконец японцы обессилели и отступили с большим уроном; лишь немногие из них достигли люнета, оставив холмы трупов у наших позиций. Штурм был отбит с честью, достойной русского солдата.
9 августа с рассветом японцы повторили штурм на редуты №№ 1 и 2 с особенной силой, стремительностью и ожесточением. В начале успеху помогла некоторая часть их, оставшаяся во рву редута № 1 еще с ночного штурма, которая не могла своевре­менно отступить за силою нашего огня. Утром же она вступила в жаркую рукопашную схватку с нашими защитниками, в особенности в тот момент, когда одному из японских офицеров удалось водрузить флаг на бруствере. Защитники при этом до того воодушевились, до того вошли в азарт, что дрались не только прикладами, но камнями и далее кулаками. Четыре раза редуты переходили из рук в руки; по ни мы, ни японцы удер­жаться на них не могли, вследствие полного разрушения брустверов и блиндажей и сильного сосредоточенного, артил. огня то с нашей, то с японской стороны; на редуте № 2 произошел взрыв и он почти весь был разрушен. К 3-м часам пополудни бой затих; редуты стали центральной зоной и защитники отошли за Китайскую стенку. Так геройски и самоотверженно исполнили свой священный долг солдаты и матросы. 9 августа японцы вновь демонстрировали на западном фронте, атаковав Длинную гору, но были также отбиты с честью под руководством ген. Кондратенко. 10 же августа с раннего утра вновь -214- началась жестокая бомбардировка сев.-восточного фронта, сосредо­точиваясь преимущественно на участке за редутами №№ 1 и 2. Рекогносцируя с Большой горы, ген. Смирнов обнаружил большие силы в оврагах Уцзяфана, почему с наступлением ночи подвинул к Орлиному Гнезду последний батальон 14-го полка; в общем резерве осталось только две роты, находившиеся у Перепелочной горы, для прикрытия долины Лунхе, почему ген. Смирнов приказал предупредить флот о новой высылке десанта в 800 чел. В 11 ч. ночи последовал жестокий штурм со сто­роны редутов 1 и 2, но был отбит с большими потерями для обеих сторон. В 2 ч. ночи штурм повторился с еще большим ожесточением и силой; японцы овладели Китайской стенкой, но были вновь отбиты артиллерией и штыками. В боевую линию вошли уже все войска и были двинуты последний две роты общего ре­зерва. В 3 ч. ночи последовал 3-й штурм; это был самый страшный и стремительный удар, благодаря которому японцы прорвались через Китайскую стенку и полезли на Заредутную батарею. Картина этого величественного, грозного и кровопролитного штурма дополнялась ослепительным освещением при по­мощи наших ракет со звездами и прожекторов. Положение становилось опасным: один момент промедления и линия прорвана. В этот то момент и совершилось великое и грандиозное дело: ген. Смирнов, собрав все имевшиеся у него остатки и усилив их своевременно прибывшими двумя ротами из общего резерва, ударил с такой силой на неприятеля (контратака), что он дрогнул, не выдержал и побежал; стрелками в это время овладело прямо-таки безумие, бешенство; силы их как бы удесятерились против многочисленного врага, и на своем бешено-стремительном пути они не встречали уже преград, все пред ними рушилось и обращалось в прах; резервы японцев, скучившиеся между Китайской стенкой и Заредутной го­рой были расстреляны артиллерией и разметаны стрелками, где остались горы трупов. Это место было впоследствии названо «До­линой смерти». Штурм был отбит с большой славой, честью -215- и героизмом славной артиллерией и героями защитниками, заслужившими высшую похвалу.
11 августа хотя и продолжался артил. бой, но уже гораздо слабее и окончательно затих ночью на 12 августа.
Таким образом, план ген. Ноги, – демонстрируя на нашем левом фланге, нанести решительный удар в центре позиции и прорвать ее, – потерпел полное фиаско и разбился о русскую бо­гатырскую грудь, благодаря мужеству гарнизона, хладнокровию и распорядительности героя Коменданта, генерала Смирнова.
Я подробно остановился на этом штурме потому только, что последующие не имели уже той грандиозности и широкого размаха, той силы, энергии и воодушевления. В этот штурм наши герои действительно упразднили японскую армию, с таким воодушевлением и героизмом шедшую на смертный бой.
Итак, войска наши с честью выдержали непрерывный почти десятидневный страшный бой, сражаясь против целой армии. Потери японцев были так громадны, что отлогости наших укреплений буквально были завалены холмами их трупов, которых они не позволяли убирать, стреляя по рабочим. Очевидно желание было сделать невозможной жизнь на фортах при таком неприятном соседстве; тем более, жара стояла сильная, разло­жение наступало немедленно и воздух заражался страшным зловонием; к счастью, ветер дул всегда от нас к японцам. Одно было неприятно, – это появление трупных мух в таком изобилии, что не было отбоя. В эти 10 дней боя японцы поте­ряли до 25 т. По рассказу врача С.., в разрытой куче убитых японцев на 4-й день был найден еще живым тяжелора­неный японец, который немедленно взят и отправлен в госпиталь. Многие устанавливают тот факт, что японцы подбирают своих только легко раненых; остальных же или оставляют в поле или добивают их. Безусловно также установлен факт, что японцы по своим колоннам, идущим в атаку и дрогнувшим, начинают стрелять шрапнелью и из пулеметов, подгоняя их. Все пленные японцы рассказывают об этом, а -216- перебежчики: – японцы уверяли, что им грозят смертью, если они будут отступать, почему оставалось одно – идти на штурм, где также ожидала смерть. Побуждение к атаке путем подстреливания своих повело за собою бунт японцев против бригадного генерала, изобревшего это средство, которого они зарезали. Это обстоятельство также подтверждается свидетельством японцев и китайцев.
Многие японцы, взятые в плен, были уверены, что русские их немедленно расстреляют и спрашивали, скоро ли их « кантоми»; когда же узнали, что их стрелять не будут, а будут лечить, то сначала не поверили этому, а убедившись, повеселели и сделались разговорчивыми.
10 Августа случилось с нами несчастье на море. В бухте Сяобиндао и около Тахе скопилось много японских миноносок; с целью отогнать их, утром означенного числа вышел на рейд броненосец «Севастополь», который в сопровождении трала и направился к ним, открыв огонь. Нужно было видеть только, как поспешно вся эта мелочь начала удирать при виде нашего броненосца. Но в этой экскурсии он дважды наскочил на мины, из которых последняя причинила ему носовое повреж­дение; вскоре он благополучно прошел в бухту.
Бой с 3 – 12 августа в значительной степени поднял дух гарнизона, понесшего сравнительно небольшие потери. Хотя мы и отступили с Угловой и с редутов №№ 1-й и 2-й, но это ни­сколько не ослабило духа войск; у каждого сложилось убеждение, что Артур отстоим до подхода подкреплений; что дух японцев ослабел и что они идут в атаку не с таким уже рвением, как в начале. Каждый почему-то был убежден в том, что придет же когда-нибудь ген. Куропаткин на помощь или по крайней мере окажут ее снарядами.
У всех только и был разговор о самой скорой помощи. Помню маленький эпизод на эту тему, случившийся со мною еще 9 августа. Взойдя на одну из заброшенных китайских батарей Тигровки на берегу моря, я увидел сидящим на окопе матроса, -217- который сосредоточенно и задумчиво смотрел на море. Поздоро­вавшись, я спросил его, что он тут делает. Он объяснил, что пришел сюда посмотреть, не видно ли на море какой-либо помощи нам. Кстати, в то время ходили упорные слухи, что «Цесаревич», «Аскольд», «Диана» и «Новик» пробились во Владивосток и что адм. Скрыдлов, организовав эскадру, идет к Артуру; многие даже слышали в море отдаленную пальбу; а также, что к этой эскадре присоединилась часть балтийской, вы­шедшей раньше на помощь к нам.
– «Какая же может быть помощь с моря», - спросил я его.
– «Да говорят, что скоро подойдет к нам адмирал Скрыдлов и подвезет войск и провИанта».
– «Кто же это говорить»?
– «Да все говорят в Квантунском экипаже», причем я заметил блеснувшие у него на глазах слезы.
– «Правда ли, Ваше Превосходительство», - спросил он меня в свою очередь, – «что если японец не возьмет Артур 10 августа, то отступит; об этом также все говорят в экипаже».
Влажный взор его впился в меня.
Жаль мне было разочаровывать беднягу в его надеждах.
Зная по опыту, на сколько последние поддерживают в людях при нашем положении бодрость, я объяснил ему, что есть большая надежда на скорый приход адм. Скрыдлова и балтийской эскадры, если не будет никакой задержки, и что эта эскадра под­везет нам и припасов, и войска; что государь никогда не забудете храбрых защитников Артура, сражающихся непрерывно уже седьмой месяц, и спасет всех нас от позорного плена; также может подоспеть и скорая помощь ген. Куропаткина, который дал слово освободить нас и что, видимо, японцы, в виду его скорого прибытия, спешат овладеть Артуром; т. к. у них теперь уже не хватает войска, а помощь должна подойти скоро, то возможно, что они и отступят. При моем спокойном и уверенном объяснении, лицо матроса прояснилось; заметно было, что он стал убежденным сторонником скорого прибытия помощи; -218- да и сам я, говоря об этом, начинал верить тому, о чем говорил, и на душе стало как-то легче. И так думали тысячи, думал весь гарнизон, окрылял себя надеждой, которой только и жил среди своих страданий, трудов, лишений.
Бедный мой собеседник lang=EN-US style='color:black;mso-ansi-language:EN-US'>-матрос! Видно душа его сильно страдала зародившимися сомнениями и непреодолимая грусть одо­лела по родине и родных. Это тяжелое, гнетущее душевное состояние, вероятно, и заставило его удалиться на пустынный, полуразрушенный китайский верк, чтобы наедине отдаться тяжелым мыслям и помечтать о возможном свидании с дорогими и милыми ему лицами.
Так как я давно уже был в городе, то 11 августа от­правился туда и прежде всего по службе зашел к ген. Стесселю, которого застал не в духе. Из разговора с ним и его женой я убедился, что он также терял всякую надежду на ско­рую помощь и в скором будущем предвидел гибель всех защитников Артура. При мне ему был подан запечатанный конверт, вскрыв который и прочитав заключенное в нем из­вещение, он с тяжелым чувством произнес: «Все отступление и отступление; когда же наконец будет наступление», и при этом прочитал вслух полученное от ген. Куропаткина сообщение от 27 июля из Ансанзана следующего (приблизительно) содержания: «Армия в порядке отступает к Ляояну; возможно, что в по­ловине сентября перейду в быстрое и решительное наступле­ние; надеюсь, что храбрые защитники отстоят Артур».
Помолчав, ген. Стессель сказал: «Нельзя же, чтобы Артур вот уже шесть месяцев выдерживал на своих плечах кампанию». Я с ним в душе согласился.
Меня поражало, неужели ген. Куропаткин детально не посвящен в средства защиты Артура, рассчитывая, что его несчастный измученный постоянными боями гарнизон будет держаться до того времени, сколько этого пожелает он и неужели мы так оскудели средствами и энергией, что за шесть месяцев не могли собраться с силами, чтобы дать надлежащий отпор неприятелю. -219-
Под тяжелым чувством ушел я от него и по дороге зашел к ген. Смирнову, редко когда унывавшему. Генерала я застал дома и он видимо обрадовался моему приходу, встретив приветом: «Сколько лет, сколько зим». Я действительно не виделся с ним более месяца; хотя и заходил к нему раза два, но его не было дома. Этот герой вечно на позициях, вечно в работе и отдыха никогда не знал. Я сейчас же перешел на тему о новостях. Смеясь по поводу свежей, только что получен­ной новости, генерал предложил мне прочитать сообщение ген. Куропаткина от 27 июля. На мой ответь, что я сейчас только читал его, он, улыбаясь ядовито, прибавил, что, очевидно, на­дежда с этой стороны потеряна. «Но не падайте духом», начал он, смеясь. – «Я имею еще два основания к спасению; одно очень веское, а другое менее веское». На мою просьбу сообщить, он сказал: «Более веское состоит в надежде на приход балтийской эскадры, которая, согласно сообщениям о выходе ее из Кронштадта, должна прибыть сюда к 1 октября; возможно, что до того времени мы отстоим Артур; впрочем, за Артур я могу ручаться до 1 декабря, а далее нет, т. к. могут окончательно истощиться средства защиты. Менее веское заключается в том, что к концу обороны, – в случае не прибудет своевременно помощи, – у меня останется всего около пяти тысяч защитников, но уже испытанных и закаленных в бою; с ними я и допью последнюю чашу моей земной жизни, после чего, переселившись в надзвездный мир, для меня вероятно совершенно безразлично будет, кому достанется Артур, – будет ли он принадлежать японцам, русским, англичанам или же звезде Сириусу. Вы же, если не убьют вас, попадете в плен, а потом разменяют вас на мелкие монеты и возвратитесь в Россию». С заключением его я не вполне согласился и высказал уверенность, что его-то жизнь японцы и будут беречь, как один из самых важных трофеев, и заключив его в изящную серебряную с золотом клетку, повезут в Нагасаки и Токио показать японскому народу того руководителя -220- обороны, который каждую пядь уступленной земли оплачивал десятками тысяч японских трупов. Мы оба рассмеялись. «Ну, а что будет со Стесселем?» - спросил он, смеясь.
Разговор и свидание с этим милым человеком несколько облегчили душу, и я ушел от него в более спокойном настроении. Подходя к своей городской квартире, я увидел раненого 15-го полка, переносимого на носилках. Остановив, я начал его расспрашивать, где и куда он ранен. «Да везде изранен; н в бок, и в грудь, и в голову», ответил с покорностью судьбе этот скромный герой. «Я ранен осколками снаряда; да мне-то что же; придется умирать, да только дал бы Бог, чтобы товарищи отстояли Артур», добавил он грустно, устремив на меня свой умоляющий взор. Я начал утешать его, что такие герои как он не умирают и что он скоро выздоровеет и возвратится к товарищам на помощь. В это время вблизи нас просвистели осколки неприятельского снаряда. Зная, что раненых добивали именно такие случайные осколки, я поторопил санитаров нести больного в госпиталь. Зайдя в свою канцелярию и сделав распоряжения, я отправился в порт узнать о происшествии с двумя нашими миноносцами. Там мне сообщили следующее: вышедшие на рейд миноносцы маневрировали; около 5-ти часов вечера один из них – «Разящий» наскочил на неприятельскую мину, взорвавшуюся под ним; на помощь к нему бросился миноносец «Выносливый», который, в свою очередь, также наскочил на мину и ему оторвало нос; став моментально в вертикальное положение, он в 2-3 секунды затонул, а «Разящий» был спасен. На «Выносливом» затонуло 2 офицера и 10 нижних чинов».
Проклиная такой адский способ ведения войны, я под тяжестью этих впечатлений отправился к себе на Тигровку.
Привыкнув каждое 13 число встречать штурмы, мы с тре­вогой ожидали 13 августа, о наступлении которого даже ген. Стессель счел необходимым предупредить в приказе. 12 авгу­ста прошло совершенно спокойно; изредка только батареи обменивались -221- выстрелами с японцами. Затишье это предвещало страш­ную бурю.
Наконец наступило «13-е» число, и о диво! оно впервые прошло совершенно тихо; далее отдельные выстрелы сделались ре­же. Это нас очень успокоило, т. к. давало понять, что японцы страшно обессилели и не могут предпринять хотя частичного штурма. Вечер был до того чудный, тихий и лунный, что я просидел на батарее до 11 часов ночи, любуясь морской далью, освещенной луною. Возвратившись в квартиру, я немного почитал, а потом затушил огонь. Но мне не спалось; что-то томило, сжимало голову в висках, да и настроение стало более тревожным; луна светила ярким светом. Потом я задремал незаметно для себя, но около 3-х часов ночи был разбужен страшным шумом; прислушиваясь, я начал различать отдельные стремительные порывы ветра, сопровождаемые сильнейшим ливнем и грозой. Все это с каждой секундой усиливалось и ветер принял характер урагана; свист его, шум падающего дождя, раскаты грома и ежесекундные разрезывающие небосклон молнии – делали из ночи ад; к этому не доставало только грома пушек, свиста снарядов и крика умирающих.
Прислушиваясь, я действительно начал различать от небесного грома земной – гром пушек. Я тотчас же оделся и бросился на батарею, где застал уже налицо всех офицеров, наблюдавших величественную, грозную и редкую картину. По всему фронту был открыт огонь из батарей по наступавшему неприятелю; гром орудийных выстрелов, покрываемый иногда раска­тами грома, яркие молнии, ракеты, свист снарядов, страшный ливень, – пред всем этим бледнели даже картины ада, одного мы не слышали только – стонов раневых и крика умирающих. Казалось, будто Верховное Божество свой гнев изливает на безумцев, разящих друг друга в кровавой борьбе и разливает их водой. Борьба эта продолжалась не более 1¹/₂ часа. Огонь с правого фланга к левому начал постепенно стихать и перешел в отдельные редкие выстрелы; дождь и ветер прекратились -222- но молнии продолжали разрезывать небосклон, освещая окровав­ленные форты. Я ушел домой и крепко уснул, утомленный ду­шевной борьбой и тревогами. На другой день узнал, что японцы повторили спой штурм по всей линии и преимущественно на Длинную и Высокую горы, пустив две колонны и даже кавалерию, но были успешно отбиты, потеряв обе штурмовавшие колонны.
В тот же день опять началось бомбардирование города и порта; вновь появились новые убитые и искалеченные граждане и военные.
До сих пор я ни слова не сказал о средствах защиты от действия неприятельских снарядов городских обывателей и лиц, проживавших в городе по службе. Казалось бы, что на крепости лежала обязанность принять меры к защите этих лиц путем устройства блиндажей в различных частях города, куда бы они могли укрываться при бомбардировке его; это ее прямая, священная обязанность. Ничего подобного не было сделано в Ар­туре и каждый должен был позаботиться о своей безопасности. Но где же для этого средства у бедного класса? Только некоторые позаботились заблаговременно устроить для себя блиндажи. Послед­ние были двух родов и устраивались на поверхности земли, как это сделали – ген. Стессель и Мариинская Община Красного Креста. С этой целью, под уступом горы выкапывалась яма, сверху она устилалась прочными рельсами, а поверх их толстыми бревнами – кругляками в два ряда; поверх бревен клали в несколько рядов мешки с землей и все это присыпали землей фута в 3-4 толщиной; это был потолок. Точно также устраивали и бока блиндажа, открывая выход по направлению полета снарядов. Другой вид блиндажей был пещерный. Для этого долбили ход в скале, делая зигзаги н оканчивая пещеру поместительной ком­натой; двери устраивали из толстого железа или же и совсем их не было, смотря по завороту ходов. Такие блиндажи были устроены для своих служащих фирмами «Кунст и Альберс», «Чуринъ», « Гинцбургъ»; из частных лиц такой же блиндаж был устроен в компании с 2-3 лицами одним из врачей -223- С... Все остальные, положившись на волю Бога, жили в домах; беднота же при бомбардировках иногда пряталась под мосты, в ямы, в щели между камней. .Конечно, дома не являлись надежным укрытием, т. к. не редко сносились снарядами бесследно или же представляли из себя груду развалин.
Так как бомбардировки повторялись ежедневно днем и ночью и всегда в разные часы, то мысль быть убитым или искалеченным в каждый данный момента преследовала постоянно, благодаря чему нервное состояние доходило до высшей степени напряжения. Я знаю, что некоторые не вынесли этого мучительного состояния и лишили себя жизни; другие с опасностью для жизни выехали в Чифу (но это люди свободные), третьи страшно истре­пали свои нервы и в один месяц поседели, а иные сошли с ума. Многие из офицеров, приезжавших в город, находили, что на батареях и позициях лучше, т, к. там есть хотя какие-нибудь закрытия.
Так был поставлен у нас вопрос относительно защиты от действия неприятельских снарядов, почему при каждой бомбардировке были жертвы и иногда очень значительное число их, а бомбардировки эти участились с неудачного штурма 3 – 12 ав­густа и стали действительнее; стреляли японцы иногда даже залпами, в особенности по порту и его постройкам, а также по судам.
Находясь под таким тяжелым впечатлением, мы все не­сказанно обрадовались радостной вести о рождении Наследника цесаревича алексея николаевича, облетевшей город и все позиции 18 августа. Все воспрянули духом и, несмотря на бом­бардировку города, вылезли из своих конур и пещер. Эту радостную для нас новость мы связывали тесно с близким нашим освобождением от заключения; лица у всех повеселели и стали энергичнее.
На другой день был назначен парад и молебен на пло­щади пред казармами 10-го полка. Место это было выбрано удачно, т. к. только оно не обстреливалось снарядами. К счастью -224- нашему, ни один выстрел не нарушил торжественной минуты богослужения, и поздравление с Высоким Новорожденным было встречено громовым «ура». Видимо, японцы тоже посочувствовали нашей радости и до 22 августа дали нам полный отдых, не беспокоя даже своими бомбардировками; но это конечно не уничтожало тревожного настроения каждого, что вот-вот грянут выстрелы. В приказах ген. Стесселя указывалось, что по сведениям лазутчиков–китайцев, японцы думают штурмовать Артур 20, 21 или 22 августа; но этого числа, вместо штур­ма, была объявлена милость style='text-transform: uppercase'>государя войскам, изложенная в телеграмме Его величества на имя ген. Стесселя следующего содержания:
«В воздаяние доблести и мужества Порт-Артурского гарнизона, Я повелел считать службу всех чинов военного и морского ведомства, защищающих Порт-Артур, по расчету месяц за год, начиная с 1-го мая до конца осады. Вас жалую кавалером ордена Георгия третьей степени и ожидаю Ваших представлений о награждении всех отличившихся в бою.
style='color:black;text-transform:uppercase'>николай».
22 Августа, под влиянием приятных впечатлений, я вновь отправился в город, где зашел к ген. Смирнову, чтобы узнать самые свежие новости. Я не ошибся в приятных известиях и генерал порадовал меня вестью о победе ген. Куропаткина 13 августа над армиями Куроки и Оки, которых он разбил (впоследствии, по возвращении в Россию, я узнал, что это была не победа, а пора­жение); в то же время он сообщил, что в Дальнем высажено 8 тысяч вновь прибывших японцев, из которых 300 человек на другой же день заболели дизентерией; но что это сравнительно незначительное увеличение армии Ноги не представляет никакой опасности для Артура, имевшего еще гарнизон из 22 тысяч штыков, который безусловно отстоит его; однако, он донес ген. Куропаткину на его телеграммы от 27 Июля и 1 августа, что может не хватить снарядов, а если японцы пришлют еще хотя бы две дивизии настоящих войск, то он . не ручается за целость -225- крепости. Простившись с ним и навестив свою канцелярию, я отправился в порт, чтобы оттуда уехать на Тигровку, но день этот закончился для меня тяжелыми впечатлениями: у пристани я увидел стоявший под парами баркас и служащие сообщили, что он предназначен для отвоза на кладбище у горы Белаго Волка убитых рабочих при бомбардировке 23 августа, чинивших крейсер «Баян». Было убито три человека. В это время пока­залась процессия в сопровождении священника и дьячка; несли действительно три гроба, которые были поставлены на набережной у баркаса; отслужив литию, священник приказал поставить их на баркас, который и увез этих несчастных мучеников на кладбище, расположенное на берегу Тихого Океана.
Невыносимо тяжело стало на душе, почему, сев в шлюпку, я поехал на броненосец «Победу», с милой кают-компанией которого я давно уже не виделся. Приехав к концу ужина, я просил подкормить меня, т. к. был страшно голоден и уже не­дели за две до приезда не пользовался свежим мясом, а питался консервами и солониной. К моему удивлению, предо мной стояла уже тарелка прекрасных пельменей, который я съел с небывалым аппетитом. Беседа наша за ликером затянулась далеко за полночь, почему мне предложили остаться переночевать. Я с удовольствием принял любезное предложение и заснул в чудной каюте богатырским сном, проснувшись на другой день около 10 часов, чего со мной в Артуре давно уже не было. Приняв ванну и позавтракав в кают-компании, я поблагодарил милых хозяев и на паровом катере отправился на Тигровку.
С последней вскоре мне предстояло расстаться. Я решил переехать на свою городскую квартиру, т. к. время уже наступило не дачное, холодное и по вечерам приходилось одевать теплое пальто; в особенности холод чувствовался на Тигровке. Хотя мой любезный хозяин и уверял меня, что сентябрь в Артуре всегда теплый и чуть ли не лучший из всех месяцев; тем не менее, я окончательно решил переехать 31 августа, по­чему каждый вечер посещал батарею, прощаясь и с морем, и -226- с орудиями, и с людьми, с которыми пришлось прожить два месяца одной жизнью, одними впечатлениями, сродниться с ними душой.
В ночь на 29 августа мне пришлось еще раз быть свидетелем чрезвычайно интересной картинки на море: около 11-12 часов японским миноносцам как-то удалось проскользнуть с небольшой деревянной шхуной между лучами прожектора к нашему доку; когда же они были открыты лучами и по ним раздались выстрелы, то шхуна вспыхнула и начала гореть, а миноносцы незаметно скрылись. Этот пожар на море был просто-таки великолепен: пламя, разгораясь все больше и больше, пожирало борта и лизало уже мачту, подбираясь к ее вершине; шхуна не двигалась, стояла на одном месте и видимо от нее был отдан якорь. В начале предполагали, что она нагружена взрывчатыми веществами, но когда взрыва не последовало, то решили, что японцы, производя на рейде работы по расстановке мин, этим пожаром имели намерение отвлечь внимание батарей от миноносцев в тот момент, когда будут обнаружены и начнут скрываться. Этой цели они вполне достигли, т. к. пожар затемнил лучи прожекторов и, ярко освещая место вокруг шхуны, еще более сгустил мрак вдали от нее, по пути ухода миноносцев.
Наконец, наступил и день отъезда. Простившись вечером с своим милейшим хозяином С... и людьми, я рано утром 31 августа уехал на свою квартиру в гарнизонное собрание. Нужно заметить, что это здание не отличалось своей безопасностью при бомбардировках города и еще в начале августа купол его над средней залой был пробит снарядом и в нем зияло громадное отверстие. Но я, будучи очень религиозным, положился во всем на волю Бога, веря, что ни один волос не упадет с головы человека без его святого произволения.
В тот же и последующие дни, после незначительной пере­дышки, вновь началось усиленное обстреливание города и порта; объектом бомбардировки были – паровая мельница купца Тифонтая, единственная на весь город, перемалывавшая зерно для гарнизона -227- , а также – интендантские склады. Так как эти здания на­ходились возле гарнизонного собрания, то снаряды ложились и вокруг последнего, хотя из них один только попал в самое собрание. Японцы очень хорошо знали, что разбив мельницу, они лишали гарнизон муки и тем ставили его в очень трагическое положение. Эти непрерывающиеся бомбардировки, около двух часов 5 сентября, перешли в канонаду по укреплениям, предвещавшую близкий штурм. Так как огонь их концентрировался преимущественно у батареи Лит. А, то я, взяв своих помощников С... и М..., и дав знать полиции о немедленной высылке на перевя­зочный пункт № 2 рикш и добровольных санитаров, на извозчике отправился с С... на этот пункт.
Жутко было проезжать мимо фортов и укреплений, осыпавшихся шрапнелями, из которых иные перелетали через них и разрывались над проезжей дорогой; в особенности неприятен был свист осколков и жужжанье пуль; но до пункта мы до­ехали благополучно, где и нашли милейшего врача С.., постоянно там проживавшего.
Этот пункт был расположен под крутостью горы, на которой и находилась батарея лит. А. Бомбардировка начинала принимать ожесточенный характер; осколки и пули разрывавшихся шрапнелей в изобилии падали даже на железную крышу пункта, но уже на излете, вследствие своей тяжести, почему слышен был только лязг при их падении; но были и перелеты, причем сна­ряды, несясь со свистом над пунктом, разрывались пред ним на противоположной отлогости горы. Все мы столпились на крылечке пункта и наблюдали эти разрывы. Но вот два – три снаряда разорвались вблизи нас, на самой дороге, поднимавшейся зигзагами к соседней Опасной горе; вдруг я был ошеломлен страшным треском разорвавшейся шрапнели в 10-15 шагах от меня над большой насыпью, спускавшейся к дороге; выбежавшие оттуда люди сообщили, что убита лошадь. Я сильно встре­вожился, не пострадал ли извозчик, расположившийся под кру­тостью этой насыпи. Оказалось, что убита только полковая лошадь, -228- стоявшая рядом с лошадью извозчика, который сидел в то время в экипаже, подняв верх его.
Впоследствии извозчик, рассказывая мне об этом своем чудесном спасении, добавил, что это уже второй случай с ним; что проезжая по улице Артура, около него также разорвался снарядъ, не тронув ни его, ни лошадей.
Вечерело и становилось очень холодно, почему с окончанием бомбардировки и началом действия ружейного огня и пулеметов, я с С... пошел по тропинке на Опасную гору, а извозчику приказал ехать на ту же гору зигзагами. Вдруг сзади меня С... закричал: «Ваше Превосходительство, что это?» – Оглянувшись и увидев его комичную фигуру, я невольно расхохотался: он, подняв руки кверху в полусогнутом положении, как бы защищая лицо, прыгал то на одной, то на другой ноге, а потом начал отмахиваться руками от пуль, летевших в нашу сторону. Свист их и я начал различать явственно вблизи себя, по особенно неприятен был звук от них « ч-чик» при ударе о камни. Я и сам испугался; могла же шальная хватить в голову. Ока­залось, что мы попали в поражаемое пространство. Долго потом я смеялся над С... по поводу его прыжков и отмахиваний от пуль, утешая его однако тем, что наконец-то и мы, находясь до сих пор в сфере артиллерийского огня, испытали непосред­ственно то ощущение, которое переживает человек в сфере огня ружейного.
К вечеру штурм принял более интенсивный характер и продолжался 6, 7, 8 и 9 сентября. 6 сентября мы потеряли Кумирнский и Водопроводный редуты с их восемью орудиями; неприятельской бомбардировкой эти редуты были сравнены с землей, почему их и оставили; но они не были заняты и японцами в виду нашего сильного огня с соседних батарей, при действии которого держаться там не было возможности. Падение этих редутов, как впоследствии Длинной и Высокой, всецело можно отнести к вине ген. Стесселя, который с получением награды своим вмешательством в дела обороны окончательно парализовал приказами -229- от 18 и 28 августа за №№ 552 и 590 деятельность Ко­менданта по организации вылазок. Я уже указывал о действительных результатах ее в ночь на 11 августа. Эти же приказы не только стеснили частных начальников, но отбили охоту к этому делу и у младших офицеров. Впоследствии организацию вылазок партиями ген. Смирнов предоставил ген. Кондратенко; но даже и на эти вылазки находилось уже мало охотников, т. к. они ничем и никем не поощрялись. Парализование их лишило возможности выбивать японцев своевременно из гласисов редутов, почему они свободно вели свои инженерные работы.
Поздно вечером 7 сентября, после продолжительной адской канонады, была брошена стрелками также Длинная гора с ее тремя орудиями. Рассказывают, что она была оставлена при таких обстоятельствах: когда стрелки сидели в окопах и стре­ляли по штурмующим колоннам, то около 40 японцев, не­заметно подкравшись к стрелкам, крикнули на русском языке: «Японцы идут! Спасайтесь!». Стрелки как сумасшедшие броси­лись из окопов и убежали; только комендант горы и его вестовой остались верными своему долгу, не ушли с горы, на которой и были убиты. Генерал же С... передавал мне, что стрелки сами по себе оставили гору, будучи осыпаемы шрапнелью.
Заняв Длинную, японцы 8 сентября буквально окружили и соседнюю с ней Высокую гору, на которой даже заняли часть окопов, подобравшись почти к средине высоты ее. Положение стано­вилось опасным; эта гора была командующей над остальными и с вершины ее как на ладони был виден новый город и бухта.
К счастью, гора эта была отбита 9 сентября и окончательно – в ночь на 10-е. Дело было так. Утром 9 сентября ген. Смирнов, несмотря на массированный огонь по форту
IV, отправился на последний, с целью осмотреть и приспособить его к наилучшему обстрелу Высокой, которая на три четверти была уже в руках японцев и только на вершине ее оставался наш маленький гарнизон. Около часу дня начальник охотничьей команды -230- поручик 28-го полка Ерофеев увидел с занимаемой им высоты, что японцы, около 3-х батальонов, незаметно сосредото­чиваются в лощине, как видно для решительного штурма Высокой, о чем и донес ген. Смирнову. Последний приказал начальнику участка полк. Ирману немедленно вызвать взвод полевой артиллерии и обстрелять лощину. Около 4-х часов выехал со взводом пор. Ясенский и открыл шрапнелью такой губительный огонь, что японцы в испуге бросились в рассыпную и выбежали на отроги гор, с которых стали видимой целью для крепостной артиллерии, немедленно открывшей по ним также огонь. Благодаря такой неожиданной случайности, батальоны эти были уничтожены в самый короткий срок. После этого Ясенский перенес свой огонь на японцев, занявших нижние окопы Высокой, и они при­нуждены были оставить их; изгнание же из средних окопов произошло ночью.
В этих окопах японцы устроились очень надежно, переместив в них несколько пулеметов и орудие. Они так близко находились от окопов наших стрелков, что последние даже переговаривались с ними, шутили, перебрасывались камнями, бранились и мирились. Рассказывают, что один из наших офицеров, налив в серебряный стакан водки и постучав им о камень, крикнул: «Японцы! мы, русские, пьем за вашу, лихую храбрость и отвагу»! на это снизу послышался ответ на русском же языке; «Да и мы выпили бы за ваше мужество и храбрость, да водки нет!» Ответ этот так понравился нашим солдатам, что офицер хотел скатить им бутылку водки, завернув ее в платок, но в виду возможных обвинений в недозволенных переговорах с неприятелем, отказался от этой мысли. Однако, несмотря на такое милое соседство, близость японцев была очень опасна; с падением Высокой грозил прорыв в крепость, по­чему все усилия были направлены к тому, чтобы выгнать оттуда японцев. Часть этой работы и самая важная, благодаря распоря­дительности только ген. Смирнова, как я описал выше, была исполнена днем, остальное же докончено ночью и произошло так. -231-
При атаке еще Зеленых гор, Юпилазы и Куинсана, японцы с успехом применяли ручные пироксилиновые шашки, которые бро­сали в лицо нашим стрелкам при столкновении в штыки; раз­рываясь, шашки производили потрясающее действие на стрелков, сжигая на них одежду, обжигая тело и разрывая его на куски. Ко времени изгнания японцев с Высокой, лейт. Подгурский заготовил пироксилиновые мины весом в 18 ф., которые и были впервые применены на этой горе. В ночь на 10 сентября, около 12 часов, наши стрелки, в том числе и лейтенант, бывший в числе защитников Высокой, начали шутить с японцами и бросать в них камнями; те в свою очередь отвечали тем же, наконец, с нашей стороны полетели камни уже большого веса, а потом лейт. Подгурский скатил к ним свою мину, которая произвела поразительный эффекта: взрыв ее до того был сильный, , что моментально обрушился блиндаж на сидевших там японцев и придушил их; образовавшееся же громадное пламя охватило соседних к блиндажу людей, шелковая одежда на которых моментально вспыхнула и они как безумные начали бросаться в стороны, давить друг друга и сообщать от себя огонь остальным; некоторые бросились вниз под гору, но забыв о существовании там проволочных сетей, путались в них, падали друг на друга и образовали горящие костры из тел; в это же время стрелки открыли по ним самый адский губительный огонь, усиленный подошедшим резервом. Поддержать атакованных спе­шили японские полки, которые были встречены таким же губительным огнем, пироксилиновыми шашками и минами; но, несмотря на это, они энергично пошли на штурм, причем получилась поразитель­но страшная картина. Свист пуль, крик и стоны раненых, раздирающие душу вопли живых горящих факелов, метавшихся по горе в различных направлениях, но все таки добиравшихся до вершины ее, где и находили смерть, – при освещении горы ракетами, представляло ночью настоящий ад. К 4-м часам все окопы были очищены, а уцелевшая горсть японцев отступила к Голубиной бухте. Потери их доходили до 3 – 4 тысяч, истребленных -232- почти в три часа; трупы их буквально лежали холмами на скатах Высокой и у ее подошвы.
На другой день я с свящ. Рождественским отправился посмотреть на это ужасное побоище, склад мертвецов. На вершине горы мы зашли в офицерский блиндаж; это была землянка, вырытая под скалой, размерами не более квадратной сажени, где и помещалось три человека офицеров. Они рассказали нам о сражении, как изложено выше, добавив, что в штурме принимали участие и японцы – гвардейцы, вновь прибывшие на помощь осаждающим.
После этого офицеры предложили пойти посмотреть на их ночную работу. Так как переходить открыто на скат горы, обращенный к неприятелю, было опасно, потому что японцы по каждому отдельному человеку посылали десятки пуль, то нам предложили пойти туда подземным ходом, вырытым собственными усилиями стрелков для сообщения вокруг горы. Ход этот представлял из себя нору, по которой нужно было идти согнувшись; а при встрече трудно было разойтись; для вентиляции и дневного освещения, через каждые 40-50 шагов делались выходы наружу и шага три приходилось идти по горе, в виду неприятеля, а потом спускаться; таких переходов было три. Кое-где в этой норе, при моем проходе, сидели наши герои: одни пили чай из кружек, другие спали, а иные вели тихо между собою беседу; лица их были совершенно спокойны и ничего геройского на них не было, – как будто бы они сделали самое обыкновенное дело. Выйдя из последней норы на обратную сторону горы, я ужаснулся при виде открывшейся картины: везде по склонам ее и около вершины лежали совершенно обуглившиеся трупы; там он лежал, распластавшись, лицом вверх, а около него целая куча свернувшихся в клубок маленьких черных тел; другой в стороне, видимо в судорогах, свернулся в кольцо; но меня осо­бенно заинтересовал один обуглившийся труп японца, лежавший у большого камня около вершины горы: положение его было чело­века, стоящего на коленях и кладущего поклон; очевидно, он style='color:windowtext'> -233- искал спасения за камнем от пуль, где и нашел свою смерть, сгорев; на многих трупах были светлые полоски только вокруг поясницы и головы, все остальное тело было совершенно черное. Все эти трупы лежали у самой вершины; а в средине окопов, – внизу! внизу – это буквально груды совершенно черных, обуглившихся тел. При виде всего этого, мне сделалось дурно и я поспешил уйти с поля смерти тем же ходом обратно. В виду открывшегося орудийного огня, распростившись с добро­душными хозяевами горы, где нас предварительно сняли домаш­ней фотографией, я с Р... начал спускаться вниз. Тропинка была очень крутая, под углом почти в 40°, что особенно затрудняло наш спуск и мы несколько раз пробовали ползти; положение ухудшалось еще более тем, что снаряды продолжали перелетать через наши головы и разрываться над долиною, кото­рую нужно было пройти. Переходя последнюю, Р... начал как-то неестественно приседать к земле при каждом жужжании снаряда и поворачивать лицо кверху, наблюдая по звуку полет его и прикрывая лицо рукой. Припомнив С... и его отмахиванье от пуль, я рассказал Р.... об этом трагикомическом случае и мы, смеясь, незаметно добрались до извозчика.
Страшное побоище японцев, учиненное на Высокой горе, ошеломило их и значительно понизило воинственный дух; они отошли далее от своих прежних позиций, громя город и порт бомбардировками. Некуда было укрыться от этого шума и треска снарядов, разметывавших в пыль и людей, и стены, и камни.
Тревожное состояние еще томительнее было ночью. Ложась в постель, долго прислушиваешься к этой ужасной музыке: вот начинается жужжание сначала глухо, потом сильнее и сильнее; вот-вот ударит в комнату, но звук удаляется и слышишь треск снаряда в порту или в какой либо другой части города; вот мчится другой, третий, еще и еще.... – и каждую секунду гнетет мысль, что вот сейчас обратит тебя в прах; наконец, неза­метно засыпаешь. Да, это было ужасно! И это продолжалось каждую ночь, каждый день, каждую минуту! -234-
18 сентября, стоя у окна своей квартиры и наблюдая падение снарядов в городе и порту, я заметил, что они все ближе и ближе ложатся к военному собранию. В переулке, идущем мимо моей квартиры, я увидел солдата с ружьем, вышедшего из-за угла дома; в это же время я был оглушен разрывом сна­ряда в 20 шагах от меня, упавшего посредине переулка и в том именно месте, где шел солдат. Я вздрогнул инстинк­тивно и считал несчастного разметанным уже на куски, как вдруг он показался из облака пыли и дыма и смотря по направлению ко мне, а рукой указывая назад, громко произнес: «А вот он разорвался»! Слова эти несомненно относились ко мне, т. к. на улице никого из людей не было, я же был виден ему ясно в открытую форточку окна. Я отлично видел, где снаряд разорвался, – и обращение его ко мне с этими словами было вероятно чисто нервное. На мой ответ, что его «только Бог спас», он улыбнулся и, продолжая держать ружье на плече, спокойно пошел дальше. Как он уцелел, это прямо таки было чудо! Спустя минут пять после этого, один снаряд разорвался на берегу канала, который во время прилива наполнялся водой, в остальное же, как и в данное время, был сух; во время разрыва вблизи проходило два матроса, которые страшным движением воздуха были опрокинуты в канал и в воздухе только замелькали их руки и ноги. Я уже считал их убитыми, как неожиданно для меня выползает на набережную из канала сна­чала один, а за ним и другой; они тут же остановились и начали друг друга очищать от пыли и грязи. Этакое бесстрашие и равнодушие!
Однако, в жизни и смерти людей есть что-то фатальное. Для примера приведу здесь следующие случаи.
19 сентября из сводного госпиталя, расположенного у по­дошвы Перепелочной горы, отправились погулять на вершину ее три сестры милосердия и остановились на каменном фундаменте, где раньше стояла пожарная каланча. Постояв и полюбовавшись видом на море, они сошли с пего и сели на противоположном -235- краю; в этот момент на место, где они раньше стояли, упала бомба 11"-ой мортиры, которая, к счастью не разорвалась. Не сойди они оттуда секунд 30 раньше, от них и пыли не осталось бы.
Другой пример еще более поразительный. В казарменной комнате помешались унтер-офицер и два стрелка; кровать унтер-офицера стояла в углу комнаты возле окон, под которыми стояли и кровати стрелков. Унтер-офицер, ложась спать, для безопасности ушел с своей кровати и лег за печкой, как за более надежным прикрытием от осколков снаряда, легко проникающих через окна; один стрелок с той же целью лег на кровать унтер-офицера, другой в ту ночь был на службе. Около полуночи разорвавшимся снарядом унтер-офицер был убит наповал за печкой; стрелок, спавший на кровати унтер-офицера, ни одним осколком не был тронут, но его кровать буквально была засыпана осколками, а подушка разметана в куски; тоже самое было и с кроватью отсутствовавшего стрелка.
Еще один случай со мной лично. Так как гарнизонное собрание иногда засыпалось снарядами, то я, при встрече с губернатором, подполк. Вершининым, просил его отвести для меня и секретаря другое более безопасное помещение. Он тут же познакомил меня с жел.-дорож. инж. Губановым, в ведении которого было много отличных зданий, попросив его устроить меня. Инженер выразил полнейшую готовность. Я заехал к нему с С... и он указал квартиру, в которой я выбрал себе комнату и готовился переехать туда дня через 3 – 4; но на другой день после этого я получил от Губанова письмо, в котором он извиняется, что этой квартиры уступить не может, т. к. две семьи служащих при дороге лишились квартир и он должен их устроить в той, которая предложена мне. По открытии стрельбы мортирными снарядами, кап. 1-го жел .-дор. бат. Алексеев сообщил С.., что в ту комнату, которую хотел занять я, влетел 11"-ый снаряд и обрушил ее. Я домосед и вероятно при по­сещении снаряда был бы в комнате, а следовательно – погиб -236- бы неминуемо. С тех пор я решил с С.... не искать другой квартиры, а жить на прежней.
Рассказанный мною раньше случай с баронессой Франк также относится к категории этих происшествий.
Что руководит в таких случаях людьми? Инстинктивное чувство или же веления судьбы, подготовляющей и наталкивающей людей на смерть или же на избежание ее!
Появление одиннадцатидюймовых мортирных снарядов при­вело однако артурцев в ужас. К счастью, из них немногие разрывались, иначе город был бы превращен в развалины за одну неделю. Снаряды этих орудий длиною более аршина, шири­ною (диаметр) почти пол-аршина (11"), весом же от 18-25 пудов. Первый из таких снарядов 19 сентября попал в блиндаж на форту III, провалил потолок его н убил в блин­даже одного унтер-офицера, а двух тяжело ранил, не разорвавшись. Фугасное действие этих снарядов было невероятное и своим разрывом он в состоянии был разнести каменное здание. По Стрел­ковой улице в старом городе был французский магазин, над которым возвышался довольно основательный мезонин; в основание последнего попал такой снаряд, но не разорвался, пролетев дальше; тем не менее, он поднял вверх, по крайней мере, сажени на две мезонин, который потом упал вовнутрь магазина в проделанную снарядом страшную воронку. Один такой же не разорвавшийся снаряд попал в каменную прочную ограду двора Наместника, разрушив ее до основания на протяжении трех саженей; другой неразорвавшийся упал вблизи того же места, проделав в каменном грунте воронку до 2-х саженей глубиною.
Появление таких чудовищ, против которых и блиндажи пасовали, действительно наводило панику на несчастных защитников Артура; приходилось положиться только на Божию волю и счастливую звезду.
Между тем, японцы, приведенные в ярость неудачей под Высокой горой, щедро сыпали по городу такими снарядами и не только в одиночку, но и залпами; в порту от них более всего -237- потерпела «Полтава», на которой было пробито две палубы и вто­рое дно; один из снарядов попал в портовую мастерскую и на месте положил пятнадцать человек.
Излив свою желчь бомбардировками, японцы в ночь на 22 сентября одним батальоном атаковали горку на нашем правом фланге (Сигнальную) у бухты Тахе, занятую охотничьей командой, произведя одновременно и высадку одного батальона с шаланд. Охотники, благодаря своей малочисленности, отступили. На другой день, после артиллерийской подготовки огнем, наши роты выбили японцев и заставили их отступить с большими потерями. Эта неудача привела их в ярость и они начали бомбардировать город по всем направлениям, когда и мне пришлось перенести сильные и неприятные ощущения. По окончании Присутствия, когда я сидел в своей комнате с одним из членов его и мирно вел беседу о приятых и неприятных новостях, раздался страш­ный треск и грохот около моей канцелярии; отворив дверь, я увидел мечущихся по канцелярии писарей и клубы дыма и пыли, выходивших из нее в Присутствие. Предполагая несчастье с людьми, я бросился туда. Оказалось, что снаряд 6"-го орудия попал в наружный верхний угол офицерской спальной комнаты рядом с канцелярией и сорвал его, образовав громадное отверстие; рамы в окнах были изломаны, железные кровати оказались свернутыми в клубки и лежали в какой-то бесформенной куче с матрацами, одеялами и подушками, изорванными в куски; входная дверь в канцелярию раздроблена на части и одной из них ударило по пояснице подсудимого, стоявшего спиной к две­ри; из остальных же людей, которых было в канцелярии около 6-ти человек, никто не был ранен или ушиблен. Осмотрев и успокоив людей, я готовился выйти в Присутствие, но не успел сделать и двух-трех шагов к двери, как раздался вторичный не менее ужасный треск и взрыв, от которого с свистящим звоном полетели осколки стекол, отделявших Присутствие от центральной залы, наполнив ее моментально едким дымом и пылью; пробираясь в этой тьме, я едва нашел дверь -238- своей комнаты. В последней все оказалось в порядке; только через щели двери она начала также наполняться дымом и пылью и настолько удушливыми, что я пошел передохнуть в комнату секретаря С...
Впоследствии оказалось, что снаряд попал в каменную бо­ковую стену ее против моей комнаты и разорвался, образовав громадное отверстие (диаметром аршина в два) и произведя страшные разрушения на примыкавшей к ней сцене любителей. Это второе отверстие с предыдущим в куполе совершенно обнажило зал и пришлось немедленно обратиться в Инженерное Управ­ление – заделать крышу и стену, что и было исправлено спустя дней 6-ть.
Везде падали снаряды, везде наносили повреждения, нигде не было безопасного места и кажется должны были бы приучить многих к осторожности в обращении хотя с неразорвавшимися, но и тут редко ее проявляли. Здесь не могу умолчать о следующих очень печальных случаях. Еще в мае на берег моря около Леотешана была выброшена японская мина сигарообразной формы; нашедший ее стрелок дал об этом знать унтер-офицеру, который, прихватив человек десять, приказал взять эту мину и отнести ее к ротному. Сделав с миной шагов 10-15, они опустили ее на землю и так неловко, что последовал страшный оглушительный взрыв, – мину разорвало; в результате – от 12 человек с унтер-офицером не только ни одного не осталось в живых, но даже собрано было самое нез­начительное количество частей их тел, разбросанных на расстояние 200 – 300 шагов. Второй случай. Около 10-12 сентября, три мичмана, проходя по площади города, увидели лежащим неразорвавшийся снаряд; один из них толкнул его ногой, произошел взрыв и всем троим были причинены тяжкие повреждения. Но более всего насмешила меня следующая картинка, имевшая место 25 сентября на покатости Перепелочной горы. Около 10 часов этого числа я, вооружившись биноклем, наблюдал падение снарядов на горе; большинство из них не разрывалось -240- . В это же время на скате горы я заметил трех нижних чинов, которые то нагибались, то поднимались; оказалось, что они подкатывали к краю глубокой рытвины мортирный 11" снаряд, который вскорости и полетел стремительно вниз, к счастью не разорвавшись; двое из них тоже стремительно понеслись за ним.
 

Примечание
 

{1} Это тот полк, в высылке которого ген. Фок отказал, за что и был отрешен от командования общим резервом.

X
 

25 сентября за № 36 был объявлен и напечатан в газете «Новый Край» приказ по войскам сухопутной обороны кре­пости, в котором говорилось о защите последней «во чтобы то ни стало», причем, как основание, – указывалось на следующее: «Упорная оборона до последней капли крови, без всякой даже мысли о возможности сдачи в плен, вызывается, сверх того, тем, что японцы, предпочитая сами смерть сдаче в плен, вне всякого сомнения произведут, в случае успеха, общее истре­бление, не обращая ни малейшего внимания ни на Красный Крест, ни на раны, ни на пол и возраст, как это и было сделано в 1895 году при взятии Артура. Подтверждением изложенного может служить постоянная стрельба их по нашим санитарам и добивание наших раненых, случай которого имел место даже 22 сентября, при временном занятии Сигнальной горы».
Редакция этого приказа, как я указал выше, в деталях подлинника была несколько иная н исправлена лично Комендантом; самый приказ был написан ген. Кондратенко по инициа­тиве ген. Смирнова, о чем пор. Гриневич умалчивает; вызван он был частыми побегами с позиций запасных нижних чинов. Приказ этот в указанной редакции являлся очень неудачным. Многие находили его при текущих обстоятельствах не только неуместным, но даже опасным, способным искусственно раздуть и повлечь за собою «зверство» со стороны защитников крепости, не оправдываемое ни обстановкой, ни фактическими дан­ными, вызвав на то же и японцев; к прекращению же побега запасных могли быть приведены и другие основания. -240-
Всем известно, что резня в 1895 году была вызвана са­мими же китайцами, которые, по дороге отступления к Артуру, разложили пленных японцев, предварительно распоров им животы, на какое именно зверство японцы и ответили резней, не щадя ни пола, ни возраста; с другой стороны, единичные случаи зверства на войне естественны и всегда возможны, а потому и указание на единичный факт при занятии Сигнальной горы но мог служить основанием для общего заключения. Что же касается стрельбы по нашим санитарам, то нельзя не согласиться с мнением кап. Вельяминова, обоснованном на следующем рассказе его. Наши санитары имеют только белую повязку на левом рукаве, которая издали совершенно незаметна; по своей же осталь­ной одежде они положительно ничем не отличаются от сражаю­щихся; видимо, японцы принимали их за последних, т. к. по тем людям, которые выходили для уборки убитых и раненых с заметным издали белым флагом Красного Креста, они стрель­бу немедленно прекращали. Японские же санитары резко выде­ляются от сражающихся, т. к. одеты во все белое. Как только появились эти санитары и В.... прекратил стрельбу, то это внимание и уважение так подействовало на японцев, что они тотчас прекратили огонь по всей своей линии; когда уборка раненых была окончена, то они открыли огонь не прежде того, когда он был возобновлен нами.
Этот рассказ В.... свидетельствовал о совершенно другом взгляде японцев на раненых и санитаров, чем это изображено в приказе. По моему мнению, стрельба их по нашим санитарам действительно обусловливалась тем, что последние ничем не от­личались от сражающихся, а белой повязки издали они могли и не заметить. Рисуемое приказом отношение японцев к санитарам и раненым совершенно противоречит и неоднократно рассказанным мне случаям очевидцами, которые находили на поле битвы наших раненых тщательно перевязанных японцами, что свидетельствует о их гуманности к раненым. Если же они и предпочитают смерть сдаче в плен, то это обусловливалось -241- честью воина, а отчасти и благодаря ошибочному убеждению каждого из них, может также искусственно раздутому, что русские пленных расстреливают; по крайней мере, мне лично приходилось слышать от докторов и сестер в госпиталях, что многие раненые японцы, узнав, что их не будут расстреливать, а будут только лечить, совершенно менялись, делались словоохотливыми, веселыми и принимались за пищу, тогда как до этого морили себя голодом и были печальны, молчаливы и угрюмы.
К сожалению, из желания поддержать нужное нам настрое­ние солдата, мы сами подаем повод неприятелю не уважать законов войны, выработанных международным правом. Как могли бы отнестись японцы к нашему Красному Кресту, если бы узнали (а они несомненно знали об этом), что представитель его и администрация состояли в рядах дружины, призванной также сражаться с врагом. Здесь не могу не рассказать о следующем курьезном и весьма опасном случае. Представителем и Главноуполномоченным Красного Креста в Квантунской Области состоял егермейстер Балашев, человек очень пожилой и большой оригинал. С формированием дружины он также изъявил желание поступить в ее ряды и вместе с красной повязкой на рукаве носил на фуражке крест дружинника. Для обучения приемам с ружьем и поворотам он и все санитары Красного Креста собирались на дворе последнего и их обучал унтер-офицер, от которого Балашев настоятельно требовал обращаться к нему в строю, как к простому рядовому.
При таких обстоятельствах избиение администрации Красного Креста со взятием Артура, по мнению многих, должно было произойти неминуемо. Японцы получали газету «Новый Край» через китайцев, а в последней, при описании праздника дружинников, указывалось, что на смотру была провозглашена здравица за старейшего дружинника егермейстера Балашева. Как высшее крепостное начальство не обратило на это внимания и находило все это в порядке вещей, просто непонятно. -242-
Противно природе русского солдата и не в характере его добивать лежачего и безоружного. Мне рассказывали трогательный случай, когда русский солдат, подняв раненого японца и быстро объяснившись с ним мимически, дал ему напиться воды и по­делился с ним имевшимся при нем кусочком хлеба. Много рассказов мне приходилось выслушивать из госпитальной жизни, где каждый из раненых спешил оказать услугу раненым японцам, отдавая им сахар, молоко, даря папиросы и объясняя это тем, что он несчастнее их, т. к. находится на чужой стороне и в плену; если же он и сражался против них, то делал это не по своей воле, а в силу приказания своего Государя, как это делают и они сами.
Этот разумный и гуманный взгляд русского солдата ярче всего свидетельствуешь о его глубоком понимании основ международного права. Несомненно и бесконечно он прав в своем взгляде на воюющего как на врага только до тех пор, пока он в силах драться; вне же этого, он прежде всего видит в нем человека, с которым не откажется поделиться последним куском хлеба, объясняя бывшие его враждебные пред тем действия не его злой волей, а приказом Государя, воля которого для него должна быть священна. Такой здравый взгляд на обя­занности каждого [над]лежит поддерживать и развивать, а не извра­щать и раздувать. Вообще, знакомясь с солдатом, с его понятиями и взглядами на многие явления жизни, я вынес впечатление о его глубоком понимании правды везде и во всем. Кстати, в подтверждение сказанного приведу его взгляд на награды, из-за которых шла страшная борьба и которые, по моему мнению, являются большим злом во время самой войны.
Насколько мне пришлось познакомиться со взглядом солдата по этому вопросу, я вынес такое убеждение.
Он выделяет в своей служебной деятельности исполнение своего долга от того, что он сделал больше, сверх этого долга, совершил какой-нибудь выдающийся необыкновенный подвиг, и ценит только ту награду, которую получил именно за -243- этот подвиг. Я раньше указывал уже на случай с «настоящим Георгием» и в этом «настоящий» вполне вылился взгляд солдата на награду, которая должна даваться именно за настоящее дело, а не за выдуманное, раздутое. Ему просто неловко и совестно пред товарищами носить награду, им не заслуженную; ему стыдно пред своей совестью сознательно носить то, чего не заслужил. Совершенно другой взгляд преобладал между офицерами, а в особенности штабными. Сколько интриг, сплетен, забеганий, не нужных услуг и лести пред теми, кто может наградить тем или другим орденом; сколько раздутости в реляциях и донесениях о событии, с целью получить отличие; кому не известны налеты на театр военных действий так называемых «фазанов», чтобы хватить тот или другой орденок и скрыться подобру-поздорову. Мне в первый раз пришлось познакомиться с обстановкой этого дела в Артуре, где зависть, интриги и происки в награждении достигли невероятных пределов и даже вызвали собою приказ ген. Стесселя такого содержания: «Дерутся строевые чины; к наградному же пирогу прежде всего пристраиваются нестроевые разных наименований. Прошу помнить, что никто ни одной награды не получит более, пока не получили строевые, напр. строевые по 2 получили все, тогда и штабы и нестроевые могут рассчитывать получить вторую, но не ранее или иди во фронт» (28 августа № 591). Я не вхожу в оценку пра­вильности такого взгляда, т. к. нестроевой может иногда оказать более услуг войску, нежели строевой; но уже возбуждение вопроса о наградах свидетельствует о том, что играет более важную роль не сознание исполнить честно и разумно свой служебный доли, пред Царем и Отечеством, а получить одну, две, три награды; видно стремление одно – побить рекорд в получении наград. И, к сожалению, такие люди, увешав грудь орденами, добытыми правдами и кривдами, в противность взглядам про­стого солдата, гордились ими, нисколько не стесняясь, какой ценой они куплены и за что именно. Мне казалось бы более справедливым давать награды но окончании войны и разрешение -244- вопроса о награждении тем или другим орденом должно исходить от целой коллегии, а не единоличной власти начальника, который, как и в указанном выше приказе, может иметь очень своеобразное и неправильное приятие о награждении и значении наград; кроме того, раздачу их довести до минимума и считать награждение за всю кампанию двумя орденами выдающимся случаем, благодаря чему награды приобретут то высокое воспитательное значение, какое они и должны иметь. Здесь я должен между прочим указать, что не смотря на отданный приказ, штабные же щедрее всего и были награждены ген. Стесселем; как напр. Рейс, Хвостов, Водяго и др., ни разу не бывшие в бою и даже на позиции и войску особых услуг не оказавшие. Объясняется это тем, что на право награждать ген. Стессель смотрел как на свое личное достояние, почему давал ордена не за военный заслуги; таким же взглядом он руководился и в своих представлениях к награждению Георгием и золотым оружием, каковые отличия получили многие, даже не бывшие в бою; некоторые получили не менее 5 наград, многие же раненые офицеры не по­лучили ни одной. Относительно раздачи крестов нижним чинам также большая была неурядица и очень много было обиженных. Обращаясь к приказу о попирании японцами международных прав, я указал уже, что многие вполне основательно сознавали его опасность для нас же самих, т. к. он, будучи опубликован в газетах и попав в руки японцев, мог изменить их гуманное настроение и привести к той жестокости, в которой их так несправедливо обвиняют. Да очевидно и само военное начальство сознало свою ошибку и нетактичность, начав поспеш­но отбирать номера выпущенной газеты с этим приказом; к сожалению, поздно, спустя после этого день – два. Потерпевшим явился в конце концов редактор газеты «Новый Край» капитан II ранга Артемьев, которому в приказе от 22 сентября за № 718 был объявлен выговор за то, что в № 190 ее был помещен приказ по войскам сухопутной обороны крепости «без соблюдения правил цензуры». На сколько такой выговор -245- был правилен, сейчас объясню, как мне было рассказано об этом лично редактором. Автором этого приказа, как я указал выше, был ген. Кондратенко, который прислал его в редакцию для напечатания, уведомив редактора запиской, что ген. Стессель разрешил напечатать в газете; мало того, корректурный лист всегда проходит двойную цензуру – штабов укрепленного района и морского, цензоры которых также пропустили напечатание его. Получается загадочная картинка, – кто виноват? Почему-то оказался редактор.
Курьезов в этом роде было очень много. Здесь приведу следующий очень характерный. В числе военных корреспондентов «Нового Края» был молодой, живой, впечатлительный и энергичный баталист Ножин. В погоне за сильными ощуще­ниями и впечатлениями, он просил ген. Смирнова разрешить ему сопровождать его при поездках по позициям во время боя, т. к. только он и объезжал их в такие моменты. Ген. Смирнов согласился, но предупредил его, что он может нажить неприятность от ген. Стесселя, который очень ревниво относится к описанию в газете не его, а кого-либо другого, почему советовал ему лучше сопровождать этого генерала. На заявление Ножина, что по­ездки с ним не интересны, т. к. во время боя он никогда не ездит по ведущим бой фортам и позициям, а эти моменты его очень интересуют, ген. Смирнов согласился и Ножин пристро­ился к его свите. Вскоре в газете «Новый Край» появился целый ряд статей, в которых яркими красками очерчивались бои и штурмы; причем указывалось, что корреспондент все это видел лично, сопровождая ген. Смирнова. Нужно при этом заме­тить, что тот же Ножин, за яркое и красивое описание поездок ген. Стесселя по позициям до штурмов японцев под Артуром, получил от последнего благодарность, выраженную собственноручно генералом на его визитной карточке «за правдивое описание».
Предсказание ген. Смирнова, к сожалению, не замедлило сбыться; был предпринять целый поход против «нашей печати», и так жалкой по своему содержание в то время. -246-
Прежде всего, приказом от 26 августа за № 579, издание газеты было приостановлено на один месяц «за напечатание в ней не подлежащих оглашению сведений о расположении и действиях наших войск». Ничего подобного в этих статьях не было, в чем каждый может убедиться, прочитав их; но допустим, что было, – спрашивается, как же могли пропустить эти статьи цензоры укрепленного района и кто является ответственным за это? Вновь загадочная картинка. Но всем стало ясно, что дело не в статьях, а в чем-то другом и это «другое» вскоре обнаружилось. Приказом от 18 сентября за №666 (звериное число), газете «Новый Край» разрешалось продолжать издание, «по без права какого бы то ни было участия корреспондента Ножина», а приказом от 20 сентября за № 677 военный корреспондент Ножин лишен был права «быть военным корреспондентом»; свидетельство на это право приказано было отобрать от него и он был лишен права «посещать батареи, форты, позиции».
Впоследствии я увидел этого бедного корреспондента чрезвычайно убитым и сконфуженным; исчезли с лица жизнерадостность, сознание пользы дела и наступила реакция по поводу произвола, насилия и неправды. Но борьба с несчастным корреспондентом на этом не окончилась. До слуха ген. Стесселя дошло, что Ножин собрал очень большой материал по поводу обороны и думает его впоследствии издать. Опасаясь, вероятно, что это издание будет во многом не в пользу его, он приказал начальнику жандармов произвести у Ножина обыск, обвиняя его в «политической неблагонадежности», а записки его арестовать и представить ему для просмотра. Обыск был произведен, ничего не было найдено, но это не остановило бы от дальнейших пре­следований и репрессалий, если бы Ножин благоразумно не бежал из Артура на одном из миноносцев, уходивших в Чифу, за­писавшись охотником-кочегаром. Это до того взволновало ген. Стесселя, что он начал обвинять в измене Отечеству и Царю трех адмиралов – Вирена, Лощинского и Григоровича, высказав -247- твердое решение донести Государю о том, что они помогли измен­нику скрыться безнаказанно.
Случаи, подобно описанным, при нашей монотонной без всяких впечатлений жизни, при угнетенном душевном состоянии под влиянием постоянных бомбардировок, несколько разнообра­зили последнюю, пополняя ее темами, не имевшими отношения к боевой обстановке, начинавшей надоедать-таки порядочно.
Все видимо притомились, устали однообразием; даже солда­ты как-то более лениво поворачивались, более лениво ходили и исполняли свои обязанности. Почему приходилось ловить каждый момент, выделявшийся по своей обстановке из общего фона бомбардировок и штурмов. В изобилии появились даже сплетни, инициаторами которых являлись но обыкновению дамы, в достаточном числе оставшиеся в Артуре на время осады под раз­личными предлогами помощи, но в сущности не пожелавшие расстаться с своими мужьями, которым они порядочно-таки мешали. Впутываясь невольно в их служебные дела, они влияли на раздачу наград, если мужья их имели право на представление к ним.
Одна из знакомых мне дам уверяла, что она осталась не без пользы, т. к. только и поддерживала энергию своего мужа «Санди» (Александр), иначе он совершенно упал бы духом. В этой уверенности, она не оставляла его даже во время ночных дежурств на батарее, куда ей выносили плетеный диван, на котором она, закутавшись в бурку, и спала, но до полного сна не отпускала от себя бедного «Санди», требуя со стороны его услуг поминутно – то укутать ноги, то поправить бурку, то положить иначе подушку; дело окончилось тем, что будучи бере­менной, она родила на седьмом месяце, после чего «Санди» проводил все время уже дома, но не на батарее. Другая из дам, высокопоставленная, при выезде своего мужа для осмотра позиций, конечно не во время боя, давала предписания, где именно ему ездить и что осматривать; она же была его очень настойчивым секретарем в переписке, различных донесениях и в представлениях -248- к наградам; ее благоволение – знаменовало отличия, вражда – позор и поношение.
Не могу здесь пройти молчанием и одного очень курьезного случая. Согласно приказу по крепости, все прибывавшие в нее лица под видом корреспондентов и иностранцев препровождались в штаб крепости, где опрашивались, устанавливалась их личность и цель прибытия, после чего с ними поступали сообразно данным ими объяснениям и представленным документам. В сентябре неожиданно прибыли в порт на лодке со стороны крей­сирующей японской эскадры два господина, объявившие себя корреспондентами{1}, которые вместо штаба крепости, по приказанию ген. Стесселя, ревниво относившегося ко всем вообще корреспондентам, – были препровождены в штаб укрепленного района. В тот же день он пригласил их к себе на обед с шампанским, угостив на славу; причем за обедом откровенно изложил о состоянии крепости и недостатке снарядов, а после обеда разрешил им осмотр позиций и верков; сам же, изменив сво­ему обычаю спать после обеда, приказал оседлать своего коня и при корреспондентах уехал, объяснив, что не терпящие дела требуют его присутствия на верках. Комендант крепости, не бывший на обеде, получив донесение, что мнимые французы-корреспонденты, плохо говорящие по-французски и лицом похожие на японцев, разгуливают по фортам, отправился к ген. Стесселю и доложил ему о такой неуместной откровенности с неизвестными лицами, почему просил о немедленном их аресте и пре­провождении в штаб крепости. Такое предложение Коменданта встретило сочувствие в лице жены ген. Стесселя, который согласился с доводами, но отправил их лично только на другой день к линии японских судов; в своем же приказе от 16 сентября за № 663 обвинил во всем Коменданта, который будто бы «не -249- организовал самого приема в крепости прибывающих посторонних лиц».
Не смотря, однако, на все эти развлечения и отвлечения у всех наболел и всех долбил один и тот же вопрос, – скоро ли прибудет помощь, скоро ли освободят нас из невольного заключения. Находились пессимисты, которые уверяли, что Артур отдан на съедение японцев и роль его – отвлечь силы от Армии ген. Куропаткина, дав ему собраться с силами и разрешить более важную задачу в Маньчжурии; что падение Артура не так важно и что успех ген. Куропаткина, если к тому времени не падет Артур, повлияет и на снятие японцами осады. Я вполне разделял это мнение и был глубоким сторонником его; а что гарнизон Артура должен был только выполнить роль отвлечения сил японцев, основание видел и в приказании флоту пробиться во Владивосток. Поэтому, понятно, с каким нетерпением я и подобные мне ожидали известий об успехах пашей армии. Помощи мы уже не ждали, но с нетерпением ожидали только известий об успехах, т.к. с этим связывали ослабление осады, которая, если можно так выразиться, затягивалась вокруг шеи узлом все туже и туже. Но их-то и не было. Телеграмма ген. Куропаткина из Мукдена от 7 сентября на имя ген. Стесселя гласила: «Получил вашу депешу 3 сентября. Сердечно поздравляю с новым успехом. Мы усердно готовимся к переходу в наступление. 1-й армейский корпус уже прибыл к нам. Бог вам в помощь; надейтесь на выручку. № 1140» (пр. 27 сентября № 709).
В ней особенно смущало всех слово «усердно готовимся», т. к. мы давно уже ожидаем этого перехода в наступление и подготовка в продолжение семи месяцев как-то не вяжется с понятием «усердно»; мы очень давно уже надеемся на помощь и на выручку, но всему же есть и границы, а мы несомненно подходим к ним, т. к. боевые и жизненные припасы уже на исходе, а многих и самых необходимых даже не хватает, благодаря чему гарнизон тает не по дням, а по часам; причем, -250- больные растут в прогрессии, вследствие начавшего развиваться тифа и дизентерии. Так, по приказу от 12 октября за № 764, на 20 тысяч гарнизона – тифозных состояло 450 человек, дизентерией 781, цингой 167, а разного рода поносами 74; на развитие этих болезней несомненно влияло очень дурное питание (без мяса, масла, зелени), а также страшное утомление и жизнь на позициях в окопах.
Между тем, японцы ни одной минуты не давали отдыха и если не бомбардировали города и порта, что случалось очень ред­ко, то производили ночные штурмы, а в ночь на 29 сентября едва не обошли нашего левого фланга со стороны форта III и казачьего плаца; к счастью, своевременно были обнаружены и отбиты. В своей изобретательности они доходили до виртуозности. Тот же кап. Вельяминов{2}, зайдя ко мне 29 сентября, между прочим рассказал о следующей проделке их: утром 28 сентября впереди японских позиций нижние чины неожиданно открыли три стога каоляна (так в тексте – каолян – Д.Н.), которых накануне не было, почему все были крайне удивлены их быстрой постановкой, да еще пред позициями; всматриваясь обстоятельнее в них при помощи трубы и бинокля, он обнаружил, что это были только маты в виде ширм, за которыми японцы устраивали батарею и ставили орудия.
Он же рассказал мне и следующий очень интересный слу­чай, свидетельствующий о предчувствии животных. На его батарее был маленький домик-барак, на чердаке которого жила кошка с основания батареи, любимица нижних чинов, т. к. постоянно была с ними, бегала по веркам и возле орудий и чрезвычайно смело вела себя во время бомбардировок, всегда присутствуя при орудиях. Кажется, за это мужество больше всего и любили ее нижние чины, которых она своим присутствием приобадривала и -251- отвлекала мысли от угрожавшей им опасности. Так как она была всегда спокойна и скорее апатична к кипучей деятельности на батарее при стрельбе, то все были очень удивлены ее неожи­данно наступившим нервным настроением и волнением, а 24 сентября она и совсем сбежала с батареи. Все посчитали это за дурную примету и ожидали несчастья, которое и случилось в ночь на 26 сентября, когда во время бомбардировки батареи японский снаряд попал в домик-барак и разбил его вдребезги. Больше кошка на батарею не приходила.
Я раньше указывал уже, что после 9 сентября, дня неудачного штурма для японцев, бомбардировки города и порта принимают более серьезный почти эпидемический характер, а 18 сентября ими впервые была открыта стрельба даже 11" дюймовыми мортирами и вначале по фортам II и III, а потом и по городу. К нашему счастью, большинство этих снарядов не разрывалось, иначе действительно от города остались бы одни камни и пыль. Неразрыв их объясняли тем, что эти снаряды были предназна­чены для действия против судовой брони и трубки их были снабжены ударниками очень тугого действия, дабы, пробив броню, они тогда только могли разрываться; почему, при действиях их о камень, дерево и землю ударник не срывался с места и сна­ряды свободно зарывались в грунт. Попадание такого снаряда в дом и вероятная возможность этого – сильно расстраивала нервы; ни за одну минуту нельзя было поручиться, что такое чудовище не огреет вас с затылка, оставив только одно кровавое пятно; каждый час, каждую ночь, каждый день приходилось жить опас­ностью этого и так продолжалось целые месяцы; пытка эта была невыносима и прямо-таки могла довести до сумасшествия; ложась спать, приходилось засыпать с этой мыслью, прощаясь с «белым светом», а встав, – благодарить судьбу за дарование жизни. К концу сентября бомбардировки усилились, а с 1 октября начали практиковаться систематически ежедневно с перерывом от 12–1 часу дня и от 6 до 8 или 9 часов вечера; ночью прекращались в 12 или час. а возобновлялись иногда с 4 часов утра. -252-
Зная, что у православных 1 октября большой праздник, они по времени приблизительно к средине богослужения дали по отрядной церкви залп из орудий большого и малого калибров; к счастью, в этой церкви тогда богослужения уже не было, т. к. она за педелю до этого была повреждена снарядами, из которых один попал в центральный столб в церкви и разбил киот Николая Чудотворца; образ же остался совершенно неповрежденным. Особенно сильная бомбардировка была в ночь на 13 октября. Сидя за работой, около половины 12 ночи, я вздрогнул невольно от страшного взрыва, раздавшегося в городе, произведенного залпом неприятельских снарядов; открыв занавеску, я увидел около Набережной в начале маленькое зарево, которое мало-помалу начало разрастаться, охватив громадную площадь. Первоначально мне показалось, что горит «Паллада», которая стояла в том месте у Набережной, по когда пожар обнял собою громадную площадь и осветил дольние предметы, то я успокоился, т. к. горели только строения на Набережной. Погода была очень тихая и ночь лунная; громадный столб черного дыма, в виде гигантской колонны, упирался в небесный свод, а снизу поднимались длинные языки пламени, лизавшие столб с разных сторон. С началом пожара, японцы сразу прекратили огонь и это повторялось всегда так; тем не менее, пожара не тушили из боязни, что огонь может быть открыт ежеминутно. Горели склады купца Гинзбурга и жертвой огня сделалось около тысячи пудов сахару; в последнем чувствовался уже недостаток, но о запасе его в складе никто не знал, т.к. Гинзбург отказал войскам в выдаче его именно на том основании, что сахару у него нет. После этого случая приказано было осмотреть все склады и такие запасы забрать в Интендантство путем реквизиции. Еврей и здесь сказался, несмотря на уверения в своей дружбе к русским и на оказанное ему доверие правительством, а в особенности Наместником.
Пожар ночью даже в обыкновенное мирное время производить тяжелое душевное состояние и расстраивает нервы, а при -253- нашей обстановке, т. к. в это время шла орудийная стрельба на фортах, делало душевное состояние невыносимым. Продол­жался он целую ночь, а 13 октября, благодаря сильному порывистому ветру, раздулся еще сильнее и прекратился только утром 14 октября.
В ночь на это число японцы предприняли также наступление на форт II и укрепление III, по с успехом были отбиты. Канонада началась около часу ночи и до того разразилась каким-то страшным грохотом и ревом, что я, не смотря на крепкий сон, неожиданно проснулся и с тревогой начал одеваться, предположив, что японцы прорвались в Артур.
Разозленные ночной неудачей, японцы с злобой начали бомбардировать город и порт 15 октября также залпами, произ­ведя пожар в порту: горели мастерские. Пожар также был грандиозный и продолжался почти всю ночь; по бомбардировка не прекращалась и я проснулся под выстрелами. До чего японцы идеально пристреливались, видно из следующих примеров: в восточном бассейне стояла канонерская лодка «Забияка», на которой помещался штаб начальника отряда миноносок; перекидной стрельбой через горы «Забияка» на 3-м выстреле пошел ко дну. Транспорт «Ангара», стоявший в западном бассейне, был обращен в лазарет и в нем помещалось около 200 раненых, переведенных в трюм, с целью предохранить их от снарядов. На втором выстреле 11" снаряд попал в «Ангару» и пробил дно, почему она начала тонуть; при этом получилась удручающая и поучительная картина спасания раненых: между ними некоторые были безрукие, другие безногие; так как прислуги оказалось недостаточно, то кто в силах был двигаться, – сам полз на палубу, безногие же обвивали шеи безруким и они выносили их на своих плечах, несмотря на испытываемые страдания от незаживших еще ран. Тут-то вполне сказалась любовь человека к человеку. Все обошлось благополучно, все спаслись, а «Ангара» вскоре кормой затонула, пристав к берегу. В том же бассейне погиб и -254- пароход минной роты «Новик», к которому пристрелялись, также почти с третьего выстрела.
Наступившие дни, однако, не предвещали ничего хорошего, т. к. по сведениям китайцев и пленных японцев к 21-му октября, дню рождения Микадо, предписано было во чтобы то ни стало взять Артур. Это известие приобрело характер действительности. 16 октября была открыта адская бомбардировка по городу, которая продолжалась целый день и ночь на 17 октября, а с 10-ти часов этого дня она приобрела характер канонады не столько по городу, сколько по всему северо-восточному фронту наших позиций, в особенности же по фортам II и III и укре­плению III; все указывало на новый близкий штурм, который и наступил около 3-х часов почти в первый раз днем. Это был второй штурм за обладание П.-Артуром и вызван исключительно желанием порадовать своего Императора подарком ко дню его рождения, судя по беспланности и неподготовленности к действиям.
Открытая ими в начале страшная артиллерийская канонада побудила защитников укрыться в блиндажи и сберечь себя для решительного удара. Огонь массировался преимущественно против форта II и укрепления III; они буквально были закрыты дымом от разрывавшихся снарядов. Предполагая, что защитники достаточно деморализованы артил. огнем, неприятель около часу дня пошел в атаку против всех позиций этого фронта. Но японцы ошиблись: наша мужественная артиллерия и герои стрелки, вышедшие из своих закрытий, открыли по ним такой убийственный огонь, что они дрогнули и не успели даже развер­нуться, как десятки и сотни их сметались действительностью нашего меткого огня.
Лишившись временных прикрытий, наши стрелки заседали в ямы, вырытые снарядами, откуда и производили ружейную стрельбу по наступающим; увидев же водруженным японский флаг в некоторых местах атакуемых укреплений, они, как по мановению, кидались в штыки и опрокидывали японцев с -255- крутостей фортов, бросали пироксилиновые шашки, бомбочки и камни. Рассказывают, что это был один момент, пронесшийся ураганом и в воздухе мелькали только руки и ноги опрокидываемых японцев. Одному приходилось драться против десяти; одним ударом штыка пронизывалось по 2-3 человека, которые и скатывались вниз, образуя холмы человеческих тел. Эти удары были просто-таки невероятны по своей силе и стремительности.
Форты остались в наших руках, окруженные грудами и японцы были с большим для них уроном отбиты на пунктах. Потери наши превышали тысячу человек; от морской роты в 200 чел. осталось три. Но потери японцев далеко превышали наши: от четырех японских рот, атаковавших форт II, – не осталось ни одного человека; из остальных же рот уцелели немногие и убежали; резервы их, двигавшиеся на помощь, но опоздавшие, были встречены таким страшным губительным огнем, что разбежались раньше прибытия на помощь. Здесь я между прочим должен констатировать очень важный факт: японцы дрались хотя и мужественно, шли в атаку беззаветно, но воодушевление их было далеко не то, каким они обладали в августовский штурм.
Однако, смелый и решительный натиск японцев многих заставлял призадуматься серьезно, т. к. успех наш обусловливался только опозданием прибытия их резерва.
Не менее опасным являлось также и овладение со стороны японцев отлогостями нашего форта II и далее частью его рва. Борьба сосредоточивалась более всего у этого форта, о которой я более подробно скажу впоследствии.
Как и всегда после таких неудачных штурмов, японцы злились, с утра 18 октября открыли адскую бомбардировку города залпами и вновь зажгли участок его по соседству с только что прекратившимся пожаром; разгораясь, огонь захватил громадную площадь города и вновь поднялся к небу гигантский столб черного дыма, прорезываемый снизу языками пламени. -256-
В тот же день ген. Стессель отдал такой приказ за №776: «По сведениям, мною полученным, армия генерала Куропаткина двигается с успехами, причем один японский старший генерал взят в плен; а здесь 13 или 14 числа сего месяца тоже один старший японский генерал лишил себя жизни. Взятый в плен японский солдат при опросе почти не отвечал, но все таки показал, (?) что они потому торопятся, чтобы взять форты к 21 числу, ко дню рождения Микадо; нам же известно, что 21 числа сего месяца день Восшествия на престол Нашего Великого Царя. Я вас знаю и не сомневаюсь чья возьмет; осталось два дня».
Напряженное состояние еще более усилилось. Эти «два дня» представлялись чем-то страшным, роковым в нашей страдальческой жизни. День 19 октября прошел в усиленной бомбардировке города и порта; казалось, снаряды летали еще с большим свистом и злостью, ломая и ниспровергая все на своем пути; один из них попал в пожарище и разорвался, подняв саженей на 30 вверх куски обгоревшего дерева и камней.
Наступило 20 число; все ожидали еще более жестокой бом­бардировки, но несчастье пришло к нам с другой стороны. По соседству с моей квартирой было здание минной роты, в мастерской которой приготовлялись взрывчатые вещества и находилась масса мин, динамита и пироксилина. Около 10 часов утра раз­дался страшный оглушительный взрыв, от которого с треском разлетелись стекла в моей и соседних квартирах и задрожали каменные здания. Предположив взрыв какого-либо из наших фортов, я моментально выскочил из квартиры, по увидев здание минной роты в пламени, сейчас же догадался о несчастья.
Вскоре после этого раздался второй еще более страшный взрыв, а потом последовали третий и четвертый. Оказалось, что благодаря неосторожности, произошел первоначально разрыв мины, а затем последовательно взрывался динамит и пироксилин; по­гибло около 30 человек. К счастью, японцы молчали и видимо любовались этой интересной картиной взрывов. Вечером того же -257- дня они более сдержанно бомбардировали старый и новый город, что дало повод предполагать подготовку штурма или бомбарди­ровку города 21 числа, в день Восшествия на Престол Государя Императора.
К ночи все утихло, но и сами японцы в эту же ночь не уберегли себя от несчастья. В последнее время они усиленно тралили в бухте Тахе наши, но больше свои собственные мины, разбросанные ими в разных местах, для какой цели выходил всегда японский 4 трубный миноносец-истребитель в сопровождении 2 номерных миноносцев; этот истребитель случайно наскочил на мину и моментально пошел ко дну. Что он погиб от собственной оплошности, а не был взорван брошенной миной с парового катера, броненосца «Ретвизана» под командой мичм. Дмитриева, как о том сообщалось в «Новом Крае» на другой день, я проверил опросом многих лиц; действительно, этот катер выходил тогда с охотниками в экскурсию, но до цели не дошел.
Ночь на 21 число и утро прошли спокойно, что немало удивило каждого из нас; но около 10  – 11 часов дня, по соседству с моей квартирой, у подошвы Перепелки раздался страшный оглушительный взрыв, от которого каменное здание, где я жил, буквально зашаталось. Взрыв этот произошел от залпом брошенных японцами и разорвавшихся снарядов большого калибра. Несмотря на то, что квартира моя находилась от места разрыва не ближе 300 саженей, осколки полетели на крышу здания и во двор. Все снаряды попали в частные склады, где хранилось около 1500 п. оливкового масла, и немедленно же вспыхнул грандиознейший пожар, еще небывалый до этого времени; пламя поднималось к небу на высоту не менее 15-20 саженей, прорезывая громадный густой столб черного дыма, начинавшего расстилаться по всему городу и вскорости окутавшего его густой мглой. Жутко было глядеть на этот пожар, предоставленный самому себе, при невозмутимой тишине в городе; нигде ни одной души на этой улице и только изредка в боковых видны были -258- пробегавшие китайцы или солдаты, спешившие на позицию. Произведя пожар, японцы начали обстреливать город и порть, разбра­сывая снаряды в беспорядке по различным частям города. Продолжалась бомбардировка не менее 2 часов; пожар с одинаковой силой пожирал имущество до вечера, но дымился еще и 22 октября.
Таким салютом японцы приветствовали день рождения Микадо и день Восшествия на Престол Нашего Государя.
Итак, и на сей раз японцам не удалось порадовать Ми­кадо взятием Артура; дух же нашего гарнизона значительно возрос.
Выдержали наши чудо-богатыри. Они выросли, окрепли и за­калились в этой гигантской, героической борьбе; в каждом из нас жила теперь полная надежда, что Артур устоит, не будет взят японцами, а если и возьмут его, то только мертвый город, в котором ни одного живого защитника уже не останется; каждый падет, верный своему долгу и присяге.
Да и как не устоять Артуру, когда среди его гарнизона явилась героиней даже женщина, вторая Дурова, к сожалению, убитая 3 октября; это – Харитон (Харитина) Короткевич, дочь крестьянина Евстафия Верхозина Тобольской губернии Купанского уезда Сычевской волости дер. Пастеревой.
История этой героини, как это было сообщено в газету «Новый Край», такова. Выйдя замуж за буфетчика Кит. Вост. жел. дор. на ст. Барым Якова Короткевича, она оказалась отлич­ной хозяйкой и вела очень хорошо торговое дело мужа; когда же последний, как запасный, был призван на службу и зачислен в 13-й Восточно-Сибирский стрелковый полк, расположенный в Нангалине, то, после некоторого раздумья, и Харитина решила приехать на помощь к своему мужу. Так как из женщин никого на Квантун не пропускали, то Харитина отрезала свою косу, остригла волосы, переоделась в платье железнодорожного служащего и явилась к мужу в Талиенван, где снова переоде­лась в женское платье. К этому времени японцы уже высадились -259- в Бидзыво и началось их движение к Кинчжоу, куда выступил и 13-й полк.
Не желая оставлять мужа, она также двинулась с полком, переодевшись в солдатскую форму с разрешения полкового на­чальства и получив ружье с патронами, которым она быстро и ловко научилась владеть; называлась она стрелком 7-й роты Харитон Короткевич. Вскоре ей пришлось участвовать в сражении 3 и 13 мая, потом на Зеленых горах и Куинсане; несла она службу наравне со всеми солдатами и бывала в заставах и секретах. На Угловой горе муж ее был ранен 6 ав­густа и отправлен в госпиталь, куда и она последовала за ним, ухаживая за больными, как сиделка. Но боевая жизнь вновь потянула ее к себе и она ушла с ротой на Высокую гору, где помогала убирать раненых. Солдаты очень любили ее за ее тихий хороший характер и мелкие услуги, которые она оказывала им в виде стирки белья, починки платья; часто она дарила им гостинцы, которые всегда приносила из города. Впоследствии Командующей 2-м батальоном капитан Гусаковский взял ее к себе посыльным; с ним она была в деле 7 сентября на Водопроводном редуте, а когда он перешел на Китайскую стенку, то и она по­следовала за ним, где и была убита 3 октября при разрыве 11" бомбы, почти накануне своих именин, которые она собиралась торжественно отпраздновать.
Но и для нас настал истинный праздник, который мы испытали, прочитав телеграмму Государя от 14 августа на имя Командующего Маньчжурской Армией, объявленную в приказе по крепости 24 октября за №69. Я привожу ее дословно, как исторический памятник, объединяющий чувства Государя с Армией: «Сегодня, во время совершения Таинства Св. Крещения Наследника Цесаревича и Великого Князя Алексея Николаевича, Ее Величе­ство и Я, в душевном помышлении о Наших доблестных войсках и моряках на Дальнем Востоке, в сердце молитвенно призывали их быть восприемниками Новокрещаемого Цесаревича. Да сохранится у него на всю жизнь особая духовная связь со -260- всеми теми дорогими для Нас и для всей Росши, от высших начальников до солдата и матроса, которые свою горячую любовь к Родине и Государю выразили самоотверженным подвигом, полным лишений, страданий и смертельных опасностей». «николай».
Эта телеграмма, столь трогательная, столь душевная, сливающая воедино Царя с Его народом, произвела грандиозное впечатление на гарнизон. Да будет она заветом для потомства!
Непреодолимая тоска, вследствие неполучения сведений о семье уже 5-й месяц, не покидала меня, да и работа утомляла ужасно, почему являлась просто-таки настоятельная необходимость развлечься, поделиться мыслями, узнать что-либо новое. Таким для меня лицом был наш Комендант, в которого я верил как в Бога и которому предсказывал постоянно победу над врагом и только победу. Действительно, только он своими разумными, умелыми распоряжениями, при содействии своего славного сподвижника ген. Кондратенко, держал и мог держать защиту крепости до смерти последнего защитника; только он, благодаря своей находчивости и разумной экономии в резервах и его распределении по позициям, противопоставлял неприятелю достаточную силу днем и ночью на каждом пункте. В беседе с ним как-то незаметно летело время и часто приходилось засиживаться у него далеко заполночь. 24 октября, около 6 часов вечера, я и отправился к нему разбить свою грусть. По обыкновению, я застал генерала в его неизменной тужурке за письменным столом, окруженного бумагами, картами, донесениями, телеграммами. Видимо, он чрезвычайно обрадовался моему приходу, т. к. очень радушно привет­ствовала и как бы с упреком, что давно уже навещал его. Правда, я не был у него около трех недель, благодаря сильно одолевшей меня модной болезни – дизентерии, от которой и в момент прихода не успел еще оправиться. Так как работы были покончены и стол был уже накрыть для обеда, то он лю­безно пригласил меня совместно с ним разделить комендантский обед. Я с радостью принял это предложение, т. к., признаюсь чистосердечно, за время болезни, сидя на одном бульоне, сильно -261- отощал и проголодался, да и утолить голод почти нечем было. Хотя мне и отпускали ежедневно, как генералу, три фунта ба­ранины, (но все-таки не конины, которой я не мог есть по состоянию своего желудка), но это буквально были одни только кости отощавшего животного, от которых повар собирал мяса едва на одну котлетку, да и та выходила в виде сухаря, приготовленная на отвратительном бобовом масле за недостатком коровьего. Поэтому, комендантский обед манил и разжигал аппетит, и, действительно, я не ошибся: обед, несмотря на истощение запасов, был близок к хорошему мирному времени. Прежде всего на закуску были приготовлены консервированные грибки на самом свежем по тому времени сливочном масле, которого и за золото в то время нельзя было достать в Артуре; затем суп с консервированной зеленью и баранье мясо с чесноком были также приготовлены чрезвычайно вкусно; все это заключи­лось аппетитным кофе со сливками, чудным красным вином и выдержанным 20-ти летним коньяком, который можно было пить как вино{3}. Я ел с большим аппетитом; но, несмотря на это, К.Н. подкладывал мне кусочек за кусочком, подливая в рюмки вина, похваливая баранину и уменье повара пригото­вить так вкусно мясо совершенно истощенного животного. – «Но он и должен уметь вкусно приготовить, чтобы оправдались произведенные мною расходы на него», сказал К.Н.: «ведь я вывез его из Варшавы и один провоз его сюда обошелся мне до 400 рублей. Он был помощником главного повара в Москве на Николаевском вокзале, и как москвич, должен из ничего приготовить вкусное блюдо», сказал он, смеясь. – «Недостаток его заключается в том, что он самый простой обед вгоняет в сумму 10-15 рублей, при самой большой его стоимости в 1-2 рубля». Мы невольно вспомнили при этом дорогую нам Россию и сердце ее Москву, где так вкусно и аппетитно можно -262- поесть, но где нравы поваров и поваренков давно уже были ис­порчены исторически выработанной привычкой обирать своих господ и ценить знатность их по тем шальным деньгам, которые бросались зря.
Перейдя на тему о злобе дня, К.Н. ничего определенного не мог сказать о действиях ген. Куропаткина, от которого уже почти два месяца не получал известий. Хотя в Артур и при­летели из Ляояна четыре почтовых голубя, но без телеграмм, что всех крайне удивило; приписывали это обстоятельство или небрежности заделки телеграмм, которые были ими утеряны во время полета, или – что голуби сами удрали из голубятни.
Настоящее положение К.Н. рисовал в благоприятном смы­сле, т. к. провизии, собственно муки, должно было хватить до 1-го января, но мяса, овощей, консервов хватало только на две – три недели. Более всего его беспокоило сильное истощение солдатского организма вследствие плохого питания, результатом чего было развитие болезней – дизентерии, разных видов поносов, цинги и тифа, а также малый процент выздоравливающих раненых, организм которых требовал усиленного питания, при котором они быстро поправились бы и возвратились в строй.
Отсутствие распорядительности в заготовлении гуртов скота он безусловно ставил в вину ген. Стесселю, который, по его словам, подарил весь скот японцам, отсрочив реквизицию его до 15 мая. Не менее беспокоила его также и громадная потеря в офицерах, которых до конца октября выбыло из строя более 300 человек, в том числе убитыми более 100. Наибольший – процент офицеров относился к артиллерии, которая большую половину осады выносила на своих плечах. О составе пехоты К.Н. был невысокого мнения, приписывая это молодому составу 7-й Вост.-Сиб. стр. дивизии, сформированной только накануне войны; с другой стороны, массе запасных, которые не так смело и энергично шли в бой и часто поворачивали назад при действии пулеметов. При этом удивлению его не было границ, что 3-я Вост.-Сиб. стр. бригада (ныне дивизия), давно расквартированная в Артуре -263- и прекрасно, знакомая с местностью, была взята в Маньчжурию на Ялу, а сюда введена новая 7-я, совершенно незнакомая с ней. Эту ошибку он тоже всецело относил на счет ген. Стесселя.
При этом К.Н. рассказал мне о трагическом случае с ним, едва не окончившемся для него печально. Узнав о циркулировавших между солдатами на форту II слухах, что ведомые японцами под этот форт мины имеют целью, путем закладки в них около 300 пудов пироксилина, взорвать этот форт, он счел своим долгом явиться туда немедленно и ободрить защитников; вместе с тем ему необходимо было лично проверить и наши работы, которые состояли в рытье контрмин, чтобы предупредить взрыв со стороны неприятеля; все сво­дилось к тому, кто скорее выполнит эту работу.
В начале октября, прибыв на форт, он был встречен начальником участка ген. Горбатовским и комендантом, форта ген. Резниковым (так в тексте – ген. Резниковым – ДН). Ген. Горбатовский предупредил его, что у него на форту птички поют бессменно. Поздоровавшись с людьми и ободрив их ласковым словом и шутками, К.Н. начал выслушивать тут же доклад по защите форта и производству работ. Так как пули продолжали сыпаться в более сильной степени (очевидно, японцы по приветствию узнали о прибыли высшего начальника), то один из унтер-офицеров доложил, что безо­паснее стать за камнем, на который он и указал. Расположившись на указанном месте К.Н. однако почему-то нашел его для себя весьма неудобным, почему встал и вышел на более открытое место; только что успел он это сделать, как неожиданно разорвалась шрапнель на том месте, где пред тем он находился и несколько осколков ее упало почти у ног его. Чув­ствуя себя небезопасным и здесь, он спустился в ров, проделанный для сообщения по форту в виде закрытой галереи, но не успел он пройти и 10-ти шагов, как в это время с страшным шумом и треском около него ударил в стенку рва снаряд 11" мортиры, который разорвался сзади его шагах в двух, отбросив его силой разрыва дальше в глубь рва и привалив -264- камнями и землей. В это время раздался крик «убит!». Все бросились к нему, но крик этот относился к солдату, следовавшему за ним в трех шагах сзади, которому отнесло голову.
Только Промысел Божий спас этого единственно могучего защитника крепости, для чести армии и счастия России. Все знали, что защита крепости только и держится умелой рукой К.Н., единственно понимавшего крепостную войну и ловко парировавшего все хитрости и подвохи ехидного противника.
С целью убедиться, насколько ходы наши подошли близко к неприятельским и не пора ли произвести взрыв, – К.Н. решается лично проползти в прорытой контрмине и выслушать стуки неприятеля. Спустившись в колодец, он пополз подзем­ной галереей и, достигши конца ее, приложил ухо к скале, прислушиваясь к раздававшимся стукам; последние указывали близость японцев и своевременность взрыва, чтобы разрушить всю их работу.
Дабы вполне обрисовать ту опасность, которой подвергался в тот момент К.Н., я должен оговориться. Мины и контрмины ведутся под углом с двух сторон; с целью же обмануть противника, в одной из галерей производятся стуки, а в другой происходит, забивка заряда, который через 1-2 минуты может быть взорван. Такое именно положение могло быть и в то время, когда К.Н. прислушивался к японским стукам; ежесекундно мог быть произведен, взрыв и генерал был бы погребен в контрмине.
Выйдя благополучно из галерей и признавая момент взрыва назревшим, К.Н. приказал произвести забивку заряда, после чего, спустя два дня, явился на форт и лично соединил электрические провода. Произошел страшный оглушительный подземный взрыв и из неприятельских колодцев и выходных галерей полетели доски, бревна, камни, тела японцев, дым и пыль. Эта катастрофа произвела на японцев удручающее впечатление и их тяжелая продолжительная работа окончилась безрезультатно и печально -265- . Впоследствии я видел фотографический снимок этого трагического момента.
Долго я засиделся тогда у К.Н. Прощаясь со мною, он предложил мне утром следующего дня поехать с ним верхом на форты и укрепления, интересуясь в то же время осмотреть и мои владения – перевязочные пункты, которых он вместе со мною еще не посещал. Я с удовольствием согласился; благо погода стояла тогда совершенно летняя, напоминавшая наши родные августовские теплые дни.
 

Примечание
 

{1} Назвались они – один Марселом Сметом, а другой Эдвином Эмерсоном, корреспондентами газеты «Matin» и «Chicago News». В I изд. ошибочно было указано, что они б. арестованы Комендантом и 7 дней были выдержаны на гауптвахте.
{2} Кап. Вельяминов состоял казенным защитником при суде. Изъявив желание, как бывший крепостной артиллерист, принять участие в военных действиях, он б. назначен командиром Саперной батареи, где в одну ночь восстановил подбитые орудия и на другой день встретил таким убийственным огнем японские колонны, что они разбежались вследствие этой неожиданности. За это Вел. и был награжден орденом Георгия.
{3} Здесь замечу кстати, что в Артуре был большой запас самых лучших вин, коньяку, шампанского, ликеров и водки. Все это ценилось очень дешево и доступно было даже для солдатского кармана.

2004-2025 ©РегиментЪ.RU