Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Алфавит

Контакты

Ссылки

IV
 

Таким образом, укрепления с суши были редкими и слабыми, почему являлась возможность прорыва неприятеля везде, а в особен­ности в центре позиции (возле форта № 2; Водопроводного и Кумирнского редутов); они были вооружены слабо, почему войска, готовившиеся к постоянным и продолжительным боям, прежде­временно истощали себя на тяжелых работах по исправлению и укреплению их. Этот непосильный труд отметил в своем приказе и ген. Стессель от 30 апреля за № 169: «Я вижу, с каким усердием и трудом вооружаются батареи; теперь полу­чены новые пулеметы в достаточном числе, многим выданы винтовки». В виду обнаружившейся впоследствии важности Высокой горы, нижние чины рылись в ней как кроты даже нака­нуне боя, ища защиты для себя от страшного губительного артиллерийского огня. Эти подземные ходы я посетил сейчас же после боя 9 сентября; они представляли из себя узкие коридоры, где трудно разойтись двоим и нужно было идти пригнувшись. – В виду всего этого, участники защиты, а в особенности люди компетент­ные, были уверены, что если бы японцы, во время неожиданного нападения на Артур 26 января, высадили в то же время десант хотя бы в одну дивизию, то крепость несомненно была бы взята; этому благоприятствовало и то, что наших войск было в Артуре не более бригады. Но этот момента они утеряли и каждый день, а тем более месяц, благодаря нечеловеческим усилиям гарнизона по укреплению позиции, делал эту операцию труднее и труднее.
В виду всего этого Артур не только не имел ни права, ни оснований считаться «твердыней», но далее действительно не носил характера укрепленного лагеря. В своем первоначальном виде Артур положительно безнадежен был в смысле защиты и уязвим в любом его пункте и нельзя было не согла­ситься с приведенным выше мнением ген. Смирнова. Вполне оправ­дывалось на Артуре также замечание и одного из наших популярнейших генералов, что «макаки» начинают войну с «кое-каками». -82-
Только в марте, по прибытии в Артур вновь назначенного Комендантом крепости генерал-лейтенанта Смирнова, человека с высшим специальным образованием, обстоятельно знакомого с нуждами крепости, ее обороной и способом ведения крепостной войны, пробывшего значительное время начальником штаба одной из сильных крепостей на западе России, закипела работа по исправлению хотя самых важных ее недостатков.
Гарнизон Артура состоял из двух дивизий: четвертой, ге­нерала Фока, в составе 13, 14, 15, 16 полков; седьмой, гене­рала Кондратенко, в составе 25, 26, 27, 28 полков; 5 полка второй дивизии; 3, 4, 7 запасных батальонов и морского десанта, а всего немного более 40 тысяч штыков; кроме того, в крепости находилась саперная и минная роты и была образована дружина из мирных граждан, числом около трех тысяч. Четвертая дивизия и 5 полк стояли в передовой боевой лиши, на севере Ляодуна, и были предназначены для встречи врага; седьмая же дивизия стояла на позициях у Артура. В 1903 году я лично слышал крики рьяных оптимистов, в особенности генерала Стесселя, пугавших словами японцев, что Артур может защищать одна бригада; на самом же деле оказалось, что для его защиты недостаточно было и двух дивизий. Мне известно, что один 25 полк был растянут первоначально на расстоянии 15 верст, что, при гористой местности и плохих укреплениях, делало защиту Артура почти невозможной. Впоследствии, с приходом четвертой дивизии, недостаток этот был пополнен на счет резерва.
Таким образом, и со стороны численности гарнизона Артур являлся очень слабым. Ген. Стессель уже после Кинчжоу доносил Командующему Армией, что войск для защиты Артура мало и что долго держаться он не может, за каковое донесете получил большую «нахлобучку» от генерал-адъютанта Куропаткина, о которой я скажу впоследствии.
В наличии описанных выше недостатков крепости многие винили генерала Стесселя (ныне ген .-адъют.), который, состоя -83- с 1901 года комендантом крепости, за все время до начала войны не принял надлежащих мер к снабжению крепости не только войсками, но боевым материалом и провиантом. Насколько обвинение это справедливо, – выяснит история; мне же кажется, что такая забота всецело лежала на Областном штабе, интендантстве и управлениях артиллерийском и инженерном. Если же ген. Стесселя и можно винить, то только в том, что он, как комендант крепости, не замечал ее недостатков, а если замечал, то своевременно не доносил об этом по начальству, последствием чего б. уверенность, что крепость снабжена всем необходимыми Мало того, несмотря на свою почти интимную близость к Наместнику, Стессель мог бы настоять и на более солидном оборудовании крепости. Хотя с условиями обороны последней и с ее потребностями он совершенно не был знаком, был в крепости почти лишним человеком, но недо­статки ее были видны даже неспециалисту военному.
Личность ген. Стесселя, вследствие раздутой рекламы, стала популярной в России с похода в Китай в 1900-1901 г.г., в бытность его тогда командиром 3 Вост .-Сиб. стр. бригады, которую своими действительно выдающимися боевыми подвигами, почему-то и кем-то перенесенными на ген. Стесселя, прославил подполковник Анисимов. Эта же бригада участвовала при взятии ген. Линевичем Пекина, хотя ген. Стессель лично в этом деле не участвовал; за эту же кампанию он был награжден орде­ном Св. Георгия 4 ст.{1}. По окончании кампании, оставаясь командиром бригады, расположенной в Артуре, он в 1901 году был назначен комендантом крепости, в каковых должностях и состоял до начала русско-японской войны. -84-
Ген. Стессель – воспитанник Павловского училища и высшего специального образования не получил. По угловатости своих манер, резкости в выражениях и обращении с другими, он в полном смысле был тип армейского офицера. Ограничившись только курсом военного училища, он мог быть хорошим полковым командиром, но ни в каком случае не полководцем, т.к. с другими родами оружия – артиллерией и кавалерией он совершенно не был знакомь и целесообразно использовать их в бою не умел; будучи также незнаком с современной такти­кой и стратегией, он не мог руководить и общей обороной укрепленного района, положительно не обладая при этом собствен­ной инициативой.
Вполне симпатичными чертами его характера являлись дос­тупность, внимательность к нуждам нижних чинов и быстрые решительный действия в искоренении злоупотреблений по службе. Так, напр., один из врачей С..., игравший значительную роль в крепости, продвинул своего протеже чиновника П...., человека в высшей степени сомнительной репутации, дважды бывшего уже под судом, в смотрители одного из полевых запасных гос­питалей. Ген. Стессель немедленно отрешил его от должности, как не соответствующего ей, за допущенные беспорядки и злоупотребления по хозяйственной части, вскоре же по вступлении в эту должность{2}.
С началом русско-японской войны, ген. Стессель был назначен командиром 3 Сибирского корпуса, оперировавшего на Ялу; взамен же его, как я указал выше, был назначен ген. -85- Смирнов. Ген. Стессель уже собирался выехать из Артура, как неожиданно для всех состоялось назначение его начальником укрепленного района (всего Ляодунского полуострова). Я совер­шенно справедливо говорю неожиданно, т. к. все были поражены назначением, которое не вызывалось действительной необходимостью и не оправдывалось обстоятельствами: на севере Квантуна действовала одна только дивизия ген. Фока, которая вскоре и должна была войти в состав гарнизона крепости; до прибытия же этой дивизии, ген. Стессель из крепости никуда не выезжал. Мало того, такое назначение б. вредно и для самой крепости, т. к. в последней являлись два почти самостоятельных начальника, между которыми могли возникнуть столкновения по самым пустым поводам, а след. отразиться неблагоприятно на общем ходе защиты. Действительно, отношения между ген. Стесселем и Смирновым не замедлили обостриться, поводы к чему, при мелочно-самолюбивом и мстительном характере ген. Стесселя, встречались на каждом шагу. Здесь считаю долгом остановиться на более подробной иллюстрации этих отношений, имевших громадное значение для обороны крепости.
Началом недоразумений послужило следующее обстоятельство. Наместнику Алексееву, по прибыли его в Артур после смерти адм. Макарова, лицами гражд. управления было доложено, что ген. Стессель «вредить, жизни и делам города», внося своим вмешательством в гражданскую часть «много недоразумений». Для устранения на будущее время таких проявлений незаконной власти, адм. Алексеев приказал начальнику своего штаба ген .-лейт. Жилинскому изготовить приказ с указанием, что высшая гражд. власть в крепости и в пределах ее эспланады исключи­тельно принадлежать Коменданту. В свою очередь, с просьбой составить такой приказ, ген. Жилинский обратился непосредственно к Коменданту, т. к. последнему лучше чем кому-либо были известны крепостные положения. Ген. Смирнов охотно исполнил эту просьбу; приказ был изготовлен в штабе крепости и отдан без изменения 14 апреля за № 339. Услужливые клевреты -86- ген. Стесселя, ютившиеся не только при штабах, но и в каждой части войск, не замедлили донести ему о заготовлении этого при­каза при штабе крепости. Ген. Стессель усмотрел в этом происки против него ген. Смирнова и с этого же момента начинается его явное недружелюбие к последнему, проходящее красной нитью за все время осады. Выражалось оно не только в резком обращении с Комендантом, в третировании его личности, в явном нарушении его прав, но даже в противодействии тем полезным мерам, которые предпринимались Комендантом в видах успешной обороны крепости. Это недружелюбие носило характер сис­тематической травли человека, проявлявшейся далее в мелочах, с целью унизить его как начальника и показать над ним свою власть.
В подтверждение сказанного приведу здесь ряд примеров, в виду важности выяснения этих отношений.
16 апреля прибыл из Ляояна арт. капитан для закупки продовольственных припасов в Артуре, где и так их было мало. Узнав, что вывоз их был запрещен Комендантом, как необходимых гарнизону во время осады, этот капитан за разрешением обратился непосредственно к ген. Стесселю, который на записке капитана положил резолюцию: «Разрешаю», направив его с этой запиской прямо в штаб крепости, для распоряжений
о пропуске жел. дор. станцией купленных товаров. Начальник штаба крепости, недоумевая по поводу такого незаконного разрешения, направил капитана к Коменданту; минуя последнего, капитан вновь обратился к ген. Стесселю, но уже с жалобой на Коменданта. В результате очень резкое письмо к последнему со стороны ген. Стесселя.
До отъезда Наместника из Артура, ген. Стессель все-таки несколько сдерживал себя; по отъезде же он мало стеснялся, нарушая, самые необходимый постановления Коменданта. Так, приказом последнего от 14 апреля за №317 (обязательные постановления) всем без изъятия строго предписывалось закрывать огни в окнах и на балконах по направлению к морскому фронту -87- , чтобы неприятельские миноносцы и брандеры но могли по ним ориентироваться. Все неуклонно. подчинились этому требованию за исключением ген. Стесселя. Когда же домашним его было сделано напоминание об этом через жандарма, то ген. Стессель приказал явиться к себе нач. жандарм. ком. князю Микеладзе, пригрозил ему арестом за это напоминание, после чего нарочно продолжал держать в доме огни открытыми. Между тем, дом его стоял на возвышенном месте и далеко был виден в море.
После этого случая начинается систематическое преследование им жандармов, которые во второй половине мая были сняты со всех фортов и укреплений и сосланы на Леотешан, не смотря на то, что они положительно были необходимы на каждом форту, укреплении, в виду установленного японцами шпионства, уследить за которым могли только жандармы. Кроме того, они были не­обходимыми посредниками между рабочими - китайцами и их подрядчиками, бессовестно обсчитывавшими китайцев. По одному из таких эпизодов явились пререкания даже между инженерами и нач. жанд. команды. Одолели конечно инженеры, обратившиеся не­посредственно с жалобой к ген. Стесселю, результатом чего было очень резкое письмо последнего к Коменданту.
Этот прецедент породил с тех пор установившееся очень нежелательное явление, именно: если кто-либо был недоволен распоряжением Коменданта, он всегда находил радушный прием у ген. Стесселя. и всегда мог рассчитывать на его поддержку. Так, некто подполк. Невядомский, назначенный приказом Коменданта 13 мая № 373 председателем комиссии по освиде­тельствованию опротестованных, не желая нести этого труда, обра­тился через других к ген. Стесселю с просьбой отменить этот приказ, что последним и было сделано. Но еще любопытнее история с полицеймейстером Артура Тауцем. Пожелав отли­читься, Тауц обратился с просьбой к Коменданту за разрешением составить отряд партизанов и отправиться на передовые позиции. Комендант отказал, т. к. нач-ку полиции не мало было дела и в городе; с таким отказом согласился и ген. Стессель. -88-
Когда после этого с той же просьбой Тауц обратился к ген. Стесселю, то последний отпустил его помимо Коменданта, не уведомив далее его об этом. Вскоре появилось донесение Тауца об отбитии им 240 быков и захвате пленными 50 японцев; по расследовании оказалось, что он добыл у китайцев бухты Луиза около 60 коров, а на передовых позициях, и то вовсе не Тауцем, было захвачено пленными 4 японца.
Вообще, ген. Стессель не стеснялся отпускать, переводить и назначать подчиненных Коменданту лиц не только без спроса последнего, по далее и без уведомления о его состоявшемся уже распоряжении. Так, при означенных условиях прапорщик Малченко, состоявший при штабе крепости, был прикомандирован к штабу укрепленного района; командир 27 Вост.-Сиб. стр. полка полк. Рейс, после смерти ген. Разнатовского, быль назначен нач. штаба того же района.
Более возмутительный пример представляет история с размещением больных по госпиталям. В видах изоляции больных заразными болезнями (тифом, дизентерией, сифилисом), Комендант решил отвести под них 5-й запасный подвижной госпиталь на Тигровке. Против этого восстал ген. Фок из боязни, что выделяемое под этот госпиталь от его дивизии имущество будет заражено. Ген. Стессель принял сторону Фока и отменил распоряжение Коменданта. После этого заразные помещались по всем госпиталям совместно с больными и ранеными до тех пор, пока ген. Стессель лично не убедился, что они прогрессивно заражаются. Только 10 октября он отдал приказание сосредоточить заразных на Тигровке, которых к этому времени накопи­лось уже до 1200 чел. Многие из них, при перемещении в холодную пору времени, не вынесли этой эвакуации.
Пререкания по возбужденному Комендантом финансовому во­просу переходят уже прямо в издевательство не только над ним, но и над обороной крепости.
После перерыва сообщения крепости с действующей армией, в Рус.-Кит. банке не оказалось денег, почему находившийся в -89- нем «кредит обороны» в 200 т. фактически не мог быть расходуем. Так как в казначействе III Сиб. корпуса, командиром которого состоял ген. Стессель, наличными было 1 мил. 200 т. р., с рабочими же по устройству и исправлению укреплений необходимо было производить расчет почти ежедневно, то Комендант и направил нач. инж. полк. Григоренко к нему с просьбой ссудить крепости временно 50 т. р., взамен которых предлагалось сделать на эту сумму перевод на банк, куда при­тока денег можно было ожидать недели через две. Ген. Стессель решительно отказал в этом не только полк. Григоренко , но и лично обратившемуся к нему Коменданту, без объяснения далее мотивов, прибавив только, что деньги эти принадлежать корпусу и должны быть при нем. На доклад Коменданта, что за неимением денег он через 2-3 дня должен прекратить спешные и необходимые работы на укреплениях и фортах, ген. Стессель ответил, что это «не его дело». Поборов в себе обиду, Комендант немедленно вызвал ген. Кондратенко, которому предложил сейчас же отправиться к ген. Стесселю и во чтобы то ни стало выпросить у него хотя какую-нибудь сумму на текущие потребности по устройству крепости в счет кредита обороны. Ген. Кондратенко удалось выпросить только 15 т., а впоследствии еще несколько тысяч, благодаря чему работы не были прекращены.
Этот пример окончательно убедил ген. Смирнова в невоз­можности лично вести дело с ген. Стесселем, а потому, когда разрешение вопроса совпадало с компетенцией последнего, он посылал к нему ген. Кондратенко, в каких случаях только и мог рассчитывать на успех.
Окончательный разрыв между генералами Стесселем и Смирновым наступил после боя у Кинчжоу.
Со взятием японцами этой позиции, ген. Стессель объявил в приказе, что главное руководство в обороне крепости он принимает на себя, объяснив 18 мая лично ген. Смирнову, что в одном и том же месте не м. б . двух самостоятельных начальников, почему думает расформировать штаб крепости, обратив -90- всех офицеров на позиции, а Коменданта в свое распоряжение. На это ген. Смирнов обидчиво возразил, что на должность Коменданта он Высочайше назначен, что от своих прав не откажется и что отменить высочайшее повеление никто не может кроме Государя; что он, Стессель, в случаях не терпящих отлагательств, может удалить его от должности, но об этом должно быть отдано в приказе. Встретив такой отпор, ген. Стессель не решился привести в исполнение своего плана, заявив тогда же ген. Смирнову, что удалять коменданта от должности он не намерен, что он, ген. Смирнов, останется Комендантом крепости, но распоряжаться в последней будет он, Стессель, а законно это или нет, – всю ответственность берет на себя. Для многих было очевидно, что в таком решении ген. Стесселя единственно играла роль боязнь, чтобы ген. Смирнов не воспользовался один всеми милостями по защите крепости.
19 мая, в виду указанного выше решения ген. Стесселя, Комендант, пригласив к себе ген. Кондратенко и полк. Рейса и передав дословно свой разговор со Стесселем, обратился к ним, как к офицерам генерального штаба, с такими прибли­зительно словами: «Ген. Стессель, совершенно незнакомый с артиллерией и инженерной частью, руководить обороной крепости не может; в виду же неоднократно проявленной им трусости, он не может руководить и войсковыми частями, т. к. будет деморализировать их. Так как он опасается меня, чтобы я не вырвал у него лаврового венка, который он так искусно плетет своими донесениями и рекламой в газетах, то это с его стороны напрасное опасение. Жалобы мои в данном случае мне во вред, ибо ген. Куропаткин покровительствуете ему как своему однокашнику – товарищу и на «ты» с ним; адмирал же Алексеев благоволит как к своему доброму знакомому и верить в его мужество. Мне важно одно – разграничить нашу власть. Не желая заводить дрязг на всю Россию, готов в той или иной мере поступиться некоторыми отделами моей власти, за исключением только чистой обороны крепости». -91-
На это Рейс заявил, что все бывшие до сих пор недоразумения и неприятности происходили из-за дурного влияния на ген. Стесселя разных лиц и что он обещает парализовать это влияние; в свою очередь, ген. Кондратенко просил Коменданта дать ему диспозицию его, для прочтения ген. Стесселю предварительно отдачи ее по войскам, обещая возвратить ее не позлее следующего дня.
Здесь кстати замечу, что после боя у Кинчжоу Комендант изготовил диспозицию о размещении на линии обороны имеющих вступить в крепость войск. Когда 18 мая он явился к ген. Стесселю и хотел его, как своего начальника, ознакомить с этим документом, то ген. Стессель не позволил даже прочесть ее, объявив отдачу последней в приказе не только несвоевре­менной, по далее и опасной, т. к. через китайских шпионов она могла сделаться известной японцам. Странно, что это было сказано после того, как ген. Стессель лично отдал более подробную диспозицию в приказе 16 мая № 272 о размещении войск на горах после катастрофы у Кинчжоу. Очевидно здесь играл роль другой мотив.
На следующий день, 20 мая, ген. Кондратенко возвратил Коменданту его диспозицию с разрешением ген. Стесселя отдать ее по войскам в свое время (?); в приказе же по району 20 мая № 285 было указано на разделение власти между этими двумя начальниками в редакции, предложенной Рейсу.
Казалось, – дела уладились, но это было только на бумаге; фактически же, установившиеся неприятные отношения впоследствии выражались в постоянном вмешательстве со стороны Стесселя в распоряжения Коменданта, иногда в отмене этих распоряжений, в стеснении его пользоваться своими правами, а впоследствии – в захвате всей комендантской власти по крепости, кроме обороны последней, лежавшей на ген. Смирнове, результаты кото­рой ген. Стессель не стеснялся однако присваивать себе. Так, вскоре последовало изъятие ген. Церпицкого из начальствования над левым флангом и назначение его помимо Коменданта инспектором -92- госпиталей; отменены распоряжения Коменданта по передвижению 120 мм пушки на каменном фундаменте для обстреливания неприятельских блиндажей на Куинсане и по уступке здания для городской чайной.
Многое из сказанного были мелочи, которые возможно было устранить; но они-то более всего нервировали человека, лишали его должного спокойствия и хладнокровия, а в особенности когда по несколько раз встречались на день; многое же было и вовсе не мелочи. При этом нужно принять во внимание злобность характера ген. Стесселя, его беззастенчивость в обращении с под­чиненными, необузданность, когда он чувствовал за собою силь­ную поддержку, и полное со стороны его игнорирование законами и правами других лиц. Тут для него не было «удержа»; он подчинял своему влиянию даже сильные характеры и очень честных людей, опасавшихся открыто выступить на защиту права и закона, в виду возможного над ними насилия. В подтверждение моих слов здесь приведу следующий характерный пример из «Стесселевского режима»{3}.
В составе артурского гарнизона находился в 25 Вост.-Сиб. стр. полку некто поручик Карселадзе, переведенный с Кавказа, имевший ордена с боевыми отличиями и весьма мужественный. После повреждения нашего флота японцами 26 января, ген.-адъютант кн. Амилахвари обратился к нему, как к своему хорошему знакомому, сообщить поскорее подробности об этом несчастии. Карселадзе отправил ему еще в феврале телеграмму следующего содержания: «Тифлис, ген.-ад. кн. Амилахвари. Вам, храброму русскому солдату и доблестному начальнику, шлю прав­дивое сказание о здешних Вас интересующих лицах и волнующих делах. Здесь нет людей долга, а есть бездарные выскочки, лишенные творческой плодотворной и предусмотрительной государ­ственной работы и способностей. В этом исключительно надо искать причину захвата неприятелем инициативы, этого важнейшего -93- ошеломляющего фактора на войне. 26 и 27 января создали блестящие страницы истории японского флота. Мне, равно как и всем очевидцам от начала до конца блестящей, рыцарски без страха и упрека, атаки японским флотом нашего флота, поддержанного молодецким артиллерийским огнем наших береговых батарей, решительно непонятно, почему враг окрещен вероломным и коварным. (В) Глазах истинно великих людей японцы заслужили пока полную похвалу и уважение. 26 и 27 января воочию вместе с тем указало великому русскому пароду, кому в эту роковую минуту вручить свою судьбу. Они уже выбраны свыше. Под руководством вновь назначенных полководцев, я крепко верю (в) несокрушимость русского солдата и матроса. Неприятель слава Богу прозевал и не сумел во время воспользоваться всеми выгодами инициативы. Но после грома, перекрестившись широким православным крестом, мы уже не зеваем. Пока одни подготовления. Вскоре произойдет решительное столкновение на суше и море».
Согласно ранее отданному приказанию ген. Стесселя относи­тельно частной корреспонденции, эта телеграмма была задержана начальн. артурской почт.-тел. конторы и доставлена в штаб крепости. Ген. Стессель, находя ее оскорбительной лично для себя и усматривая в ней признаки измены, положил такую резолюцию: «Предать военному суду за измену». Карселадзе был арестован.
Военно-прокурорский надзор, не усматривая, с своей стороны, состава преступления, просил доставить более основательные данные для обвинения в измене и в оскорблении на письме начальника.
В это же время была перехвачена другая телеграмма того же Карселадзе, написанная им по следующему поводу. Ген-лейт. Богданович, в виду знаменитого приказа ген. Стесселя, что Артур – его могила и что гарнизону крепости остается одно – победить или умереть, – напечатал в газетах на его имя адрес-телеграмму, в которой говорится, что он напомнил высокие заветы Суворова, Нахимова, Скобелева. Пор. Карселадзе, прочитав -94- последнюю, послал на имя ген. Богдановича телеграмму такого содержания: «Мы здесь верим, что Ваш просвещенный ум, пылкое патриотическое солдатски доброе и храброе сердце мысленно всегда (с) нами. Но никто из знающих нас здесь не верит и не видит, в особенности теперь, Суворова, Нахимова и Скобе­лева лишь одних достойных предводительствовать великим русским народом (в) сражениях и баталиях, – в том, в ком Вы ошибочно нашли. Русский солдат». Эта телеграмма также б. доставлена ген. Стесселю, который приказал присоединить ее к делу о Карселадзе.
Не получив других данных к обвинению Карселадзе в измене, воен.-прокур. надзор, усматривая в содержании последней телеграммы неуважительное отношение к лицу своего началь­ника, внес в суд обвинительный акт о Карселадзе, по обвинению его только в этом преступлении. За день до судебного заседания по этому делу, мною, как председательствующим в суде, была получена на подсудимого Карселадзе отличная о нем аттестация от бывшего его командира 25-го полка полк. Селинена, георгиевского кавалера, человека безусловно честного и храброго солдата. По ходатайству защитника, эта аттестация была объявлена на судебном следствии, о каковом обстоятельстве клевреты тотчас же донесли ген. Стесселю.
После этого, спустя не более недели, появился приказ ген. Стесселя, в котором объявлялся выговор полк. Селинену за допущенный нм беспорядок на одной из кухонь его полка, где, при посещении им последней, не оказалось раскладки (продуктов), с угрозой лишить его полка при повторении такого беспорядка.
По прочтении этого приказа, у меня не оставалось сомнения, что появление его вызвано данной аттестацией и что начинается травля человека. Мои догадки вскоре подтвердились. Ко мне явился очень взволнованным полк. Селинен, рассказав следующее. Ген. Стессель, пригласив его к себе после отданного им приказа, долго допрашивал его в присутствии ген. Кондратенко, кто именно -95- просил его дать аттестацию Карселадзе и не просил ли об этом ген. Костенко. На его неоднократное категорическое заявление, что эту аттестацию он дал по собственной инициативе, т. к. знал Карселадзе за отличного офицера, даже считал с своей стороны служебным долгом сделать это, и что со стороны ген. Костенко ему далее намека не было сделано о ней, – он, полк. Селинен, после настоятельных советов сознаться во всем с предупреждением, что дело для него может окончиться плохо, – был отпущен. Теперь же он получил от своего нач. дивизии ген. Кондратенко очень странное письмо, по поводу которого и явился просить моего совета, передав при этом мне письмо. Оно было написано на синем листе большого формата почтовой бумаги за подписью ген. Кондратенко приблизительно следующего содержания: «Милостивый Государь Александр Карлович! По приказанию ген. Стесселя уведомляю Вас, что Вы должны немед­ленно подать прошение об отставке; если же этого не сделаете, то будете уволены в административном порядке. Если прошение подадите по своей воле, то будете удовлетворены усиленными прогонными и Вам будет исходатайствовано большое пособие; при этом прошение подайте задним числом».
Прочитав письмо, я невольно стал в тупик в виду такого бесцеремонного и слишком уже откровенного насилия. На лице моего бедного собеседника не исчезали следы страшного душевного страдания. Да оно и понятно: он, георгиевский кавалер, храбрый солдат, командир полка, – подает в отставку в начале же войны!.. Очевидно – трус и негодный человек, кото­рого при подаче такого прошения нельзя было щадить и смело уже «шельмовать» приказами, а тем окончательно подорвать к нему всякое доверие. Взвесив все это, я находил единственный выход из такого ужасного положения – немедленный отъезд в Армию и представление ген. Куропаткину полученного письма с просьбой о немедленном переводе в Маньчжурскую Армию, – в каком смысле и дал совет полк. Селинену. Вскоре он действи­тельно ухал из Артура, но куда и что сделал по означенному -96- письму, – я не знал, забыв впоследствии даже поинтересоваться его судьбой{4}. Вот как страшен был «Стесселевский режим» и сколько было несчастных жертв его произвола и насилия.
Для окончательной обрисовки личности ген. Стесселя, я при­веду здесь несколько характерных его приказов.
.... «4) Во время артиллерийского боя (японцы) держать пехоту далеко и очень укрыто, в штыки не идут, а стараются до возможной степени долго стрелять; так, 5-го числа пешая охотничья команда 13-го В.-Сиб. стр. полка поручика Афанасьева сошлась с тремя ротами японцев; у Афанасьева было 100 человек, сходились на 100 и даже 50 шагов и японцы не бросились в штыки, а надо полагать, что их было не менее 500 человек. Убыло у Афанасьева 31 человек, офицеры целы, по моему стрельба прескверная, если 500 человек, сойдясь уже на 100 шагов, выпустили бы даже по одной пуле и то 500 пуль, да рассказывают, что они нарочно выбивают офицеров, это тоже вздор, этот случаи показывает, что это вздор» (пр. 7 мая № 217).
«Всякий день почти я получаю глупые анонимные письма, большей частью далее неграмотные; письма эти наполнены всякими вздорами (вероятно вздорными) советами; советы эти вызваны трусостью и боязнью за свою шкуру; мне и время то нет читать -97- подобные глупости. Если мне удастся хотя одного подобного пи­саку узнать и точно установить, что писано им, я объявляю, что выселю его вон из Области в Кинчжоу пусть несет свои со­веты японцам. Заявление прямо обращенное ко мне, а не аноним, я всегда выслушиваю, за глупое заявление разумеется прогоню; за аноним же если, повторяю, узнаю, буду поступать как выше указано» (пр. 10 мая № 237).
«На основании постановления Приамурского Военно-Окружного Суда от 28 июля 1903 г. по делу о стрелке 13-го Вост .-Сиб. стр. полка Андрее Пивоварове, был привлечен в качестве свидетеля того же полка Николай Ермолов обвиняемый в проступке, за которое на основании выписки из книги XXII С.В. II . 1859 г. (?) Воинского Устава о наказаниях ст. 101 пун. б. перевожу стрелка 13-го В.-Сиб. стр. полка Николая Ермолова в разряд штрафованных» (пр. 5 мая № 215).
«Сегодня я встретил близь церкви двух офицеров 27-го В.-Сиб. стр. полка с дамой. На даме была офицерская стрелко­вая фуражка. Оказалось, что один из офицеров поручик Эрбен, а дама его жена. Полагаю, что я не должен объяснять всю неуместность ношения военной фуражки с кокардой лицу женского пола, когда закон не дозволяет носить отставным без мундира и запасным вне службы. Командиру полка полковнику Рейс объявляю замечание за то, что в полку имеет место подобное явление, Командующему 7-й Вост.-Сиб. стр. дивизией наложить на указанного офицера взыскание» (пр. 29 апреля № 187).
Каждый из этих приказов редактирован лично ген. Стесселем, каковой работы он никогда никому не поручал.
Сподвижником и главным вдохновителем ген. Стесселя как по вопросам обороны, так и по управлению действиями различных родов оружия и далее флота – был ген. Фок, начальник 4-й Вост.-Сиб. стр. дивизии. Георгиевский кавалер, плохо говоривший по-русски немец, – он до начала войны считался самым сведущим в военном искусстве и самым боевым генералом. Какие именно события из его боевой деятельности послужили -98- основанием к такому установившемуся о нем мнению, – неизвестно, если не считать одержанную им на маневрах победу над ген. Стесселем при атаке крепости П.-Артур; в среде же артурского гарнизона, а в особенности в своей дивизии любовью он не пользовался за свои непримиримые взгляды на русских офицеров, которых открыто называл «трусами» и гордился, что не принадлежит к славянской расе.
Этот генерал чрезвычайно ревниво относился к славе других высшего ранга русских офицеров, стараясь подорвать в глазах высшего начальства доверие к ним, их авторитета и значение. Средством для этого служили главным образом подаваемые им высшему начальнику (ген. Стесселю) «записки» или «заметки», названные впоследствии «подпольной литературой». Эти записки перепечатывались им в нескольких экземплярах на пишущей машине и распространялись в гарнизоне. Содержа­ние их большей частью исчерпывалось инсинуациями по адресу главных деятелей обороны – генералов Кондратенко, Белого, Горбатовского, полк. Григоренко, которые изображались неумелыми и бездарными в смысле обороны крепости.
Во время боя на позиции Кинчжоу, ген. Фок издали видел, что стоявшая совершенно открыто батарея наша № 15 на горном пике подбита орудиями с неприятельских канонерок. Оптический и звуковой эффекты разрыва больших снарядов так сильно подействовал на его воображение, что он положительно убедился в невозможности держаться под действием снарядов флота. Этим только и можно объяснить выбор им после боя чрезвычайно нелепой позиции на горах Юпилазы-Куинсан, в самом широком месте полуострова, длиною в 25 верст, вместо чудной Нангалинской позиции, прикрывавшей г. Дальний и южную часть Квантуна. При выборе означенной позиции, видимо он исключительно руководился возможностью избегать действия огня неприятельских судов, сжимая фланги к центру. Находя, что и наш флот может оказать такое же действие на неприятельскую позицию у Зеленых гор, он, воздействовав в этом смысле на -99- ген. Кондратенко, дал совет ген. Стесселю побудить адм. Витгефта выводить суда эскадры для обстреливания берега со стороны расположения левого фланга неприятеля у этих гор.
С этого времени начинаются самые энергичные пререкания между ген. Стесселем и адм. Витгефтомъ.
Адм. Витгефт, сомневаясь в действительности дальнего огня с моря по невидимым и подвижным целям без корректировки их, весьма неохотно посылал суда, выбирая для этого наименее ценные, в виду опасности движения по внешнему рейду от действия мин, а следов ., и самые слабые по артиллерийскому вооружению. В этих путешествиях подорвались на минах «Баян», «Севастополь» и «Гремящий».
В конце сентября ген. Стессель предъявил свои домогатель­ства к флоту – вывести броненосцы в бухты Тахе и Голубиную и стрелять оттуда по флангам осаждающих из 12" орудий; такое требование его поддерживал и ген. Кондратенко. Напротив, ген. Смирнов энергично протестовал против бесцельности такой стрельбы и напрасной траты снарядов; только его морская рекогносцировка 11 октября на миноносце совместно с ген. Кондратенко убедила последнего в несостоятельности этого требования, после чего ген. Кондратенко повлиял на ген. Стесселя и домогательства его прекратились.
С первых же дней осады ген. Смирнов как непосредст­венно, так и через ген. Кондратенко старался внушить войскам, что форты и укрепления умирают, но не сдаются и что гарнизоны их могут рассчитывать на поддержку, но никогда на вывод из них. Третий штурм (17 октября), во время которого войска проявили замечательную стойкость и энергию, убедил ген. Смирнова, что этот принцип привился войскам. Но вскоре после этого появилась подпольная записка ген. Фока, в которой, по примеру Малахова кургана, он советовал ген. Стесселю за­ложить на фортах мины, для взрыва последних, когда явится необходимость оставить их. Несмотря на энергичный доклад по этому поводу ген. Смирнова, что этим только подорвется нравственный -100- принцип гарнизона и наступит полная деморализация его, а также на доклад полк. Григоренко, что закладка таких мин и очень опасна, т. к. случайное попадание в них снарядов может вызвать несвоевременный взрыв, ген. Стессель настоял на предложении ген. Фока. Только коменданта форта lang=EN-US style='color:black;mso-ansi-language: EN-US'>II поручишь Фролов прямо объявил, что пока он на форту, такой закладки мин не позволить.
В начале октября, когда головы неприят. сап подошли к гласисам укрепления III, фортов II и III, ген. Фок подал записку, в которой успех неприят. работ объяснял неспособностью к действию нашей артиллерии, в особенности берегового фронта, из орудий которого не стреляют по головам этих сап. Несмотря на очевидную невозможность и бесцельность этой стрельбы по столь мелким и закрытым целям как сапы даже малосведущему в артил. деле человеку, – ген. Стес­сель собрал особый совет, на котором остался в сомнении, невзирая на ясный и точный доклад ген. Белого о вздорности этой записки. К сожалению, ген. Стессель и сам отчетливо не представлял себе, чего собственно хотел, для чего собрал совет и что м. б . сделано артил. огнем.
К концу ноября на сев.-вост. фронте неприятель овладел уже наружными рвами фортов II и III и укрепления III, из которых начал вести мины под брустверы этих фортов, с целью разрушить их и устроить в них воронки. В это же время (1 декабря) ген. Фок распространил свою подпольную записку, в которой, обвиняя инженеров в бездействии, предсказывал скорый взрыв форта II , на котором «три сотни защитников его, взлетев на воздух, покроют соседний Куропаткинский люнет своими окровавленными членами». Эта записка произвела потрясающее впечатление на защитников форта и деморализировала их. Ознакомившись с запиской, ген. Стессель, несмотря на доклад ген. Смирнова о положительной вздорности ее, невежестве, непонимании и злой интриге ген. Фока, – все таки поручил рассмотрение записки целой комиссии, что способствовало еще большей -101- огласке ее. Влияние последней сказалось в том, что через три дня (5 дек.), когда последовал на бруствере взрыв горна, – не нашлось охотников венчать воронку, которую неприятель также не мог увенчать, благодаря только нашему молодецки сильному артиллерийскому огню.
После сдачи форта II, между офицерами стали циркулировать слухи, что снарядов нет, а потому не стоит более держаться в крепости. В то же время ген. Фок, посетив Голубиную бухту, объявил защитникам, что от них не требуется упорного сопротивления при защиты их позиций. На сев.-вост. фронте, собрав стрелков одного из полков своей дивизии по поводу подметного письма, начал говорить с ними на тему, кому будет лучше в плену – генералам или нижним чинам. Все это действовало на дух защитников чрезвычайно угнетающе.
Не смотря на постоянное пребывание ген. Горбатовского под огнем неприятеля в продолжение нескольких дней, ген. Фок в своей подпольной записке обрисовал совершенно превратно его действия и назвал «трусом». Записка эта, к большому огорчению гарнизона, получила ход, производилось расследование, выяс­нившее полнейшую вздорность ее ; и была как документ прило­жена к делам штаба дивизии ген. Кондратенко.
Имея за собою сильную поддержку в лице ген. Стесселя, ген. Фок не считал себя обязанным подчиняться Коменданту и исполнять его приказания, хотя непосредственно был подчинен ему и им же назначен начальником общего резерва. После целого ряда августовских сильных штурмов, – ген. Смирнов, зорко следивший на Опасной горе даже за малейшими движениями неприятеля, точно определил подготовление с его стороны штурма на северный и сев.-восточный фронт. В виду этого он 8 ав­густа приказал ген. Фоку, как начальнику резерва, вывести 14-й полк из казарм 10-го полка и подвести к сев .-вост. фронту, поставив его в лощине за Большим Орлиным Гнездом, у питательного погреба. Но ген. Фок, вместо немедленного исполнения этого приказания, прислал ген. Смирнову записку, в которой -102- подробно излагал свои доводы об опасности расположения полка у погреба, куда неприятель посылаешь массу снарядов.
Это была совершенная неправда, т. к. погреб отлично укры­вался местностью; кроме того, он в это время и не обстреливался неприятелем.
Не отвечая на эту странную и неуместную записку, ген. Смирнов вторично категорически приказал немедленно же двинуть весь 14-й полк к погребу, а через полчаса сам лично поехал в город проверить исполнение этого приказания. Оказа­лось, что полк выстраивался на площади, но ген. Фока там не было и в назначенное место с полком он не прибыл, про­должая оставаться в своей квартире. Впоследствии, при непрерывных штурмах, ген. Смирнов не мог доискаться одного батальона 14-го полка и не мог понять, где на позиции он мог затеряться. После долгих розысков оказалось, что этот батальон продолжал оставаться в казармах и несомненно с ве­дома ген. Фока, жившего там же. Это и послужило для ген. Смирнова поводом к устранению ген. Фока от командования общим резервом, после чего он оставался не у дел с августа по 3 декабря, окончательно пристроившись к ген. Стесселю и весь отдавшись подпольной литературе.
Находясь не у дел, но желая все-таки пристроиться к делу обороны, ген. Фок подал мысль ген. Стесселю образовать артиллерийский резерв, взяв для этого пушки с атакованных фортов и поставив их на площади в городе; предполагалось снять и скорострельные пушки, стоявшие на 2-й артил. линии (с Митрофаниевской горы) и имевшие специальное назначение отбивать штурмы на форты и Китайскую стенку. Узнав об этом, ген. Смирнов немедленно вызвал к себе ген. Кондратенко и предложил ему во чтобы то ни стало отклонить ген. Стесселя от этого проекта, в особенности же от снятия пушек с Митрофаниевской горы. Ген. Кондратенко видимо отчасти воздействовал, т. к. с означенной горы пушки не были сняты, но все-таки артил. резерв из нескольких скорострельных пушек появился на городской -103- площади, снятых по счастью только с западного фронта, но не с атакованных фортов. Этот резерв ровно никакого значения не имел.
Для более яркой обрисовки личности ген. Фока, приведу здесь приказ его по 4-й дивизии, фигурировавший на суде по делу о сдаче горы Куинсан, с целью познакомить специалистов военного искусства и русскую публику с теорией генерала, считавшегося одним из «выдающихся» в составе артурского гарнизона.
«Приказ по 4-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии №52. 28 апреля 1904 г. ст. Нангалин».
«Вчера на ученьи против предположенного противника на местности к ю .-з. от д. Саншилипу я присутствовал при развертывании правой колонны. Головной батальон продолжал идти в походном порядке и двигался совершенно открыто, несмотря на то, что был всего в трех верстах от высот, на которых предполагался противник. На мой вопрос, почему батальон не перешел в боевой порядок, когда даже по наставлению должен был сделать это в 4 – 6 верстах, мне было отвечено, что не получил приказания. – Упаси нас Более от таких начальников, которые ждут в бою приказаний. В бою таковых никто не отдает .... это надо каждому зарубить себе на носу. Это предусмотрено, почему и издано наставление для действия отрядов из всех родов оружия, где указано, как действовать без приказания начальника. В бою дорога каждая минута, пропущенная минута окупается жертвами.
Раз голова колонны подошла на 4-6 вер. к пункту, который предполагается занять, ей нет дела до того, обнаружен или не обнаружен на нем противник; она должна не задерживаясь ни на минуту, выстраивать боевой порядок (о чем донести начальнику команды) и безостановочно продолжать наступление, стараясь продвинуться безнаказанно возможно больше вперед. Ждать здесь некогда, – артиллерия противника внезапно откроет огонь, который может заставить разбежаться головную часть, чего надо особенно опасаться. Ротный, батальонный командиры должны -104- одним взглядом охватить оба фланга противника, определить се­редину и на нее наступать. По мере наступления неприятельская позиция развертывается; ротный командир непрерывно следить за ее флангами и продолжает направлять роту на центр.
Рота первоначально рассыпает не более двух взводов; то же самое делает и батальон и весь боевой порядок. Ожидать каких либо особых приказаний не стать и думать. Останавливать­ся можно лишь в исключительных случаях для полезного действия огнем.
Если остановка произошла по приказанию старшего начальника, то по миновании необходимости в ней продолжать наступление, отнюдь не ожидая на то особого приказания: начальник может быть убит.
Пройдя на 1400-1000 шагов, рота останавливается и дает о том знать, чтобы начальник отряда имел возможность поднять резерв.
Командир роты, высылаемой в боевую часть, должен вести, если не получит особых указаний, туда, куда признает более нужным, а не придерживаться нумерации, как это случилось вчера, когда 10 рота хотела рассыпаться непременно левее 9-й.
Прошу ротных и батальонных командиров при первом выстреле поднять голову, открыть глаза и заткнуть уши. Поверьте мне, что уши в бою почти бесполезны, глаза – все. К сожалению, у нас думают иначе. Самый почтенный, даже 22-х летней службы, капитан при первом маневренном движении начинает играть ушами, как заяц, чтобы услышать что-либо от начальства. Но оно немо, ибо само занято тем же.
Вчера 12 и 11 роты шли с батареей и, когда последняя выехала на позицию, расположились уступом за левым ее флангом в овраге, вытянувшись вдоль него. Цепи были далеко, и командиры рот потеряли их из виду. Когда подтянулся общий резерв, эти роты продолжали наступление, причем пошли не по -105- направлению к противнику, а на противоположный берег оврага, как стояли, и неминуемо наткнулись бы на соседнюю колонну. Я послал офицера указать направление, о котором ротные командиры сами не поинтересовались.
Ротные командиры скажут, что им никто не указал куда идти, хотя сам начальник дивизии все время тут ругался. Это только подтверждает, что надо рассчитывать не на начальство, а на собственные глаза. В данном случае, стоишь – подойди к ней и погляди куда она направлена, и пусть она послужить тебе компасом. Сейчас же укажи тут предмет всем, до последнего рядового и тогда прячь роту, куда хочешь, – рота и без тебя выйдет. Я заметил что ненадежный ротный командир ничего солдатам не сообщает, потому что и сам не отдает себе отче­та в том, что намерен делать.
Во время боя не увлекаться пустяками, держать свою линию, выбрав для направления отдаленную гору. Вчера мы видели, что не только роты, но и батальоны вздваивались.
Командиры рот, батальонов и полковых резервов, не назначенных для лобовой атаки, ищут флангов, и сами тянутся к одному из них с тем, чтобы атаковать противника одновременно с фронта и фланга. Рота, охватывающая фланг, не должна бояться оторваться на 1000 шагов.
При нынешнем орудии в европейских армиях рекомен­дуется выставлять сильные батареи против фронта, пехота же рас­пределяется так, чтобы на фронте было до одной трети ее: остальные ²/₃ атакуют фланг.
Кто-то весьма удачно назвал сражения новейшего времени «сражением капитанов». Современный бой ведется исключительно ротными и самое большое батальонными командирами. В их руках ключ победы. Наша роль, роль старших начальников, в смысле ближайшего руководительства самая ограниченная. Мы проявляем нашу волю лишь в диспозиции для боя и регулируем ход его распределением сил резерва по боевой линии. Только в решительные моменты имеем мы право явиться среди наших -106- войск, не для распоряжений а просто для того, чтобы по­казать, как надо умирать по присяге.
Нигде, может быть, не оправдывается так, как в бою, пословица «что посеешь, то пожнешь».
Мы думаем, что победа – от наших великих дум; но мы забываем, – что великую думу могут выполнить только великие души. Но за последние 25 лет исполнителей наших дум мы держали в черном теле... чтобы они не зазна­лись? В мое время я учился тогдашнему строю в поле на палках, по тактике, тогда еще вольной, без шагов, на, тогда еще вольных тактических занятиях и обижался, когда кому-нибудь из моих товарищей давали корпус, а мне дивизию. Тогда среди молодежи свято хранился завет Суворова: «плохой солдат, который не надеется быть генералом».
Этот завет и я хранил долго, до майорского чина, пере­скочить которого не мог, и тогда убедился, что настали другие времена, что в строю нет спасения. Новое время – новые птицы, новые птицы – новые песни. Я был свидетелем, как младший, уже послуживший офицер, представляя свою задачу присланному для поверки этого рода занятий штаб-офицеру, говорил: «Я и до ротного командира когда еще дослужусь, а мне дают батальон». – «Совершенно с Вами согласен, но что делать – это требование начальника дивизии». И офицер видимо остался доволен, что его хамская приниженность нашла ценителя. Это конечно не офицер, а ундерак в офицерском мундире. С такими офицерами Измаила не возьмешь.
Господа! этот офицер далеко не образчик нашего корпуса офицеров, – это ласточка отдаленного будущего, при условии, что этой тактической мрази дадут окутывать нашу армию еще лет пять – десять, а может и сто. Не говоря о наших чудных поручиках, среди нас находятся известные нам капитаны, пред мужеством и характером которых мы преклоняемся. Мразь не окутала их души. И этого надо было ожидать. Мы русские, как говорил Суворов, мы славяне, как говорил Святослав! И я верю, что слово «русский» не пустой звук. Дух Новгородских ушкуйников и их потомков, славных вольных казаков, не угас в нас. Казак не ждет приказания, его ждет только холоп; Суворов, сам великий Суворов, каждому слову которого нет цены, не только не считал обязательным при всякой обста­новке исполнять его приказания, но даже требовал, чтобы их при известных обстоятельствах не исполняли, но добавляя «под ответом». А царица богатырей, Матушка Екатерина, сказала: «победителя не судят», т. е. удилось – спасибо, и не удалось – подставляй лоб под пулю.
Вот этим высоким правом должен гордиться русский офицер и беречь её как зеницу ока.
Может ли после этого офицер бездействовать, ссылаясь на неполучение приказания, когда ему предоставлено право даже не исполнять такового, право, которого лишен нижний чин. В бою пуля и граната – лучшие директивы».
 

Что должно было произойти в голове несчастного капитана, по прочтении этого приказа пред боем? Какие мысли и чувства он должен был породить? Этот приказ открывает теперь мне секрет наших бедствий, поражений, неверных планов и ошибок в японскую кампанию, так как высшие начальники действительно были «немы» и закрывали не только уши, но и глаза на действия наших войск, разбегаясь по укромным уголкам и блиндажам. Прав ли был Фок, отдавая такой приказ и выражая в нем такие мысли? Надеюсь услышать авторитетную оценку специалистов по этому делу.
 

Примечание
 

{1} Приказом 8 июля 1900 г. (Рус.Инв. 1900 г. № 149) ген. Стессель награжден орденом Георгия за выручку из опасного положения подп. Анисимова, а также за высокое мужество и отличную распорядительность при взятии 14 июня укреплений арсенала около Тзянь-Цзиня, где взято большое количество боевых припасов и нисколько орудий. В 1 изд. ошибочно указано, что этот орден получен им за взятие Пекина.
{2} Здесь считаю долгом привести следующий отрывок из письма ко мне свящ. Рожд., состоявшего при означенном госпитале: «Вы приписываете ген. Стесселю решительность в искоренении злоупотреблений по службе и, как пример проявления таковой, припоминаете случай с П... На этот раз проявил необычную для него решительность наш гл. врач М.В. Бенедиктов, человек вообще мягкий. Это он своей властью уволил П..., а генералу Стесселю остава­лось санкционировать это решение, что он и сделал. Да иначе и поступить он не мог, т. к. он, во-1-х, дискредитировал бы власть гл. врача, а во-2-х, оставил бы безнаказанными вопиющие поступки П...»
{3} Взят из военно-судного дела.
{4} В последнее время узнав, что полк. Селинен состоит ком. 36 п. Орловского полка и мой близкий сосед, я поинтересовался историей с письмом и написал ему, прося подробно уведомить меня об этом. На мою просьбу я получил от него письмо с датой 26 октября 1906 г., выдержки из которого привожу: «... еще более сожалею о том, что не могу исполнить Вашей просьбы. Дело в том, что просимое Вами письмо я приложил к прошению на имя бывшего Военного Министра Сахарова. Прошение это было подано еще в ионе 1904 г. и осталось без внимания. Вероятно потому, что имя генерала Стесселя в то время было очень грозно. А связываться с таким господином не под силу и Министру. Когда я, не убоявшись этого героя, сказал Сахарову, что Стессель Артур сдаст (в чем был глубоко уверен), то Сахаров чуть не проглотил меня; но опомнился и в наказание за такую ересь вместо полка дал должность уездн. в. начальника. Через это дело, кроме нравственной обиды, я потерял все. Все мои товарищи давно генералы, а меня, несмотря на представления, производить не желают». Письмо это меня очень обрадовало, т. к. из него я узнал, что этого честного человека, георгиевского кавалера, не соблазнили обещанные материальные блага и выгоды; он предпочел скромную должность уездн. воинск. начальника..., сохранив за собою имя честного солдата.

V
 

Генерал-лейтенант К.Н. Смирнов окончил курс Михайловского артиллерийского училища, а потом Академии артил. и генер. штаба. Продолжая службу в Варшавском военном Округе, он, по особому выбору Коменданта Варшавской крепости генерала Паренсона, б. назначен начальником штаба этой крепости. В -108- 1900 г., как выдающийся, он был назначен командиром 2-й стр. бригады, которую должен был мобилизовать и отправиться с ней в Китай. Исполнив мобилизацию блестяще, он уехал с бригадой в Одессу, но оттуда б. возвращен обратно, по слу­чаю окончания русско-китайской кампании, заключившейся вступлением наших войск в Пекин.
Продолжая командовать бригадой до начала русско-японской войны, он также по особому выбору, как прекрасно ознаком­ленный с техникой обороны крепости, Высочайшим приказом 2 февраля был назначен Комедиантом крепости П.-Артур.
По телеграмме Военного Министра – «Надо выехать немед­ленно, не заезжая в Петербург», К.Н., сознавая важность высочайше возложенных на него великих обязанностей и свою от­ветственность пред Волею Государя и Отечеством, отказавшись от прощальных раутов, обедов, приема депутаций и встреч на вокзалах, выехал из Ченстохова 9 февраля и прибыл в Артур 4 марта.
С первых же дней своего пребывания в крепости он понял и оценил невозможность защищать ее при таких условиях, почему энергично принялся за работу.
Еще до войны, в декабре 1903 года, начальник 7-й В. Сиб. стр. дивизии ген. Кондратенко представил по начальству до­кладную записку, в которой указывались недостатки в расположении и устройстве укреплений и необходимости исправления их. Но эта записка была оставлена без движения и к приезду ген. Смирнова крепость пребывала в прежнем девственном виде.
Что же собственно сделал ген. Смирнов? В чем состояла его заслуга в смысле приведения крепости в боевую готовность и геройской обороны ее?
Указав выше на вынесенную ген. Смирновым страшную борьбу по поводу принятия мер обороны, я, не желая быть голословным, считаю необходимым подробнее остановиться на его действительно важной и полезной деятельности. Последняя выра­зилась в подготовки крепости по его личной инициативе к -109- боевой работе и в создании лично им же плана обороны, выполненного при добросовестной помощи его ближайших сотрудников генералов Кондратенко, Белого и полк. Григоренко. Все это в совокупности и создало одну из самых блестящих страниц великой осады крепости.
При каких условиях, в смысле плана обороны, принял ген. Смирнов крепость, видно из следующего: на вопрос его ген. Разнатовскому, состоявшему нач . штаба крепости при ген. Стесселе, какой план обороны у последнего, – этот генерал не мог дать ему определенного ответа. По этому вопросу ген. Смирнов ничего не добился и от ген. Стесселя.
В виду этого, дорожа каждой минутой, с первых же дней ген. Смирнов вошел в соглашение с адмир. Макаровым относительно совместных действий войск и флота на случай вне­запной высадки неприятеля на Квантуне. Соглашение это состоя­ло в том, что к пункту высадки немедленно же будет переброшено 7 полков, 7 скоростр. батарей и вся полевая артиллерия, а адмирал Макаров выведет весь свой флот.
Обеспечив крепость в самом важном, на случай внезапного нападения, – ген. Смирнов произвел подробную и обстоятель­ную рекогносцировку крепости и ее укреплений, а также передовых пунктов, причем все его внимание приковала к себе Высокая гора. В это же время, приказом Наместника 14 марта за № 339, ген. Стессель был назначен начальником Квантунского укрепленного района на правах Командира отдельного корпуса, с подчинением ему Коменданта крепости с правами командира неотдельного корпуса. Так как в означенном при­казе указывалось, что такое назначение только временно, то ген. Смирнов считал для себя необходимым ознакомиться и со всем Квантунским районом, почему в 20-х числах марта выехал в Кинчжоу, где пробыл около двух суток. Знако­мясь с этой позицией, он неожиданно натолкнулся на чрезвычайно интересное явление: она оказалась укрепленной не только фронтом на север, но и на юг, по дороге отступления войск -110- к крепости. Ген. Фок, сопровождавший при объезде ген. Смирнова, объяснил, что это сделано по его инициативе и вытекало из более чем странного предположения его – задерживать наступление противника к Ляояну, если он высадит десант в тылу позиции для действия против крепости.
Отнесясь весьма сомнительно к подобному невероятному предположению и находя, что созданные укрепления на южной стороне позиции будут только стеснять маневрирование войск его же дивизии, ген. Смирнов указал Фоку на необходимость обеспечить тыл позиции лучше редутами на Тафашинских высотах и обратить особенное внимание на Нангалинскую позицию; в этом же смысле ген. Смирнов дал надлежащие указания и полк. Третьякову (ныне ген.-майору), коему вверялась защита позиции Кинчжоу.
Эти сделанные ген. Смирновым замечания оказались впоследствии необыкновенно меткими и правильными; если бы они были выполнены ген. Фоком на деле, то неприятель не достиг бы так быстро передовых укреплений крепости. Норригаард в своей «Великой Осаде» также указывает, что полуостров представляется рядом великолепных оборонительных позиций, на которых даже сравнительно слабые сухопутные силы, при поддержке сильного флота, могли противостоять наступлению превосходных сил неприятеля. Каждую пядь земли нужно б. завое­вывать ценою тяжелых жертв (15 стр.).
Отсюда ген. Смирнов посетил г. Дальний, где хотя и нашел места батарей выбранными удачно для защиты минных заграждений у д. Цырго и Талиенвана, но калибры пушек для этой защиты слабыми (9 фунт.), почему немедленно же просил адм. Макарова дать хотя две пушки Кане, с разоруженных судов.
Возвратившись в Артур, он вновь произвел полную ре­когносцировку передовых укреплений, во время которой ген. Фок обратил его внимание на укрепление Угловой горы ( выс. 86), доложив, что на маневрах со стороны этой горы он подвел -111- к крепости свои колонны и оказался победителем ген. Стесселя, защищавшего крепость.
Произведя вновь самую тщательную рекогносцировку, ген. Смирнов убедился окончательно во второстепенном значении этой горы, но его внимание вновь приковала Высокая гора, лежавшая на 1¹/₂ версты к югу от Угловой, на которой он и решил построить укрепления в первую же очередь.
Ген. Смирнов не ошибся и в данном случае; Высокая гора впоследствии была самым страстным предметом обладания для японцев, Угловая же ровно никакого значения не имела.
Тем не менее, мнение ген. Фока относительно укрепления Угловой горы вполне поддержал ген. Стессель, решительно потребовавший этого. Видя полную неосновательность этого требования, т. к. Угловая гора могла играть только второстепенную роль; укреплением же ее приходилось расширить линию передовых пунктов занятием Панлуншана и предгорий (Трехголовой), что в виду незначительности гарнизона крепости представляло большую опасность, – ген. Смирнов вновь произвел рекогносцировку, но уже совместно с ген. Кондратенко, также вполне согласившимся с мнением ген. Смирнова. Но последовало настойчивое приказание ген. Стесселя, которое по необходимости пришлось исполнить и работы по укреплению ее сначала были возложены на инженеров, а впоследствии на полк. Третьякова.
До прибытия ген. Смирнова в Артур, из передовых пунктов крепости существовал один только Кумирнский редут на роту. Редут этот был весьма неудачно применен к местности и имел слабую профиль. С целью сделать его вполне пригодным к упорной обороне, ген. Смирнов откупил каменную кумирню, прилегавшую к горже редута, расчистил дер. Сюйшуин, близко подходившую к редуту, усилил профиль последнего и построил сзади уступами два небольших люнета с сомкнутой горжей. Только при этих условиях редут приобрел способность к обороне.
В это же время на фортах и укреплениях самой крепости, застигнутых войной в полуготовом виде, работы шли весьма -112- энергично; работали войска и до 6 т. китайцев. Работы на них производились по ранее утвержденным инженерным планам и когда подвинулись вперед настолько, что окончание их к началу тесной блокады можно было считать вполне обеспеченным; немедленно же было приступлено к работам на намеченных передовых пунктах и на первую очередь – на Высокой горе.
Усилиями же ген. Смирнова были устроены промежуточные батареи, выдвинута вторая линия укреплений, а впоследствии и третья – чисто артиллерийская, введена взаимная оборона укреплений и фортов. Весь фронт перед укреплениями был разбить на секторы и квадраты, что давало возможность принимать участие в обороне крепости береговым батареям по невидимой цели; устроены закрытия для прислуги при орудиях и блиндажи для стрелков и резерва; вырыты были обводные канавы и поставлены проволочные сети (впоследствии приспособлена была даже гальва­ническая проволочная сеть), установлены прожекторы и заложены мины и фугасы. Словом, к маю Артур действительно приобрел хотя несколько характер укрепленного лагеря, т. к. и при этих условиях он был далек от названия «крепость». Работа ки­пела днем, ночью и в праздники; работали одинаково стрелки и моряки. Страшно было смотреть на этих великих тружеников, возвращавшихся с работ хотя и с песней, но изнуренных трудной работой в каменных породах, голодных, грязных, оборванных. Работы по укреплению позиций шли не­прерывно во все время осады, когда каждому необходим был отдых пред боем. Так работали сыны России, верные дан­ной присяге своему Государю, для чести и славы своего дорогого Отечества.
Но этого мало. Ген. Смирнов сумел пополнить и комплект недостающих орудий; частью они б. позаимствованы из эскадры, часть же их была найдена в артиллерийских складах (в этом отношении особенно помог ему подполк. морского ведомства Меллер, перерывший все склады); к действию приспособлены были даже китайские орудия, трофеи китайской кампании. -113-
Здесь не могу пройти молчанием следующего печального, но вместе о тем и комичного случая, с целью показать, какую борьбу иногда приходилось генер. Смирнову вести при добывании средств обороны.
Многие из заложенных у фортов и укреплений фугасы, а равно проводы к ним были при штурмах повреждены действием артиллерийского огня неприятеля, почему явилась крайняя необхо­димость в закладке новых фугасов и в исправлении проводов, для чего требовалось большое количество изолированной проволоки. С просьбой о снабжении крепости последней, ген. Смирнов обра­тился к Командиру порта адм. Григоровичу, который приказал немедленно же доставить в штаб крепости просимую проволоку, обыскав все склады. После долгих поисков, проволоки этой не нашлось нигде ни одного аршина, требовалось же около трех верст. Не удовлетворившись этим, адм. Григорович сам непо­средственно принял участие в розыске, поставив всех служащих в порту на ноги и сообщив им, что он в складах лично где-то видел остатки требуемой проволоки; тем не менее, ее нигде не оказалось. Вскоре после этого ген. Смирнов получил донесение через жандармов, что нужную проволоку, в 3 версты длиною, предлагает продать купец Каган, требуя за нее 22 ты­сячи. Когда к нему было послано за ней, то Каган заявил, что проволоки у него нет, но ему один купец предложил продать, дав только образец; согласившись купить, он вручил этому купцу 100 р. задатка, но после этого ни купца, ни проволоки не ви­дел и видимо его задаток пропал. Предположив, что Каган не продает проволоки из боязни получить за нее менее запро­шенной им суммы, которая была очень высокой, ген. Смирнов приказал произвести у него обыск и взять проволоку путем реквизиции. Видя, что дело принимает дурной оборот, Каган объяснил жандармам, что у него действительно проволоки нет, но что купить таковую предлагал ему один из портовых чиновников. Немедленно же был произведен обыск у последнего, при котором и было найдено нужной для крепости проволоки -114- длиною в 3 версты. Дело о чиновнике было передано следова­телю, но суть конечно не в следствии; мало ли каких преступ­лений не совершается; суть в том, – какова же должна быть душа у этого чиновника. Предоставляю судить каждому.
Предвидя упорные и настойчивые штурмы неприятеля для овладения крепостью, с целью как можно более отдалить этот момент, ген. Смирнов заглядывал и в отдаленное будущее. Не упуская из виду укрепление передовых пунктов, он в то же время начертал план и предпринял постройку 2-й и 3-й линии обороны крепости, как я указал уже выше. Особое внимание уделял он 3-й линии, как последнему крепостному оплоту. Эту линию предполагалось вооружить принадлежащими флоту орудиями, а защиту ее поручить исключительно морякам, начальником ко­торой предназначался адм. Вирен, о чем последний и был предупрежден Комендантом еще в сентябре.
Стало и на душе веселее, что в крепости есть человек, вполне знакомый с ведением крепостной войны и который может разумно поставить оборону ее на должную высоту даже при тех скудных средствах, которыми обладала крепость. Для успешного ведения этого дела, кроме хорошей теоретической подготовки, необходима была долгая практика, сноровка и полное знакомство с техникой крепостного дела. Всеми этими качествами в совершенстве обладал К.Н. Смирнов, как это и было видно по его распоряжениям. Все воспрянули духом и энергично, не замечая устали, принялись за работу, веря умелым распоряжениям этого генерала и его знаниям. Всегда корректный, добродушный, скромный, и в высшей степени деликатный, но открыто, не стесняясь, высказывавший порицание лентяям, беглецам с позиций и недобросовестным работникам по укреплению их, он сразу же овладел симпатиями лучших представителей гарнизона и городских интересов. Жалели об одном только, что Артур так поздно впервые увидел человека компетентного и добросовестного работника на деле, а не на бумаге. Он поистине был «душою крепости и ее защиты», к сожалению, для многих невидимой, т.к. эта -115- великая душа выразилась в идее, в плане защиты крепости, воплощенном в видимые формы его ближайшими сотрудниками. Что ген. Смирнов был действительным творцом плана обороны крепости, доказательством служат не только непосредственное и главное участие его в выполнении последнего, но и его отдельные приказания и предписания, а также в особенности протоколы Совета.
Согласно «Положению о крепостях», высшая в них власть вверяется Коменданту. Он главный руководитель обороны и хозяин крепости. При Коменданте организуется Совет из высших начальников отдельных родов оружия в гарнизоне, в качестве совещательного органа. Каждый из последних, действуя в сфере своих прямых служебных обязанностей, должен про­никнуться одним единым общим планом обороны, чтобы не стать в противоречие с последним. Мнения Совета обороны не обязательны для Коменданта. Таким образом на ген. Смирнове, как Коменданте крепости, лежала обязанность согласовать действия отдельных начальников в границах выработанного и утвержденного им плана по защите крепости и наблюдать за точным выполнением их в связи с этим планом. Ближайшими сотрудниками его были: ген. Кондратенко, как начальник сухопутной обороны; ген. Белый, как начальник артиллерии и полк. Григоренко, как начальник инженеров.
При помощи этих лиц ген. Смирнов приводил в исполнение как выработанный им план, так и принятые решения по защите крепости; через них же отдавал соответствующие приказания низшим органам, чем и согласовал действия различных отделов обороны. Равнодушный к смерти, предприимчивый, полный энергии и отваги, а главное – с большим запасом знаний по артиллерийскому и крепостному делу, ген. Смирнов де­тально, с замечательной настойчивостью и силой воли выполнял принятые им решения, удивляя храброго врага победоносным отражением его бешенных штурмов. Только находчивость и некоторый риск в передвижении резервов, недостаток которых -116- чувствовался уже в самом начале тесной блокады, – сокрушили стотысячную японскую армию, оперировавшую против слабых, едва укрепленных усилиями войск -116- фортов крепости. Впоследствии, по личному сознанию К.Н., он за все время осады только один раз растерялся и считал уже проигранным дело; это было в ночь на 14 августа, когда неприятель, пользуясь разразившейся грозой и бурей, предпринял штурм крепости по всей линии фронта и когда невозможно было определить, куда именно будет направлен им главный удар, предупредить который только и можно было своевременным сосредоточием там резерва. По этому вопросу не могу обойти молчанием следующего разговора, происшедшего между ген. Смирновым и японским уполномоченным майором Ямоото в г. Дальнем, уже после сдачи крепости, в присутствии моем и адмиралов Вирена, Лощинского и Григоровича. Восхищаясь храбростью русских войск, дравшихся под Артуром, Ямоото сказал, что как японских начальников, так в особенности его удивляло то обстоятельство, что штурмующие японские колонны, несмотря на слабость гарнизона крепости, везде встречали сильный резерв; почему и просил ген. Смирнова разъяснить ему эту загадку. На это К.Н., смеясь, ответил: «Теперь это дело прошлое и я могу откровенно сказать вам. Я очень зорко следил за движением ваших войск, благодаря чему всегда верно угадывал место настоящего штурма; к этому-то месту я заблаговременно подтягивал весь свой наличный резерв с других позиций, хотя и ставил себя на них в очень опасное положение». Я заметил, как сильно при этом покраснел от злости Ямоото.
Таланту каждого из сотрудников К.Н. предоставлялось широкое поприще проявлять на месте личную инициативу в сфере своей деятельности, не выходя однако за пределы общего плана, дабы не стать в противоречие с ним. Этой инициативы К.Н., к большой чести его, – не только не стеснял, но даже поощрял. Констатирую, что каждый из участников Совета весьма талант­ливо и геройски выполнил свою роль, поддержав честь и славу -117- русской армии, и если бы ген. Смирнову пришлось вести борьбу только с внешним врагом, крепость не пала бы, а если бы это и случилось, то пала бы геройски, со славою; к сожалению, ему, кроме того, пришлось вести еще более гигантскую борьбу с внутренним врагом, а когда силы Совета со смертью Р.И. Кондратенко ослабели, тогда он был стиснуть как в тисках соединенными усилиями своих общих врагов Стесселя и Фока, – равновесие нарушилось и крепость пала бесславно.
Здесь я считаю необходимым остановиться на участниках Совета обороны.
Генерал Р. И. Кондратенко, снискавший себе любовь между подчиненными и заслуживший по всей справедливости славу героя, окончил курсы Академии инженерной и генерального штаба. По­знакомился я с ним еще в 1902 году в Хабаровске, в бытность его дежурным генералом при штабе Приамурского военного Округа. Маленького роста, худощавый, медленный в своих движениях и решениях, несловоохотливый, – он производил приятное впечатление на других своими добрыми ласкающими глазами и чрезвычайным добродушием и вниманием. Говорили, что он не пользовался расположением генерал-губернатора и Командующего войсками Округа ген. Гродекова, который будто бы не выносил его медленных и растянутых докладов. В Артуре, в ноябре 1903 года, я встретился с ним уже как знакомый; в то время он принимал в свое командование 7-ю Вост.-Сиб. стр. дивизию, где показался мне таким же застенчивым и еще менее словоохотливым, но вме­сте с тем очень дорожившим вниманием и любезностью ген. Стесселя, а в особенности Наместника. После этого мне пришлось встретиться с ним уже в разгар войны, в феврале 1904 года, в бытность мою у ген. Стесселя, с которым, как я заметил, он был в наилучших отношениях.
Впоследствии это, как я отметил выше, оказало большую услугу ген. Смирнову в его обороне крепости, когда ген. Стессель сталь к нему в очень острые отношения. -118-
Главная и единственная заслуга ген. Кондратенко состояла в точном и детальном выполнении планов обороны крепости. Не было дня и ночи, когда бы Р.И. лично по несколько раз не проехал на форты и позиции для поверки караулов, гарнизонов и тех работ, которые должны быть выполнены. Как я указал уже, самостоятельно он не делал, да и по закону не мог делать каких либо распоряжений по распределению гарнизонов или укреплению позиций, так как таковые могли быть отданы им только с разрешения Коменданта, в связи с общим планом защиты; но то, что делал Кондратенко, не зная устали, никто не делал в крепости. Впоследствии мне пришлось ознакомиться с некоторыми сообщениями адъютанта его дивизии пор. Гриневича. Удивительно, как мог последний так умышленно извратить некоторые действия ген. Кондратенко, приписывая его инициативе, например, во время штурмов перевод гарнизона с одной позиции на другую, для усиления ее, когда таковые распоряжения мог дать только Комендант, отдававший их иногда ген. Кондратенко лично при мне. Также Гриневичу должно быть известно и то, что приказ по сухопутному фронту относительно солдат, бегущих с позиции, был отдан ген. Кондратенко по приказанию ген. Смирнова и что первоначальная редакция его была исправлена последним, каковой приказ и был отдан по войскам. Некоторые же в своих сообщениях доходили до смешного, выдумав, например, что ген. Кондратенко предпринял работы по прорытию подземного хода из Артура к горе Леотешан, которую он предполагал сделать последним оплотом борьбы. Кроме того, что в распоряжении Кондратенко не было такой массы рабочих, которые могли бы прорыть этот ход на расстоянии 20 верст, если идти под бухтой, и более 30 верст, если рыть его вокруг бухты, нужно принять также во внимание еще и то, что местность эта представляла сплошную скалу, како­вую работу далее физически невозможно было выполнить. На самом деле, лично при мне был только разговор о том, что в случае прорыва японцев в Артур, последним оплотом -119- для гарнизона будет гора Леотешан, на которую и перейдут защитники. Я жестоко оскорбил бы память покойного генерала, если бы приписал ему осуществление тех функций, которые составляли исключительное право Коменданта. Насколько лично я знаю покойного, он так был проникнут воинской дисциплиной, что считал для себя оскорблением вторгаться в права своего начальника, что неуклонно преследовал и со стороны своих подчиненных. Вот почему ген. Кондратенко не допускал и мысли перемещать по собственной инициативе войска с одной позиции на другую без разрешения Коменданта, так как это право принадлежало только последнему, как главному начальнику, и могло совершаться в связи только с общим ходом защиты. Отсюда ясно, почему каждый из защитников осуждал действия ген. Стесселя, постоянно вторгавшегося в права Коменданта и нередко парализовавшего его полезную деятельность по обороне крепости. Да я полагаю, что не только Комендант, не постеснявшийся немедленно отрешить ген. Фока от командования общим резервом при попытке не исполнить его приказания, но ни начальник артиллерии, ни инженеров не потерпели бы такого вмеша­тельства постороннего лица в их права и обязанности, за которые только они являлись ответственными. Здесь укажу на следующей пример. Минные заграждения на море делались по указанию адм. Макарова командиром минной роты подполк. Бородатовым. Для постановки мин ген. Смирнов дал ему свои плавучие средства (паровой катер и баркасы), а ген. Кондратенко предложил давать людей для работ по нагрузке мин в барка­сы, т. к. минная рота не вся еще прибыла. Однажды ген. Кондратенко обратился к адм. Макарову не то с советом, не то с каким-то предложением относительно постановки мин, на что тот сразу же озадачил его вопросом: «Да вы тут причем, генерал»? Благодаря частым посещениям позиций и постоянной бли­зости к солдатам, последние очень полюбили своего генерала, бывшего всегда с ними и при мирной обстановке, и в бою. Ни пули, ни свист снарядов его не пугали и постоянное пребывание -120- его под огнем при штурмах вместе с подчиненными – воодушевляло последних и действовало на них магически, в смысле безумной отваги и героизма. Узнав, что ген. Стессель не прочь был сдать крепость японцам, ген. Кондратенко лично мне говорил, что он никогда на это не согласится, а если бы это случилось, то он, не подчинившись этому решению, попробует с дивизией пробиться через густые массы неприятеля и будет считать спасенной честь дивизии, если из последней хотя 2-3 человека пробьются. Это был истинный патриот, смелый, отваж­ный и непреклонный в своем решении генерал.
Он не считал войну – «войной капитанов» и не был нем и глух к своим подчиненным; напротив, он зорко сладил за всеми лично, и где только замечал слабость духа или хотя малейшее упущение, немедленно исправлял его, заменяя иногда ротного и даже субалтерн-офицера; при штурме напр. Зеленых гор, он лично повел в атаку две роты. С офи­церами и солдатами он был необыкновенно добр, вежлив, обходителен и приветлив. Не было ни одной солдатской нужды, которая не удовлетворялась бы немедленно; не было в дивизии, кажется, ни одного солдата, которого генерал не знал бы лично и с которым не поговорил бы ласково, по-товарищески. Все это в совокупности стяжало искреннюю и сердечную к нему любовь как со стороны офицеров, так и нижних чинов, и каждый из них считал бы за честь пожертвовать своей жизнью за жизнь любимого начальника. Таков был Р.И. и таким он остался до своей смерти, которая имела роковые последствия, т. к. заместитель его ген. Фок оказался совершенно другим типом, как я и указал выше.
Кто не знал в крепости генерала В.Ф. Белого, образцового семьянина, радушнейшего хозяина, приятного собеседника и добрейшей души человека! Кто хотя раз воспользовавшись его гостеприимством и хлебосольством, мог забыть о нем и его семье! Помимо этого, В. Ф. был неутомимый работник и весьма сведущий артиллерист. -121-
Почти за два года до войны он принял от ген. Холодовского крепостную артиллерию с весьма расстроенной материальной частью и с еще более расстроенным хозяйством, расчеты по которому не были окончены и с началом войны. Но все это им, как начальником Квантунской крепостной артиллерии, было исправлено в самое короткое время и он предстал на смотр войны в образцовом порядке и полной готовности. Правда, многого не хватало; напр. – не было в достаточном количестве хороших крепостных орудий и был значительный некомплект снарядов; по это не зависело от ген. Белого. Тихий, скромный, весьма вежливый и деликатный в обращении с другими, генерал этот был однако очень страшен, т. к. по одному мановению его, переносимому телефонной проволокой на линию обороны около 25 верст, одновременно начинали грохотать сотни орудий различных калибров крепостной и полевой артиллерии (ему была подчинена в крепости и последняя), внося ад и смерть на позиции неприятеля и в его ряды.
Как старый артиллерист, я с гордостью и совершенно беспристрастно могу сказать, что главнейшим фактором в за­щите крепости являлась артиллерия, стоявшая в моральном отношении вполне на высоте своего призвания. Работа ее не была так очевидна для защитников крепости, как работа пехоты; но артиллерия но справедливости три четверти обороны вынесла на своих плечах, отбивая в начале с таким великим успехом нашествие брандеров, а впоследствии бешенные штурмы неприятеля на сухопутном фронте. Если она и оказалась побежденной (напр., у Кинчжоу, на передовых пунктах и фортах), то не по недостатку мужества, энергии, знаний, а единственно за неимением большого числа хороших орудий и снарядов; во всех этих боях численность артиллерии неприятеля превышала нашу; мужества же и героизма было у нее больше, чем нужно.
Не видна была для многих из защитников и деятельность нач. артил. ген. Белого, прикованного по необходимости к теле­фону, чтобы, сообразуясь с приказаниями Коменданта, привести -122- в нужную минуту в действие ту или другую часть батарей значительного фронта, в зависимости от преследуемых целей. Если же В.Ф. и появлялся на батареях лично, то только в весьма экстренных случаях, когда важность работы требовала его личного надзора и руководительства.
Вся ответственность и тяжесть этой существенно важной и могучей работы лежала на плечах этого героя – генерала, который выполнил ее с великим достоинством, самоотверженно, при помощи своих младших сотрудников крепостной и полевой артиллерии, за что и был награжден орденом Георгия.
Таким же невидимым и малозаметным работником был и третий сотрудник Коменданта – полк. Григоренко, тоже удостоившийся награждения орденом Георгия, под руководством которого инженер подполк. Рашевский, неутомимый и добросовестнейший из работников с замечательной настойчивостью, энергией и мужеством, стоя на самом опасном и ответственном посту (форт II), в одну ночь исправлял произведенные неприятелем за день разрушения.
Эти три начальника, деятельность которых объединялась в лице их славного Коменданта ген. Смирнова, составляли с последним и под руководством его то ядро, которое поставило своей целью служить до последних сил для чести и славы России. Это ядро, – здоровое, крепкое, неразлучное, сильное своей сплоченностью, связанное одной общей идеей, одним общим планом, – прославило русскую армию в злосчастную русско-японскую кампанию и покрыло ее лаврами героизма и неувядаемой славой. Внук Севастополя превзошел своего деда!
Что касается ген. Стесселя, то он, – что лично мне известно из рассказов ген. Смирнова и др. участников обороны, – ровно никакого участия не принимал в главном руководстве обороной крепости и далее вовсе не интересовался планами этой обороны, ограничившись исключительно полицейски-административной деятельностью внутри крепости и послеобеденными поездками по фортам и позициям вне боя в виде прогулки, проводя время во -123- время боя где-либо в укрытом месте (блиндаже) и погружаясь там с начальником своего штаба полк. Рейсом в раздачу наград и в представления к ним; причем и эта сторона его деятельности возбуждала немало нареканий, неудовольствии и споров . Если же вмешательство его в дела обороны и выражалось в чем, то исключительно в отмене принимаемых К. II . по усилению этой обороны, в особенности же в организации вылазок, которые имели громадное значение и могли принести кре­пости весьма существенную пользу, на что я и укажу впоследствии. По словам ген. Смирнова, устранения препятствий с этой стороны он достигал иногда только через посредство ген. Кондратенко, которому нередко удавалось убедить ген. Стесселя как в целесообразности, так и в необходимости принимаемой меры; но в таких случаях ген. Стессель инициативу и доблестные результаты приписывал себе, о чем и спешил оповещать в своих приказах.

VI
 

Могут сказать, что в Артуре была еще сила, которая могла оказать помощь при защите крепости, это – Тихоокеанская эскадра, и меня по справедливости можно было бы упрекнуть в умолчании о ней.
Флот!.. К сожалению, с этим также маленьким словом соединена только трата громаднейших средств. Сколько расходуется сотен миллионов на этот род оружия, где одна только 12"-я пушка доходит до стоимости двухсот тысяч, а каждый из нее выстрел оценивается в 600 – 700 рублей народных денег, может быть частицы последнего куска хлеба, оторванного от голодного рта! Читая в газетах известия о том, что школь­ники – крестьянские дети отказывали себе в расходе на завтраки и эти медные гроши несли на алтарь отечества в виде пожертвования на флот, – сердце разрывается, видя, как небрежно, неэко­номно расходуются на самом деле миллионы этих денег и сколько -124- их расхищается. Как должны быть честны, благородны и муже­ственны те люди, которые стоят возле дела, поглощающего такие громаднейшие деньги, и какому страшному позору и наказание должны быть подвергаемы те, которые расхищают или небрежно обращаются с этими кровным потом добытыми деньгами. За русским флотом остались великие традиции и слава, но это – слава парусного флота, но не парового; последний, разнежившись, забыл эту славу, эти традиции! Присматриваясь к жизни моряков, к существующим в среде их порядкам, к знанию ими морского дела и поведение среди мирных граждан, я пришел к глубокому убеждению, что это одно из тех управлений и учреждений, которое наравне с духовными консисториями, подлежит немедленной ломке и преоб­разованию. Последние, главным образом, должны заключаться в следующем: 1) во главе управления должен стоять человек бе­зусловно знающий морское дело, безусловно честный, безусловно бережливый; он должен быть доступен и прост по службе, лично осматривать каждое вновь построенное судно, выслушивать от всех и каждого мнения и замечания, а при назначении на высшие должности – знать лично назначаемых и являться ответственным и за них, и за правильное управление и расходование всего морского имущества; 2) на должности начальников эскадр и командиров судов должны быть назначаемы только способнейшие, прошедшие хорошую морскую школу; назначение же по стар­шинству или по отбытию ценза должно быть исключено из правил; 3) комплектоваться флот должен преимущественно людьми, близко стоящими к морскому делу, а также обитателями прибрежных областей и губерний, служащими в коммерческом и добровольном флоте (английский прием){1}; флот не должен быть -125- наследственным, а тем более привилегией знатных фамилий; только такой флот будет боевым и на первом плане станет польза дела, а не представительство; для последнего можно уста­новить, если это уже так необходимо, особое отделение его, небоевое; 4) при постройке судов, из них должна быть положи­тельно изгнана всякая роскошь в виде мрамора, бронзы, красного дерева и т. под.; для боевой обстановки этого не нужно{2}; 5) содержание морякам от казны должно быть определено соответ­ственно с чинами сухопутной армии, что значительно уменьшить их разгул и уничтожите антагонизм, существующий между этими родами оружия. Странно в самом деле видеть, что мичман, только что сошедший со скамьи училищной, получает в месяц 300-400 рублей содержания, которое получает далеко не всякий генерал сухопутной армии.
Деятельность Тихоокеанской эскадры можно разделить на три периода: до адмирала Макарова, при нем и после него.
Прежде всего, казалось бы, главная забота должна быть на­правлена, в виду возможности войны, на устройство дока для исправления судов, но такового не существовало; был же только исправленный док китайской постройки для маленьких судов, в который нельзя было ввести для починки «Ретвизана», «Цеса­ревича», «Победы», «Севастополя», «Пересвета» и др. больших судов, почему по необходимости приходилось обратиться к кессонам; только в начале марта приступили к устройству большого дока, без надежды окончить его во время кампании. Во главе эскадры и в составе ее, с началом кампании, не было ни одного адмирала, на которого вполне можно бы было положиться. Назначенный начальником эскадры контр-адмирал Старк, бывший командир порта, прекрасный техник – очень мало был знаком с морским делом и боевой деятельностью эскадры, без всякой свободной инициативы и умевший только детально выполнять приказания -126- не сложного характера. Многие ему ставят в вину погибель наших лучших броненосцев 26 января, основываясь на том, что он, как начальник эскадры, лично являлся ответственным за нее и не должен был испрашивать разрешения адмирала Алексеева на принятие надлежащих мер охраны, а принять их самостоятельно и немедленно. Командирами судов состояли люди большей частью отбывающие ценз, мало знакомые не только с боевой обстановкой, но даже вообще с морской службой. Наиболее достойными, знающими морское дело и выдающимися из командиров были капитаны 1-го ранга: « Ретвизана» – Щенснович, «Новика» – Эссен, а потом Шульц, «Баяна» – Вирен, впоследствии высочайше назначенный временно командующим эскадрой, и «Петропавловска» – Яковлев.
Что касается корпуса офицеров, то в большинстве это была молодежь, очень мало знакомая и с морским делом, и с боевой обстановкой. Поведение ее в Артуре справедливо вызывало нарекание и негодование всей сухопутной армии, не говоря уже о гражданах. Кафешантаны «Звездочка» и « Variete » были всегда битком набиты обществом из этой молодежи и далее, к сожалению, в то время, когда лилась кровь на Ялу, под Кинчжоу, Артуром, – когда раздавался предсмертный хрип умирающих и крики раненых. Многие из них имели содержанок и мало кто стеснялся, обнявшись, кататься с ними по улицам, быть в цирке, театре и на гуляньях; в указанных кабаках часто про­исходили грандиозные скандалы, в виде драк, нанесения ран (мичман Л....), пьяных сцен; в своих подвигах один из них дошел до того, что ворвался ночью в квартиру комиссара по гражданской части (губернатора) и избил последнего (лейтенант И....); это было уже с разрывом сообщения. Под конец доблесть иных, к чести сказать – очень немногих, упала до того, что они под вымышленными предлогами отказывались идти в бой; так, все были возмущены поступками капитанов II ранга Л... и Н.., командовавших канонерскими лодками «Отважный» и «Гремящий», которые, получив приказание адмирала Витгефта -127- идти под Кинчжоу на помощь «Бобру» – под предлогом неисправ­ности машин, отказались исполнить это; когда же была установ­лена ложность этого предлога, то они были только списаны с судов и о них составлены протоколы. Вскоре после этого Л... был убит во время штурма. Нерешительность некоторых перед выходом в море доходила до смешного и много сыпалось на их голову справедливых упреков. К великому соблазну армии, они начали оплачивать даже свои обязанности. Особенно возмутил не только всех военных, но и гражданских лиц следующий приказ от 5 мая за № 55 командующего эскадрой Витгефта. «Для поощрения при очистке рейда от японских мин, которые могли еще остаться случайно не замеченными при тралении, назна­чаю команде каждого катера за выловленную мину по 25 рублей награды. Контр-адмирал Витгефт». Негодование это еще более усилил «Новый Край» своей статьей следующего содержания: «Эти меры не только приветствуются с неподдельным живейшим восторгом всеми и каждым в Артуре, но неизбежно вызывают в нас понятное желание принять посильное участие в осуществлении этой меры путем предоставления в распоряжение штаба Командующего эскадрой особого фонда ради увеличения назначенной премии за каждую выловленную мину» (12 мая). Этой статьей многие были возмущены, т. к. такой мере никто не сочувствовал, ибо каждый видел, что моряки в то время отдыхали, а за исполнение своих не сложных прямых обязанно­стей еще получали и вознаграждение. В этот фонд поступили пожертвования только от моряков, почему он скоро прекратил свое существование и кажется после случая пожертвования кем-то в фонд 2 коп. Приказ Витгефта сильно взволновал военно-сухопутное общество офицеров, иногда публично упрекавших моряков в том, что они, при своем постоянном безделья в самый горячий момент кампании, поощряют исполнение своих прямых обязанностей денежной наградой; что скоро дойдет до того, что нижние чины будут требовать отдельного денежного вознаграждения за выход на позицию, за пребывание в секрете или разведочном -128- отряде. На адмирала смотрели с большим недоверием, называли его «Вилей» и сомневались в его способностях – разумно и толково действовать. Правда, покойный адмирал был очень мало знаком с управлением эскадрой, за что и поплатился своей жизнью. Раздоры между офицерами армии и моряками дохо­дили до взаимных оскорблений; еще свежо было у всех потопление моряками 12 февраля миноносца «Внушительный», история которого была рассказана мне подполк. Голицинским, на ответственности которого и оставляю ее. В залив Инчензы, для осмотра его, вышел «Новик» в сопровождении трех миноносцев, в том числе «Внушительного». Преследуемые неприятельскими крейсерами, наши суда направились в Артур. Отставший миноносец «Внушительный», под командой лейтенанта П.., повернул в Голубиную бухту и выбросился на камни; команда и офицеры бросили миноносец и бежали с него так поспешно, что не захватили с собой не только ружей, кортиков, шинелей, но даже судового журнала, Андреевского флага (знамя) и портрета государя с Его собственноручной надписью, что этот портрет дарит миноносцу в надежде, что в нужную минуту он выполнить свой долг пред Царем и Отечеством; была попытка взорвать миноносец, но неудачно. На другой или на третий день китайцы дали знать офицерам 28-го полка, стоявшим на Леотешане, что в бухте на камнях стоить русский миноносец; один из офицеров отправился туда, взял нужные вещи, в том числе и указанные, сдав их подполк. Гол.., как начальнику Леотешанского отряда; этот последний возвратил их мичману с «Внушительного», прибывшему к нему с моль­бой возвратить эти вещи, так как все они думали, что миноносец взорван и пошел ко дну, а с ним погибли знамя и портрет. Г... впоследствии очень сожалел, что не представил этих вещей при рапорте по начальству. Вновь посадка на камни 14 мая миноносца «Внимательный» напомнила всем эту прискорбную историю и еще более обострила отношения. Хотя моряки и оправдывались тем, что им дана была неправильная русская карта, на которую не был нанесен этот камень, но все начали -129- кричать, что наши моряки умеют только топить свои суда, а в особенности в виду неприятеля, чтобы избежать с ним столкновения; что они «горазды» только в дамском обществе, да и то с дамами «полусвета», с которыми блудливы как кошки; появились пасквили, один экземпляр которого был прислан и мне на память. Содержание его, приводимое здесь, явилось продолжением напечатанного пред тем в «Новом Крае» сна, под названием «Знаменательный сонь. Действительный случай», – выдержки которого привожу здесь.
«Редакцией получено письмо, не лишенное интереса, особенно в данное время. Письмо помечено утром 17-го мая. Автор письма просить имени его не обнародовать, так как дело не в имени, а в самом явлении, в проверке факта из все еще незнакомого человечеству мира...
В истекшую ночь я видел сон: взбешенного быка, дико бросающегося в разные стороны и наводящего на людей ужас. Освирепевшее животное окружали собаки. Бык хотел было рва­нуться на север. Тут на него кинулась одна большая собака и уцепилась ему за горло. Бык повернул и кинулся обратно к югу, т. е. ко мне, сопровождаемый собаками и старался стряхнуть уцепившуюся ему за горло.
Около меня была моя семья и еще такие то люди, напуганные бешено кидавшимся животным.
Вдруг животное поворачивается на нас. Мы шарахнулись в кучу, не зная куда кинуться нам и куда наконец кинется животное, которое вот-вот – отряхнет висевшую на шее, уцепившуюся зубами в глотку, собаку. Мы замерли от страха.
Но в эту минуту подоспели русские солдаты и матросы в чисто белых рубахах, вооруженные кинжалами и начали наносить быку удары. Один из солдат кинулся прямо на шею животному.
Солдат, вскочивший верхом на быка, занес огромный серпообразный нож и отрезал, поддерживаемый другими, голову быка на отлет. Красивое туловище быка, обливаясь огромным потоком -130- крови, еще раз кинулось на дыбы, обнаруживая большую силу мускулов – и грохнулось на землю, чтобы уже более не вставать...
Когда я проснулся, но еще не вполне пришел в себя, у меня мелькнула мысль: Это участь врага грозящего Артуру...
Во мне не осталось сомнения за участь осажденного Артура{3}. К».
Экземпляр полученного мною другого сна был следующего содержания.
«Напечатанный в газете «Новый Край» «Знаменательный сон», произвел на меня глубокое впечатление и я, как человек тоже нервный и до глубины души возмущенный настоящими артурскими событиями видел как бы продолжение этого сна.
Бык наседает... Собаки до изнеможения сил грызутся, алая кровь потоками льется, а в это время в лесу, по горкам зайцы чистенькие, да Беленькие, в воротничках да манжетках с златокудрыми сиренами под ручку спокойно разгуливают и приятные разговоры разговаривают: «Пусть де – собаки грызутся, пусть шерсть с них летит – нам горя мало, отгрызутся – а там мы, как более прыткие, поскачем с вестью, что загрызли быка – и покормят за это нас лавровыми листочками... Мы их любим»!....
Вдруг видят – уже бык показался.... Тут зайцы в рассыпную и попрятались под собачьи хвосты.... Когда же дело дошло до смертной свалки, зайцы не выдержали, и в кильватерной колонне засверкали пятками, взяв направление на N mso-ansi-language: EN-US'>O, с предводителем во главе – старым, седым и самым трусливым зайцем....
Картина меняется....
Бык мертвый, от него только клочья остались собаки его разнесли, а тут на железной лодке появляется дедушка Мазай. Видит он – зайчишки кто где: какой на камне сидит, кто на берег выпрыгнул, а у иного только уши торчат. Стал их Мазай подбирать... -131-
– Как же вы, говорить, зайцы тягу дали; нет чтобы собакам помочь?
– Э, дедушка, отвечают зайцы, собачья то шкура не ценится, а наша шкура дорого стоит – вот и спасали!.
– Эх вы, зайцы, трусы не рассудительные, что толку то в том, что шкуру спасали, когда она вся-то у вас загажена!
...И давай их тут Мазай палкою охаживать, да уму-разуму поучивать!.. Многие из них не выжили, а другие – прощения запросили...
Тут я и проснулся.... Ну, .думаю: этот сон еще знаменательнее первого!.. Артурец».
Неурядицы в эскадре многие ставили в вину Наместнику, на личности которого я здесь несколько остановлюсь.
Адмирал Алексеев стал в России известным также с похода в Китай в 1900-1901 г.г. По окончании кампании, он был назначен Командующим войсками Квантунской Области, а в 1903 году был облечен высоким доверием государя, получив титул «Наместника Его императорского величества на Дальнем Востоке», с подчинением ему Приамурского Края, Забай­кальской Области, Маньчжурии и Квантунской Области. Всем он хорошо был знаком только как начальник, но ничем не проявил себя как моряк, администратор, правитель. Как началь­никъ, он был резок и груб; такие моменты всегда характеризовались нервным подергиванием и прищуриванием правого глаза, что знаменовало его раздражение и душевное волнение. В нем, как в моряке, жила особенная любовь к пышной блестящей обста­новке, в особенности во время его выходов в торжественных случаях или выездах в Область; причем он питал особенную страсть к пышным и ярким описаниям в газетах этих выездов. Так, заменявший редактора газеты «Новый Край» полковник Тыртов однажды лично мне говорил, что Наместник недоволен остался слишком бледным описанием приезда его из Петербурга и объезда Области для передачи войскам царского «спасибо». С назначением его Наместником, предоставленная ему громадная власть опьянила его положительно и, как говорят, -133- пролить на них свет. Их трудно объяснить рассеянностью или растерянностью, хотя на это и указывают; так 2 февраля по окончании молебна по случаю объявления войны, приложившись к кресту, он надел фуражку и начал выходить из церкви; это продолжалось несколько секунд, после чего, опомнившись, он быстро снял ее. После нападения он сделал распоряжение о выезде и перевозке в Харбин всех отделов Областного Управления. Когда чины последнего явились к нему представиться во главе с начальником своим генералом В...., по случаю своего выезда, то он начал ругать их изменниками, беглецами, трусами и не принял. Тем не менее, как человек, он был очень любезный и гостеприимный хозяин и, как я слышал, весельчак в избранном кружке близко стоявших к нему людей; к сожалению, его добродушием пользовались только разные проходимцы, злоупотребляли его доверием и стояли у него на первом плане; для человека же, не привыкшего к лести, не выносившего сгибания спины и поклонения, не было у него места и таковые люди уходили. Мне лично известно, что полковник Мейстер, в высшей степени порядочный и честный человек, весьма полезный для дела, оставил должность комиссара по гражданской части (губернатора), не помирившись с обстановкой, окружавшей Наместника.
По моему мнению, плачевное состояние эскадры было следствием такого высшего управления ею, благодаря чему она не только не была помощницей в обороне Артура, но явилась бременем для его истинных защитников.
Между тем, пред началом войны эскадра была сильнее Японской и являла собою внушительную силу; но, к сожалению, не имела прочной, основательной организации и энергичного, трудолюбивого и знающего начальника во главе.
До приезда адмирала Макарова, моряки после 26 января на­ходились в подавленном состоянии духа; но у них жило сознание чувства долга пред Отечеством, многие из них мечтали осуществить его. Адм. Макаров оживил эти надежды, поднял их дух, начав учить морскому делу и боевой жизни; все -134- приободрились и принялись за работу, бросив свои развлечения по кафе. Адмирал очень строго относился к таким развлечениям и при нем редко встречались моряки на улицах; все сидели за работой на своих судах. Это был лучший период в жизни эскадры, но, к несчастью, он продолжался очень недолго. Со смертью адмирала все изменилось и стало еще хуже: моряки еще более упали духом и буквально топили свое горе в развлечениях по кабакам и в обществе камелий.
Но и в этот несчастный период нашлось между ними много людей долга, с высоким чувством и душей: это те, которые перешли в число защитников сухопутного фронта, из которых многие сложили свои головы в честном бою, а также совершившие отдельные бесстрашные подвиги на море, жертвуя беззаветно своей жизнью.
К числу этих героев-борцов принадлежать и контр-адмиралы Лощинский, Григорович, Вирен, полезную и весьма существенную деятельность которых в смысле обороны крепости не могу не отметить здесь.
Убедившись в своем бессилии лишить нашу эскадру свободного выхода в море путем затопления брандеров и запереть ее во внутренних бассейнах порта, японцы стремились достиг­нуть той же цели постановкой мин на внешнем рейде, открыв минную войну после неудачного нашествия брандеров 20 апреля. Эта ужасная по своим последствиям борьба очень хорошо известна каждому из защитников крепости, в которой моряками был дан энергичный отпор в лице начальника минной обороны Артура и Квантуна контр-адмирала М.Ф. Лощинскаго. Деятельность последнего сыграла в деле защиты крепости весьма крупную роль и была бы еще более плодотворной, если бы этому не мешало непонятное упрямство адм. Витгефта. Работа эта также была малозаметна для очевидцев, скромна, сама о себе не рекламировала, а потому и не была оценена по достоинству. Интере­суясь этой гигантской работой и наблюдая ее со стороны, я прямо таки поражался, с каким замечательным спокойствием, энергией -135- и настойчивостью работал адм. Лощинский, нередко не зная дня и ночи. Здесь я намерен отметить хотя выдающееся моменты из этой крупной по своим последствиям работы.
С началом войны, 28 января, М.Ф. был вызван в Артур Наместником для организации и устройства минной обо­роны. До принятия последней, минный транспорта «Енисей», так трагически погибший, успел сделать минные заграждения в Талиенванской бухте, но работа далеко не вся была выполнена, почему М.Ф. 30 января на кр. «Всадник» вышел в Дальний для осмотра произведенных работ; После этого, 1 февраля, подняв свой флаг на транспорте «Амур», в сопровождении «Гиляка», «Гайдамака», мин. крейсера «Всадник» и 4 миноносцев вышел из Артура в Дальний для дополнительной постановки заграждений. Результатом этой поездки была постановка последних между о-вом Санчандю и материком, минирована восточная часть бухты Талиенван и входы в бухты Кер и Дип-бай. Выполнив эту гигантскую работу, лишившую неприятеля возможности высадиться в этих местах, М.Ф., уходя, организовал брандвахтенную и сигнальную службу на о-ве Саншантао. 9 февраля им была заминирована бухта 8 кораблей, а в марте бухты Голубиная, Луизы и южный берег Леотешана.
Расположение всех этих минных заграждений было так искусно и системно, что неприятель не особенно смело и охотно приближался к нашим берегам и при малейшей неосторожности или своей оплошности нес очень чувствительный потери.
Будучи полным хозяином на внешнем рейде, адм. Лощинский особенно деятельное участие принимал в отбитии 20 апреля брандеров, направлявшихся тремя сериями к выходу из порта, за что был награжден золотым оружием. Он же после исследования с Золотой горы обычного пути блокирующих японских судов, дал самые точные указания капитану 2-го ранга Иванову (Командиру минного транспорта «Амур») для постановки минных банок. Кап. Иванов блестяще выполнил эту задачу 1 мая, а утром 2 мая, о чем подробно укажу впоследствии, взлетел на -136- воздух неприятельский броненосец «Хатсузе» и подорван броненосец « Фуджи». Поражение японского флота было бы в этот день еще полнее, если бы адм. Витгефт вышел немедленно в море уничтожить «Фуджи» и бывший с ним еще один броненосец и два крейсера. К сожалению, самые горячие убеждения адм. Лощинского не оказали на него воздействия и неприятель ушел без дальнейших потерь. За несколько дней до этого события взорвался на наших минах кр. « Миако», а в июне бр. « Иошима». Последний погиб на месте взрыва « Хатсузе», при тралении поставленных нами минных заграждений, в чем только впоследствии сознались японцы.
После смерти адм. Витгефта, по просьбе ген. Смирнова, адм. Лощинским было поставлено вблизи крепости еще около 120 мин. Результатом этой работы были взрывы броненосца береговой обороны « Сайенъ» и крейсера «Хайенъ» у о-ва Айрон (Iron).
Благодаря только одной неустанной работе этого труженика – героя, было взорвано 10 больших японских судов и вспомогательных крейсеров, а также 5 контрминоносцев, что парализовало бомбардировку крепости с моря и дало возможность весь огонь наших береговых батарей направить на сухопутный фронт, увеличив жизнеспособность крепости на 30%–40% в смысле сбережения снарядов и орудий. 24 августа, по телеграмме Наместника, М.Ф. был назначен заведывающим морской и минной обороной, на каковом месте и оставался до сдачи крепости.
Еще в декабре 1903 года, в бытность в П.-Артуре, я познакомился с контр-адмиралом И.К. Григоровичем, который незадолго перед тем пришел в крепость с броненосцем «Цесаревич», командиром которого состоял. Высокого роста, сухощавый, стройный, с незначительной проседью на голове и бороде, он с первого же знакомства произвел на меня большое впечатление интеллигентным выражением своего лица и энергичным взглядом. После повреждения «Цесаревича» 26 января, он, несмотря на очень опасный крен, с большим искусством ввел -137- его в порт, отстреливаясь в то же время от японцев; впоследствии им же были приняты самые энергичные меры к выпрямлению этого богатыря. Во время войны я встретился с ним в бытность его уже адмиралом и командиром порта, каковую должность он наследовал от адм. Греве.
Мне, как постороннему зрителю, невольно бросалась в глаза отзывчивость этого адмирала на нужды крепости, его страстное желание помочь общему делу защиты последней, дать ей все то, что он мог только дать в целях этой защиты, облегчить страдания гарнизона в самых насущных его потребностях.
Я указывал уже выше на случай с проволокой, в ро­зыске которой он принял такое горячее участие. Ни одна просьба в целях защиты крепости не встречала отказа со стороны этого честного и благородного защитника, а также содействия там, где оно вызывалось необходимостью. – «Да обратитесь к Ивану Константи­новичу, он не откажет вам в своей помощи» – было обычным советом в затруднительных случаях и И.К. вызволял многих из этого положения, касалось ли доставки материалов для установки орудий, платформ под них, необходимых материалов для защиты орудий, щитов и т. под.; в этих просьбах не было отказа и они удовлетворялись быстро и полностью.. Оказалась недостача артил. снарядов, – И.К. и тут быстро явился на помощь, сделав немедленное распоряжение и дав все средства главн. механику порта Шилову для отливки их, которая и производилась безостановочно под руководством кап. 2 ранга Герасимова и при участии лейтенанта Черкасова. Я уже считаю лишним говорить подробно о том, что И.К. охотно и неоднократно снабжал сухопутные войска всем необходимым из своих продовольственных запасов, как напр, солониной, консервами и т. д., передав однажды 4500 п. сахару, когда обнаружился недостаток в нем.
Таков был для крепости адм. Григорович память о котором никогда не изгладится из знавших его.
Кому также неизвестен был в крепости с первых же дней страшной осады славный командир «Баяна», контр-адмирал -138- Р. Н. Вирен! Кто не знает, а зная, – может забыть ран­нее утро 31 марта, покрывшее неувядаемой славой этого героя, сражавшегося одним бортом своего судна чуть не с целой эскад­рой неприятельских крейсеров, а другим бортом подбиравшего раненых, плававших на поверхности воды! За это славное бое­вое дело адм. Вирен был награждена орденом Георгия, который, по моему мнению, не мог подыскать для себя более мужествен­ной и более достойной его груди. Впоследствии адм. Вирен за свои боевые подвиги был высочайше назначен Начальником отряда броненосцев и крейсеров; к сожалению, в наследие до­стались ему только обломки флота, который при нем начал окон­чательно разоружаться.
Доброта этого адмирала, его симпатичность и отзывчивость на все хорошее а также горячая любовь к своему Отечеству и самопожертвование для поддержания чести и славы его, – с первого же знакомства внушали к нему любовь и полное уважение.
Все изложенное мною выше описано может быть более подробно, чем следует; но я считал необходимым указать на все это, дабы выяснить, с какими средствами и при каких условиях застигла нас осада.
 

Примечание
 

{1} В 1906 г. появилось газетное сообщение об осуществлении плана прибрежных колоний, с целью выработать хороших моряков. Навряд ли такая мера, кроме новой траты миллионов, даст благоприятные результаты и не постигнет ли ее участь военных аракчеевских поселений. Не лучше ли было бы способствовать развитию коммерческого флота.
{2} Эти записки писаны во время осады крепости, а потому нельзя было не порадоваться распоряжению Управляющего морским министерством в 1906 г. вывести из постройки судов красное дерево.
{3} Рассказ взят в извлечении.

VII
 

Я не пишу истории войны, не претендую на звание знатока военного искусства, хотя и убежден, что в последнем играют главную роль здравый смысл, быстрая сообразительность и решимость, а не применение шаблонных правил; я излагаю только свои впечатления, из которых одни восприняты мною непосредственно, другие проверены опросом массы участников событий и подкреплены приказами по укрепленному району; но могу ручаться в одном, что в основе этих событий, а не в деталях (которые и не важны) лежит глубокая истина. На этом же основании, в дальнейшем изложении многочисленнейших и самых разнообразных событий войны, я буду придерживаться, во-первых, -139- строго хронологического их порядка и, во-вторых, отмечать только те из них, которые имели значение и влияние на изменение хода обороны или же обрисовываюсь величие души нашего мужественнаго гарнизона, так метко и справедливо названного в телеграмме государыни императрицы от 1 сентября «страдальцами». Вместе с тем, я буду отмечать и те обстоятельства, которые подтверждают, что «Артурских твердынь» не было, что они существовали только в воображении лиц заинтересованных, на что я уже указывал раньше, но что Артур спасало только мужество, мужество и мужество русского солдата, запечатленное массой страданий, крови, жертв, энергии и непосильного труда, который под конец научился сам непосредственно у японцев же воевать с ними. Своей изобретательностью, в соединении с своим мужеством, он даже превзошел своих учителей и побеждал их метко и сильно, наводя на них панику. Что я говорю это не голословно, буду в доказательство приводить выдержки из приказов ген. Стесселя, отмечавшего те события, которые устанавливают честь солдата, его энергию, его храбрость.
С большим напряжением и нетерпением каждый из нас ожидал известий о движении высадившегося в Бидзыво неприятеля; это нетерпение росло с каждым часом, с каждой минутой; всякий из нас спешил послать в письме или телеграмме своим родным, может быть, последнее «прости». Трудно описать ту грусть, тоску и досаду, которые овладели нами 26 апреля, день закрытия приема депеш и писем. Последний прибывший в Ар­тур поезд был 28 апреля, а с 29 мы оказались совершенно отрезанными от всего остального мира.
Первые полученные нами сведения были очень неприятны и даже поразили: электрической искрой разнеслась весть, что еще задолго до появления противника из Бидзыво постыдно бежали начальник участка и весь служебный персонал, бросив город на разграбление хунхузам; телеграфные аппараты были сняты и телеграф испорчен. Это ничем необъяснимое бегство было кон­статировано в приказе ген. Стесселя от 25 апреля за №170, -140- в котором он пригрозил таким беглецам военным судом. Рассказывают, что телеграфные аппараты, в виду поспешного бегства, были просто брошены и один из китайцев зарыл их в землю, а потом возвратил кому-то из русских начальников, прибывшему в Бидзыво. Чины пограничной стражи также начали самовольно оставлять свои посты и уходить на север, в виду чего ген. Стессель 25 апреля командировал капитана Одинцова восстановить порядок. Офицер этот совершенно свободно проехал на север и под Пулондяном встретил обоз с бое­выми припасами, высланными в Артур Командующим Армией; при этом подполк. Спиридонов, сопровождавший поезд, сообщил капи­тану, что севернее Пулондяна отступившей к Вафондяну пограничной стражей испорчен телеграф и железнодорожный путь. Такое быстрое и ничем не вызванное отступление наводило каждого из нас на серьезные размышления; невольно язвила несносная мысль, – неужели войсками начинает овладевать паника. Наконец пришли и более отрадные новости, рассеявшие наше подозрение. Есаулу Канцевичу было приказано произвести рекогносцировку. Выйдя 25 апреля и пройдя 200 верст к северу, он выяснил, что Бидзыво и северная часть бухты Кинчан заняты противником в числе около 15 т.; встреченные им у дер. Игядан два неприятельских эскадрона быстро отступили на северо-восток. Не замедлили появиться также телефонограммы; по первой – «японский передовой отряд отступил от Пулондяна, повредив незначительно мост. Охрана Пулондяна имела перестрелку, продолжавшуюся около получаса; японцы потеряли 20 человек, у нас же убита одна лошадь и взят в плен один нижний чин; в Пулондяне пожар и китайцы его грабятъ»; по второй – «неприятель двигается на юг по Мандаринской дороге и у дер. Саншилипу обнаружено до двух полков, а у дер. Эльшилипу их передовые части; около двухсот человек стоит биваком в лощине севернее дер. Аншилипу; севернее мыса Терминаль замечено до 30 судов; восточнее Мандаринской дороги противник в направлении на юг не подвигается». Наконец, 1 мая было получено известие о первом -141- столкновении нашего отряда с неприятельским. Полуостров Кер был занять отрядом наших войск из 7-ой роты 5-го полка, охотничьих команд того же и 16-го полков и двух орудий 57 мил. батареи. Шесть японских крейсеров с 9 час. утра начали обстреливать полуостров и посадили десант на шлюпки для вы­садки его; когда несколько миноносцев с шлюпками подошли к берегу против расположения отряда, то последний, подпустив их на близкую дистанцию, открыл самый губительный ружейный и орудийный огонь. Три снаряда удачно попали в миноносцы, после чего они и шлюпки начали уходить из бухты к крейсерам, открывшим огонь большими снарядами; вскоре крейсеры взяли шлюпки с десантом и ушли.
Эта маленькая победа всех нас очень порадовала; нижние чины и офицеры приободрились и смотрели веселее.
Радостное событие это подало надежду на перемену счастья, которое как будто бы улыбнулось нам и 2-го мая. Командир минного транспорта «Амур», капитан II ранга Иванов неоднократно уже добивался разрешения адмирала Витгефта выйти ночью в море и поставить мины на излюбленном пути движения японской эскадры, но всегда получал отказ. Наконец, при помощи адм. Лощинского, как я указал выше, ему удалось вымолить разрешение и в ночь на 2-е мая он ловко выполнил эту задачу, поставив мины на расстоянии 18-20 верст против входа в бухту. Весть об этом облетела утром почти весь Артур и около 10-ти часов все береговые горы буквально были усеяны публикой, нервно следившей за неприятельской эскадрой, показавшейся на горизонте. Не подозревая поставленной ловушки, она к 11 часам пошла по старому курсу, буквально приковав к себе взоры и внимание публики. Вдруг раздался страшный взрыв и броненосец «Хатсузе», один из лучших, шедший в голове колонны, покачнулся и, спустя минуты полторы, скрылся под водой; точь-в-точь, как это случилось с «Петропавловском». Трудно передать взрыв восторга и аплодисментов, сопровождавших погибель этого несчастного броненосца. На помощь к нему -142- быстро бросился броненосец «Фуджи», который также налетел на мину, раздался новый взрыв и он, получив сильное повреждение, немедленно был взят на буксир. Вновь раздались аплодисменты и крики «браво» – «ура». После этого все неприятельские суда, предполагая, вероятно, действие подводных лодок, открыли со всех бортов вокруг себя самую отчаянную пальбу. Говорят, при этом с одного из наших броненосцев была послана ложная телеграмма по беспроволочному телеграфу, в которой указывалось, что подводная лодка № 2 не угадала верного направления, – с целью этим еще более ввести в заблуждение японцев, несомненно перехвативших эту депешу. После взрыва «Фуджи» из бухты сейчас же вышло 16 наших миноносцев атаковать японскую Эскадру, но были встречены сильным огнем и отбиты. Мне казалось, что если бы миноносцы были заранее приготовлены и стояли на рейде, то атака безусловно имела бы успех и неприятелю был бы нанесен большой ущерб. Итак, «Петропавловск» и «Победа» были отомщены, хотя и не в такой мере. По возвращении миноносцев, на бульвар явилась музыка и Артур отпраздновал первый успех на море и на суше. Очень заметно было приподнятое настроение моряков и всего гарнизона, что не могло не радовать; некоторые придавали этим успехам громадное значение и связывали их с надеждой на восстановление сообщения и освобождение от заключения.
Но на другой же день это радостное настроение сменилось неприятным сообщением о быстром наступлении неприятеля на юг в больших силах и о таком же быстром отступлении ген. Фока на основную позицию Кинчжоу (Цзиньжоу).
Я, не получив известия о судьбе сына, невольно обращался мыслями к битве на Ялу; неизвестность о нем меня страшно угнетала. Я знал только, что там дрались как львы, шли грудь на грудь, трупы валились направо и налево, кровь лилась рекой, артиллерия действовала самоотверженно; но в конце – орудия были подбиты и брошены, прислуга и лошади перебиты, офицеры ранены, а иные убиты и в числе их подп. Муравский, батарея -143- которого, в каковой служил и сын мой, наиболее оказалась потерпевшей. Еще в декабре 1903 г. я оставил этого штаб-офицера здоровым, жизнерадостным, веселым и мечтавшим о войне с японцами. Я любовался его энтузиазмом и блестящей, чистенькой батареей, – стоявшей в парке, мимо которого я ежедневно проходил. Не вынес старый артиллерист поражения и не захотел его пережить; со слезами припал он к орудию и обнял его, не желая расстаться с ним; в это время осколок неприятельской шрапнели разломил его череп и мозги разлете­лись по всем орудиям. Так, по рассказам, погиб этот милый, симпатичный человек - артиллерист. Мир праху твоему, дорогой мученик за родину!
На первых же порах разъединения мы почувствовали ощу­тительно еще один наш недостаток, – это отсутствие кавалерии для разведочной службы. Нести ее охотничьи команды положительно не могли, да и непосильная была для них эта задача, т. к. эта отрасль службы требовала много практики и сноровки; сама природа подготовила для этого казаков, которым уступала далее регулярная кавалерия, постоянно изощряющаяся в разведках; почему, по необходимости приходилось обращаться к китайцам, доставлявшим самые сбивчивые сведения и служившим одновре­менно нам и японцам, – кто больше даст.
Еще в конце апреля на совещании начальников был поднят вопрос, – защищать Кинчжоу или же бросить его и отступить к Артуру. Мнения разделились: одни стояли за защиту, т. к. это влекло за собою задержку неприятеля по дороге к Артуру и ослабление сил его; другие считали это опасным т. к. защищать эту позицию можно было только при участии нашего флота, последний же действовать не мог; с другой стороны, в виду невозможности получить помощь, потеря каждого солдата влекла за собою ослабление гарнизона, необходимого для защиты кре­пости; между темь, неприятель во всякое время мог получить подкрепление. Решено было только задержать на этой позиции неприятеля насколько, возможно, но не защищать ее «во чтобы то ни стало». -144-
Положение Артура становилось тяжелым в виду наступающего врага с суши, не перестававшего в то же время тревожить с моря. Погибель «Хатсузе» и повреждение «Фуджи» привело японцев в страшное раздражение; они начинают проявлять чисто азиатскую нервность, изменив характер своих действий. Попыт­ки их загородить выход из порта брандерами не удались, хотя они и разглашали по всему свету, что теперь наша эскадра в ловушке; адмирал же Того доносил своему правительству, что по­следнее предприятие с брандерами удачно. После 20 апреля япон­цы начинают продолжать свою деятельность на море в другом направлении, стараясь окончательно преградить выход нашей эскадре минами, которые разбрасывают по всему рейду и вблизи выхода из бухты. С этого времени на море начинается минная война, причем японцы доходят до дерзости и их минные катера, транспорты и миноноски появляются почти у наших берегов. Но им в ночь на 7 мая вновь не повезло: около часа они явились минировать бухту Тахе, но были замечены батареей Крестовой горы, которой и был открыт по ним самый губительный огонь; во время перестрелки японцы стреляли так нервно, что почти все их снаряды перелетали через батарею и падали в город по направлению от Крестовой к импани Красного Креста.
Результатом стрельбы батареи было потопление минного японского транспорта, предварительно взорвавшегося, после чего мино­носки и минные катера немедленно прекратили стрельбу и ушли; тем не менее, японцы являлись каждую ночь на наш рейд и неустанно работали по установке мин. Противодействовать им в этом отношении было очень трудно, т. к. наши миноносцы в самом ограниченном числе (2-3) выходили на внешний рейд, а иногда совсем не выходили, запрев только бон перед выходом в бухту; но если неприятельские миноносцы попадали в лучи прожекторов, то по ним немедленно открывался адский огонь из береговых батарей, которые к чести их всегда были начеку и сторожили зорко. -145-
С движением японцев к Кинчжоу, невольно приходилось отрываться от одного фронта к другому. Напряжение нервов до­ходило до крайней степени и сильно отзывалось на настроении; являлась ко всему какая-то апатия, отсутствие интереса, не развлекало далее чтение: начнешь читать серьёзную книгу, уже к концу первой страницы не понимаешь прочитанного и ловишь себя на совер­шенно другой мысли, не имеющей никакой связи с прочитанным; попробуешь читать книгу легкого содержания, сейчас же бросаешь ее на стол с каким-то озлоблением, на столько содержание ее кажется мизерным и ничтожным с переживаемым моментом; после чего начинаешь метаться по комнате как зверь, голова полна самых безотрадных дум, в конце концов разбаливается до такой степени, что бросаешься на постель. Почему я чрезвычайно обрадовался приглашению на Тигровую батарею № 9, расположенную в 6-й роте Квантунской кре­постной артиллерии, командиром которой был кап. Страшников. Там 11 мая устраивалось маленькое торжество по случаю постановки на батарее образа, патрона последней. Путешествие туда тем более было приятно, что со мною вместе отправлялись состоявший при военном суде священник о. Николай Рождественский и мой старый знакомый врач Бенедиктов.
Раньше этого мне часто приходилось проезжать мимо Тигрового полуострова, но внутри его я никогда не быль, почему и с этой стороны поездка сильно меня интересовала. Около 12 часов дня 11 мая, переехав бухту на артиллерийской шлюпке, мы сошли на пристань расположенных вблизи полуострова землечерпалок, где ожидала лошадь; поднявшись в гору не более ³/₄ версты, мы подъехали к чудному садику, являвшемуся оазисом на Тигровке, среди зелени которого стоял громадный каменный флигель, – квартира командира батальона подполк. С.., старого артиллериста.
Все это, весь этот поэтический уголок произвел на меня до того приятное впечатление после душного и пыльного Артура, что я невольно позавидовал обитателям его. Он тем более был привлекателен, что с одной стороны открывался вид на западный -146- бассейн, город и окрестности его, а с другой – на безбреж­ное море, плескавшее непрерывно в берега своими темно-зелеными волнами. По приезде, все мы были приглашены в батарею на молебен; день был чудный – тихий, солнечный и теплый. Взойдя на батарею, я как старший поздоровался с ротой, которая была выстроена на передней линейке; люди смотрели молодцами, с за­горевшими мужественными и энергичными лицами. На мой привет громко раздался ответа их – «Здравия желаем, В. Прев.», – отдавшийся эхом в горах. Образ был вделан в стену блин­дажа; пред ним стоял столик, покрытый белой скатертью и на нем в фаянсовой чашке вода для освящения. Чарующая пред­ставилась картина, когда священник, одев ризы, начал богослужение и раздалось церковное пение в виду грозных пушек и расстилавшегося впереди моря, на горизонте которого черными точ­ками и линиями обозначались неприятельские суда; чувствовалось что-то могучее, сильное и торжественное в этих звуках, уно­сившихся ввысь и призывавших Божие благословение на жизнь и здоровье стоявших вокруг образа дорогих сынов России, готовых сейчас же ринуться в бой и отдать жизнь за далекое, дорогое Отечество. Я не мог оторвать глаз от этой умилительной, божественной картины, среди грозной боевой обстановки; невольно, при взгляде на этих полных жизни людей, терзала мысль, что может быть сейчас, сию минуту эти молящиеся люди обратятся в трупы или в искалеченных, израненных больных, умоляющих своим страдальческими взглядом о помощи. Давно я молился с таким горячим чувством и чистым сердцем, прося Бога о защите этих близких мне по духу людей, оторванных от родины, семьи, родных и молящихся о даровании им победы и сохранении жизни в такой дали, на берегах Тихого Океана.
По окончании молебна и окроплении св. водой, мы были приглашены к столу, накрытому на веранде. Весело и оживленно прошел обед, за которым совершенно было забыто наше тра­гически жалкое положение. По окончании обеда, все мы отправились -147- на соседнюю Суворовскую батарею, расположенную на берегу западного бассейна. Это одна из самых высоких гор после Леотешана, пред которой Золотая гора кажется холмом; с вершины ее открывается вид на морскую даль, бухты – Голубиную, Луизы, 8-ми кораблей и на станции Нангалин и Дальний. Долго мы любовались картинами открывавшихся видов и невольно взоры обращались в сторону заходящего солнца, к дорогой России, откуда ожидали с таким нетерпением скорой помощи.
Мне до того понравился весь этот уголок, что пред отъездом я выразил искреннее желание временно поселиться здесь. Милейший хозяин принял мое желание серьёзно и изъявил пол­нейшее согласие на мой переезд в его квартиру, в которой, за выездом его жены в Россию, оставались две комнаты свободными; их он сейчас же и показал мне. Впоследствии я одну из них занял, переехав к нему 30 июня.
Уехали мы поздно вечером под самым приятным впечатлением; но, возвратившись домой, вновь стало грустно и то­скливо, в виду надвигавшейся грозы с суши. Японцы подходили к Кинчжоу в больших силах и начали укрепляться на склонах гор против нашей позиции. Дивизия ген. Фока после неоднократных небольших стычек отступила на самую позицию.
Здесь я считаю необходимым хотя в общих чертах познакомить с последней.
Цзинь-жоу или Кинчжоу (тоже – Наншан, собственно – возвышенное плато) занимает самое узкое место Ляодунского или Квантунского полуострова, в расстоянии 60 верст от Артура. Возвышенность эта омывается с западной стороны бухтой того же имени, составляющей часть залива Товарищества (Ляодунского), а с восточной – Хунуэзской бухтой, части Корейского залива. Возвышенность расположена перпендикулярно к продольной линии полуострова и ее формой как бы сама природа позаботилась о преграде доступа на юг Ляодуна, т. к. северные скаты обрывисты, а южные пологи; боковые части у берегов низменны и дают возможность обхода; железная дорога проходит с восточной -148- стороны. Длина этой высоты (ширина полуострова) от 2 – 3 верст; примыкавшие к ней заливы хотя и мелководны, но суда неглубокой посадки могли подходить к берегам версты на две. При участии флота, позиция эта была положительно непри­ступной и могла быть защищаема даже одним полком против армии в 40  –  50 тысяч; без участия же флота она являлась очень слабой, т. к. обстреливалась неприятельским флотом не только с флангов, но и с тыла. Представляя собою тесную кучу батарей, она не была укреплена, не имела блиндажей и укрытий для резервов и стрелков, артиллерия также оставалась без всякого прикрытия; в довершение – хлебопекарные печи и колодцы были устроены тоже на позиции. Такова была первая «артурская твердыня». В расчете, что наш флот окажет помощь при защите, на вершине ее были поставлены 78 орудий большого калибра. Севернее этой позиции находится высокая (командующая) гора Самсон (2210 ф. над уровнем моря), на верши­не которой приютился китайский монастырь. Говорили, что как последний, так и самая гора не были осмотрены; почему предполагают, что монастырь еще ранее был японским складом и что между его монахами было много переодетых японцев, а в складе много ранее скрытно провезенных орудий и боевых припасов. Такое предположение явилось на том основании, что на отрогах этой горы, обращенных к нашей позиции, японцы очень быстро устроили и батареи, и закрытия.
Дивизия ген. Фока, расположенная на севере Квантунской Области, первой пришла в соприкосновение с неприятелем, как я указал это выше, и до 13 мая имела с его передовыми ча­стями только незначительный арьергардные стычки, как напр. 3 и 5 мая. Интересен следующий факт. Когда части войск отошли с большим уроном с позиции у Годзялина, Шасалитезы и Чифонтана, то ген. Фок потребовал объяснений от ген. Надеина, почему он отступил и кто ему приказал. Последний ответил, что он отступил по приказанию его, ген. Фока, представив при этом записку, подписанную кап. Романовским (ген. штаба), в -149- которой излагалось это приказание. Генерал Фок был поражен, когда Романовский подтвердил это его приказание; на будущее время он распорядился верить только тем его запискам, которые будут подписаны им. Отступая постепенно на позицию у Кинчжоу, ген. Фок занял передовые окопы 5-м полком; полки же его дивизии были расположены на флангах и в резерве; одна из рот 5-го полка с охотниками была поставлена в дер. Кинчжоу, вблизи позиции, в глубокой впадине. Против 4-й дивизии были 1, 3 и 4-я дивизии японцев с 120-ю орудиями, высадившиеся в Бидзыво.
Защита позиции Кинчжоу была возложена на 5-й Вост.-Сиб. стр. полк, под командой полк. Третьякова. Здесь считаю долгом изложить хотя краткую историю этого героического многострадального полка.
По окончании русско-китайской кампании, он был введен в Пекин, где 1-я рота была оставлена для защиты посольства, остальные же были расквартированы впоследствии в Шанхай-Гуане, Инкоо и Бидзыво, где имели постоянные стычки с хунхузами, охраняя от них железнодорожный путь. В марте 1903 года, по приказанию начальства, он не в полном составе прибыл в Кинчжоу, где и начал устраиваться на постоянные квартиры, нисколько не думая о возможной будущей войне. Благодаря невозмутимому спокойствию в П.-Артуре, офицеры подсмеивались даже над французскими офицерами, удивлявшимися, что мы накануне войны, но совершенно не думаем о ней. Не трудно каждому судить, какое потрясающее впечатление произвело известие о войне на полк, усыпленный властью и совершенно не думавший о ней. Прежде всего была осмотрена позиция Кинчжоу, которая оказалась в полуразрушенном виде и не было возможности восстановить ее быстро, т. к. зима обратила землю в камень, а инструментов не оказалось; при этом необходимо было установить наблюдение за берегами, комплектовать полк до военного времени, обмундировать и обучить новобранцев и т. д. Возложенная на полк задача защищать позицию без участия флота была вне всякой -150- возможности. Когда полк. Третьяков доложил об этом ген. Фоку, то он ответил: «Знаете, я на вашем месте сказал бы начальству: оставьте мне только две роты; я сумею с ними умереть лучше, чем с полком»! Такое мнение давало право заключить, что полк отдавался на «съедение» японцам.
Это однако не устрашило полк и все чины его с большой энергией принялись за укрепление позиции при беспрерывных посылках значительных команд для наблюдений за берегами; работали все и «вовсю» без отдыха, т. к. ген. Фок и не думал облегчать их работы чинами своей дивизии, которая стояла тут же без всякого дела. Он любил только часто беседовать на тему о защите крепости и из этих бесед полк. Третьяков заключил, что ген. Фок и не думает упорно защищать эту позицию; так, он однажды сказал ему: «Вы знаете, что для защиты этой позиции нужно меньше геройства, чем для отступления с нее; изменником назовут ген. Фока все те, кто не понимает настоящего положения вещей». Стрелковые окопы он осмеивал, называя их «паршивыми ласточкиными гнездами». Избирая самые высокие места для своих наблюдений, он, в виду большой настильности пуль, а следов. и угрожавшей опасности, требовал от полк. Третьякова защиты высот у их подошв, расставляя для этого стрелков на 10 и даже 20 шагов, для избежания потерь от артил. огня. «Только изменники подставляют своих лю­дей под артиллерию противника», говорил он при этом.
Видя, что полка едва хватает для боевой линии, полк. Тре­тьяков просил ген. Фока назначить в резерв хотя один полк из его дивизии, чтобы распорядиться им в нужную минуту, но получил ответ, что он хочет «командовать уже и дивизией».
К счастью 5-го полка, кроме своей боевой опытности, приобретенной в стычках с хунхузами, он получил вновь сформированный 3-й батальон из вполне надежных офицеров и людей. Не смотря на частые беседы с ген. Фоком, – полк. Третья­кову так и не удалось выяснить не только общего плана защиты позиции, но и того, должен ли защищать ее до последних сил. -151-
Еще 12 мая первые выстрелы раздались со стороны японцев, на которые к сожаление, по приказанию ген. Фока, последовал ответ со всех наших батарей, расположенных на позиции. Вызвав огонь, японцы сразу прекратили свой, определив окончательно как расположение наших батарей, силу их, так и произведя самую точную пристрелку. Такой образ действий многие совершенно справедливо ставят в вину ген. Фоку, так опрометчиво поступившему в данном случае.
Бой у Кинчжоу 13 мая носил характер исключительно артиллерийской дуэли.
В ночь на это число прошел страшный ливень; гром гремел беспрерывно и молнии ежесекундно освещали весь небосклон и стоявших друг против друга противников.
Это однако не помешало японцам в излюбленное ими «13» число, около 4-х часов утра, открыть самый губительный огонь по нашим батареям и окопам, на который артиллерия не замедлила отвечать также энергично. По рассказам очевидцев, японцы вскоре развили до того адски губительный огонь, что бу­квально засыпали снарядами наши батареи и окопы; уже к 11-ти часам дня на батареях, как говорят, не было живого места, а из стрелков, засыпавшихся осколками в окопах, одни начали оставлять их и искать спасения за ближайшими естественными закрытиями; другие же, т. к. и местность сзади заливалась чугунным дождем, молча, верные своему долгу, умирали в этих окопах, совершенно лишенных прикрытия; прислуга при орудиях, также без прикрытия, сменялась ежечасно, становясь на места убитых и раненых и продолжая вести стрельбу беззаветно и энергично. Рота, застигнутая таким губительным огнем в де­ревне Кинчжоу, выйти оттуда не могла и все были перебиты, а спасшиеся чудом были захвачены в плен{1}; но невероятно -152- колоссального развития артиллерийский огонь достиг с прибытием японского флота, ставшего в Цзинчжоуском заливе, в составе 4 канонерок и 6 миноносцев и громившего анфиладно наши батареи и окопы снарядами большого калибра. С этого момента бой принял уже характер страшного урагана, разразившегося огненным дождем стали и чугуна, ниспровергавшего все на своем пути. Когда наш огонь начал мало-помалу ослабевать, японцы, около 11-12 часов дня, направили свои колонны на правый фланг нашей позиции, со стороны бухты Хунуэза; к счастью, к этому времени сюда случайно подоспела наша канонерка «Бобр», под командой капитана II ранга Шельтинга, открывшая такой губительный огонь по наступавшим колоннам, что они должны были отступить и укрыться за складками местности. Это отступление было принято ген. Надеиным за победу, о чем он и телефонировал геи. Стесселю в Артур, который, к удивлению всех, не поехал лично руководить боем под Кинчжоу, а ограничился только чтенем донесений о бое в своей квартире. Телефонограмма эта возбудила громадный энтузиазм, было подано сейчас же шампанское и распито несколько бутылок. Но радость была преждевременна: около 3-х часов дня «Бобр», выпустив имевшиеся на нем всего 300 снарядов, ушел в Артур, а командиры канонерок «Отважного» и «Гремящего», как я упомянул выше, отказались выйти на помощь ему; японцы же, около 3 – 4 часов пополудни, устроив свои колонны, но опасаясь действия нашей морской артиллерии на правом фланге, двинули их на наш левый фланг под прикрытием огня своих канонерок. Боясь попасть на наши мины и фугасы (хотя последние были уже не опасны, так как артиллерийским огнем оказались проводы поврежденными), они пошли заливом по пояс в воде. Это движение они совершали уже под огнем наших стрелков и полевой артиллерии, заменившей собою подбитую крепостную, от действия которого одни падали в воду, другие вступали на их место, которые в свою очередь тоже падали, а на их место вступали все новые и новые силы; вода -153- в бухте сделалась кровавой и на поверхности ее начали появ­ляться холмики из трупов, за которыми, как за прикрытием, японцы останавливались для передышки и открывали стрельбу по нашим. Говорят, что по количеству трупов убыль их в этом уже месте доходила от 5 до 6 тысяч; у нас же за весь день выбыло из строя более тысячи, из них раненых 603 чел.
Так как наступление густыми колоннами шло непрерывно, а наш артиллерийский огонь совершенно ослабел к 6 часам вечера, то последовало приказание очистить позицию. Последнего однако полк. Третьяков не получил; заметив же отступление левого фланга около 6 ч. вечера, он поскакал туда остановить людей; по это не удалось, т. к. охотники 13-го и 14-го полков, осыпаемые градом пуль, двигались уже массами; тут же он получил сведения, что приказание отступить отдал ген. Фок, что вполне подтвердил и подпор. Садыков. Заметив, что и пра­вый фланг также начинает отступать, полк. Третьяков начал выводить свои роты из боя. При отступлении дивизии ген. Фок отсутствовал; до начала отступления стремительно уехал и начальник его штаба подполк. Дмитревский вместе с чинами его. Отступление прикрывал тот же многострадальный 5-й полк, понесший наибольшие потери. Отступать пришлось засветло, почему урон наш был еще более; это также ставят в вину ген. Фоку. Отступление совершалось перебежками, во избежание губительного действия артиллерийского огня, впоследствии перешедшее в бегство, благодаря чему произошел еще более прискорбный инцидент, увеличивший потери. Сколько мне приходилось выслушивать рассказов о нем, все они сводились к двум вариантам. Первый. Еще до боя, вблизи бухты Инчеизы, сзади позиции Кинчжоу, был поставлен батальон какого-то полка, с целью противодействовать высадке неприятеля в тылу; вечером, при отступлении наших войск, одна из отделившихся рот, благодаря спешному отступлению, была принята батальоном за неприятеля, по которой им и был открыть огонь; части, двигавшиеся по Мандаринской дороге в беспорядке, услышав где-то крик «японцы» и увидев в -154- стороне быстро ехавших наших же охотников, приняли их за японскую кавалерию, вследствие чего произошел такой переполох, что роды оружий еще более перепутались, у артиллерийских лошадей начали рубить постромки и открылась ружейная пальба; к счастью, недоразумение вскоре выяснилось и отступление при­няло более спокойный характер.
Другой вариант. – Наши войска так поспешно совершали отступление, что оно было похоже на бегство; людьми просто-таки овладела паника и сумасшествие под страшным артиллерийским огнем неприятеля, вследствие чего по пути в одну кучу смеша­лись войска, обозы, артиллерия; все это двигалось в беспорядке как по дороге, так и по железнодорожному пути. В это время в темноте раздался крик «берегись»; другие в испуг! подхватили «японцы» и приняв нашу охотничью команду за кавалерию, начали стрелять и рубить постромки; оказалось, что на пути под уклон покатилась вагонетка, которая и произвела переполох.
Полк. Третьяков отступил на позицию Тафашин, жел.-дор. станция на которой горела. Когда он осматривал расположение правого фланга, неожиданно раздался страшный взрыв и на него посыпа­лись бревна, доски, угли. Впоследствии оказалось, что горевшая станция была взорвана чинами штаба дивизии ген. Фока и совершенно бесцельно. Жертвами этого взрыва были 20 стрелков и кап. Салярский. Уже ночью полк. Третьяков получил приказание отступить к Нангалину; двигаясь к последнему, он в глубокой долине нашел всю дивизию ген. Фока, стоявшую биваком.
При подсчете, убыль 5-го полка оказалась в 1500 чел. и 75% офицеров, из которых убитыми было 17 человек.
В приказе ген. Стесселя от 14 мая за №253 наше самоистребление было описано так: «1) Вчера (13 мая) в 10 ¹/₂ часов вечера, когда 4 Вост.-Сиб. стр. дивизия в полном порядке отступала до станции Нангалии несколько человек ошалевших людей выстрелили и перепортили до 25 человек. 2) Сегодня, когда я вернулся домой, после осмотра передовых позиций (?) ко мне пришел какой-то служивший на оставленной станции -155- Кинчжоу плотник и начал рассказывать о какой-то необычайной стрельбе японской артиллерии, вид его был окончательно шалый. Так как, теперь несколько дней подобных людей будет достаточно, пока они не придут в порядок, то сделать следующее: а) Коменданту сделать распоряжение о том, чтобы по городу были патрули, которые бы отнюдь не пускали ходить но улицам праздно. Отошедшим людям 5-го и других полков отступившим, особенно 5-му как наиболее пострадавшему и подвергшемуся наибольшему впечатлению (?!); б) людей прибывших с обозами 5-го и прочих полков от их мест расположения отнюдь не отпускать и объявить им, что если бы они что-либо болтали и пускали ложные слухи, то я такого прикажу расстрелять. 3) Всем вольным, коим выданы сегодня ружья, объявить, чтобы они не смели по городу ходить с ружьями; а завтра 15 мая выстроить их на площади у 2 батареи без винтовок{2}.
Судя по смыслу этого приказа, целью его было предупредить дурное впечатление боя и порядка отступления на другие части войск; к сожалению, цель эта не была достигнута, так как уже утром 14 мая весь гарнизон был осведомлен о случившемся.
Удивительно, что с нашей стороны на позиции не было общего руководителя боем, т. к. ген. Стессель все время сидел в Артуре; ген. Фок, как утверждают все, в начале боя уехал в свою штаб-квартиру, находившуюся в Кинчжоу в 6 верстах, а ген. Надвинь имел наблюдение только за пехотой. Почему в этот именно день ген. Стессель, как видно из его приказа, ездил для осмотра передовых позиций и каких именно, а не поехал на позицию при Кинчжоу, где должен был руко­водить боем, как начальник укрепленного района, – для всех было тайной.
По оставлении позиций Кинчжоу нашими войсками, японцы немедленно заняли ее и трофеями их победы были 78 орудий и две пушки Кане. Последние были привезены почти накануне боя -156- и одна из них была установлена на позиции, а другую не успели поставить, почему при отступлении она была брошена на станции и попала также в руки японцев. В приказе ген. Стесселя от 15 мая за № 257 об этом несчастном для нас бое так было сказано: «Позиционные орудия были частью уничтожены неприятельским огнем особенно с флота, частью испорчены нами и оставлены на позиции, эти орудия за малым исключением все китайские и разумеется они и предназначались, в случае упорного боя, к оставлению (?), так как вывоз их потребовал бы громаднейшего времени и средств».
Это утешительное слово нисколько не подняло духа войск. Каждый участник боя знал, при каких условиях была остав­лена позиция; никто и мысли не допускал так быстро отступить с Кинчжоу и отступить в таком беспорядке; далее, всякому по­нятно было, что вопрос заключается не в китайских пушках, а в обиде национального самолюбия и чести отряда, бросившего в добычу японцам хотя бы и негодные пушки; при этом сам собою являлся вопрос, зачем же было вооружать «Кинчжоуские высоты» (тоже одну из «Артурских твердынь») такими пушками, которых не жаль бросить. Неужели у нас не было таких же хороших орудий, какими обладали японцы, а если были, то почему позиция не была вооружена ими. Здесь считаю не лишним при­вести следующие строки из «Великой Осады» того же Норригаарда: «После поражения русских при Наншане (Кинчжоу), ген. Ноги вероятно предполагал, что не встретит особенно решительного сопротивления на пути своем к постоянным укреплениям П.-Артура. Сравнительно легко доставшаяся победа над сильной русской позицией у Наншана конечно давала право Ноги предполагать это и считать предстоящую ему задачу не трудною, в особенности, принимая во внимание, что он был отлично осведомлен о весьма неудовлетворительном состоянии укреплений П.-Артура в начале войны» (19 стр.).
Что такое неожиданное и быстрое отступление войск с позиции Кинчжоу было неожиданностью и для ген. Стесселя, то, -157- кроме несвоевременного привоза пушек Кане, подтверждается распоряжением его относительно эвакуации жителей из Талиенвана и Дальнего и относительно закупки скота. Приказом его от 25 апреля за № 168 градоначальнику г. Дальнего инженеру Сахарову предписывалось объявить мирному населению «спокойно оставаться на местах жить, так как ему не угрожает никакой опасности от неприятеля»; то же было объявлено и в Талиенване. Прика­зом 13 мая за № 252 предписывалось Сахарову только «потопить все суда», но приказ этот своевременно не дошел, т. к. был отдан поздно; что же касается оставления города админи­страцией и жителями, то такого приказа не было; только поздно вечером того же числа{3} была послана телеграмма полицеймейстеру об очищении города, которая была получена им в 11 часов ночи, о чем тогда же случайно узнал и Сахаров. Через час администрация и жители города уже отступали. Трудно представить себе, в каком порядке, каким способом и с какими запасами они двинулись, собравшись так неожиданно и в такое короткое время. По сведениям, в начале они думали двинуться дорогой на Сяобиндао, по берегу моря, по опасность от неприятельского флота заставила их в дороге изменить маршрут, почему они направились через перевал напрямик. Телеги в самом незначительном количестве были добыты только для женщин и детей; об имуществе они уже и не думали, так как каждый спешил уйти подобру-поздорову, спасая жизнь. Когда прошли верст 9-10, то весь небосклон над Дальним осветился: горел недавно выстроенный вокзал, а вслед за тем начались взрывы; были ли потоплены суда, взорваны мол и док, – осталось неизвестным. Добычей неприятеля, занявшего город 15 мая, стали 200 вагонов, из них 80 с провиантом, – и до 10 тысяч тонн каменного угля, недостаток которого уже тогда чувствовался в Артуре. К сожалению, предан­ное нам китайское население не было оповещено своевременно о -158- style='color: black'>выезде и имущество его сделалось добычей хунхузов, немедленно приступивших к грабежу всего города. Это особенно повредило нам в глазах китайцев, которые начали недоверчиво отно­ситься к нашим уверениям.
Следующий случай также подтверждает мою первоначальную мысль. Комендантом крепости было разрешено жандармскому рот­мистру Микеладзе допускать переезд из Дальнего в Артур жителей, изъявивших желание; к 12 мая таких было зарегистровано около 60 человек. Этого числа ген. Стессель, увидев на улице одного из них и узнав, что он живет в Артуре с разрешения жандармской полиции, немедленно вызвал М...., разнес его и пригрозил судом, если он не будет исполнять только его приказаний, как старшего начальника, которому подчинен Комендант; после этого он приказал в 24 часа выселить всех обратно в Дальний, что исполнить помешало быстрое и неожиданное выступление всех из Дальнего в Артур 13 мая.
Что касается приобретения скота у китайцев путем закупки или же реквизицией, то, в виду производства в то время китайцами полевых работ, операция эта ген. Стесселем была отложена до 15 мая. Так как рогатый скот сосредоточивался преимущественно у Нангалина, Кинчжоу и севернее, то уже 13 мая он весь попал в руки японцев вплоть до Нангалина; между тем, в конце апреля чувствовался уже недостаток в мясе. Вообще история этого вопроса такова: 23 апреля, в виду обнаружившегося затруднения в довольствии мясом, предписывалось выда­вать его в день на человека 3/4 ф. (пр. № 158), а к концу мая по 1/2 ф.; 11 июня, не уменьшая этой порции, назначено в неделю два постных дня, в остальные же приказано давать го­вядину пополам с солониной (пр. №364); 17 июня увеличено число постных дней до трех и разрешена рыбная ловля (пр. №376), а 27 июня введено такое же число постных дней для легко больных и раненых (в госпиталях), в виду сбережения мяса для трудно больных (пр. № 397); 3 июля было предписано выдавать консервы – 1 фунт (коробка) на двоих -159- (пр. №415), а 22 августа предписывалось выдавать конину в таком же количестве, но употреблять ее в пищу начали гораздо раньше (пр. № 569); 15 сентября отпускалось уже по 1/3 ф. консервов на человека или же коробка на троих, по расчету двух дней в неделю – по четвергам и воскресеньям, но могла быть отпускаема конина или солонина (которой уже почти но было) в том же размере; в госпиталях же по 1/2 Ф. мяса на человека в те же дни, а в остальные по 1/4 ф. (пр. №597). Эта хронология наглядно показывает постепенное и последователь­ное подготовление людей к наступавшему голоду. Такое плохое питание, без зелени и свежих припасов, при гигантском труде, имело влияние на развитие в войсках дизентерии, а 6 сентября рекомендуется принятие самых строгих мер против безмерно развивающейся в войсках куриной слепоты (пр. № 623). За­мечательно, что дизентерией более всего болели офицеры, которые все-таки сравнительно больше получали мяса. Один только Бог спасал нас от холеры и других эпидемических болезней.
Быстрое и стремительное движение японцев к Кинчжоу (с 23 апреля по 10 мая) и такое же быстрое взятие этой позиции – было неожиданностью и для всех нас. Углубляясь в исследование причин этого, они, по моему мнению, могут быть сведены к следующим: 1) неумелое руководство дивизией ген. Фоком, на которого возлагались большие надежды, по который ока­зался весьма деятельным только на словах; на практике же все сводилось к быстрому и безостановочному отступлению до самого Артура; 2) недостаточное знакомство его с местностью, незнание свойств позиции Кинчжоу и слабое укрепление ее (т. е. отсутствие этих укреплений и закрытий даже в полевом смысле), бла­годаря чему была большая потеря в людях, даже не участвовавших в бою 13 мая; 3) отсутствие на позиции ген. Стесселя во время боя, как начальника укрепленного района, обязанного руководить им и давать нужные и быстрые указания тут же, на месте, а также и отсутствие ген. Фока, который, по свидетельству многих, показался только в начале боя. а затем отсутствовал -160- до конца его, благодаря чему получился беспорядок и при отступлении с позиции; с другой стороны, неосведомленность начальников частей о путях отступления (не было отдано диспозиции); 4) неумелое руководство артиллерийским огнем, за отсутствием общего старшего начальника (батареи действовали каждая самостоятельно; из командиров крепостных батарей са­мый старший был в чине штабс-капитана; отсутствие старшего опытного руководителя парализовало сосредоточение огня на тех неприятельских батареях, которые наносили нам наибольший ущерб); 5) неумелое расположение войск на позиции, последствием чего была погибель целой роты, а также излишняя осторожность и экономия в расходовании резерва.
Хотя ген. Стессель и указывал в своем приказе от 15 мая за № 257, что Кинчжоуская позиция сослужила свою службу; что японцы «с 23 апреля до 13 мая шагу не сделали на Квантуне; в эти 20 дней особенно начиная с 1 мая велись ежедневно стычки и бои, а бой 3 мая был значительный (?), затем два дня серьезного боя (только один день 13 мая) более чем достаточно для полевой позиции (но ведь Кинчжоу был укреплен и вооружен крепостными орудиями и считался передовой «Артурской твердыней»), совершенно уязвимой обстрелу с флангов таким могущественным средством, как судовые орудия», – но все понимали, что это только утешение, что даже китайцы защищали эту позицию два дня и для всех ясно было, что японцы захватывают в свои руки инициативу и на суше.
С другой стороны, последствия боя на позиции у Кинчжоу были для нас несомненно благодетельны: мы начинали понимать японцев и учиться у них воевать (хотя это и странно было). До тех пор, несмотря на гигантский шаг вперед военной техни­ки, наши военачальники жили древней формулой – «пуля дура, а штык молодец», отдавая предпочтете рукопашной схватке; тут же на практике убедились, что японцы до этого не доводят, а побеждают. Мы также научились у японцев беречь людей и действовать артиллерийским огнем (сила его признавалась и -161- раньше, да рутина заела эту силу). Все это отмечает и ген. Стессель в своем приказе от 7 мая за № 217, еще до боя у Кинчжоу: «Считаю полезным и необходимым указать на те осо­бенности действий неприятеля в поле, которые я (замечательна эта ссылка на «я», как бы указывающая, что ген. Стессель был участником или же очевидцем боя) и многие начальники успели подметить: 1) продвижение вперед чрезвычайно осторожно; 2) небольшие части постепенно продвигаются и осторожно занимают пункты нашими войсками не занятые; 3) в бою артиллерию продвигают на позицию незаметно, ставят ее очень укрыто, и всегда группируют большое число орудий, дабы, задавив нашу артиллерию, перенести артиллерийский огонь на пехоту; 5) во время артиллерийского боя держат пехоту да­леко и очень укрыто; в штыки не идут, а стараются до возможной степени долго стрелять». Почему далее рекомендуется, – при вызове батареи на позицию, сниматься незаметно, на руках продвигать орудия, группировать больше их, пехоту ставить со­вершенно укрыто и не высовываться на показ, артиллерийских лошадей также укрывать. Советы эти, к сожалению, вероятно не дошли своевременно до боя на позиции у Кинчжоу, т. к. там все было обратно. Кстати замечу здесь, что эти советы – давно известные истины еще с франко-германской войны, обсуждались у нас после русско-турецкой войны, практиковались в боэрскую (так в тексте – вероятно «боксерскую» – ДН) кампанию и вылились в точные определенный формы только у японцев; мы же не хотели учиться и практиковать их, да и зачем; ведь, гораздо легче посылать солдат в штыки, чем обдумывать способы, как примениться наилучше к самым разнообразным условиям местности.
В приказе от 15 мая за № 258 ген. Стессель уже на­стойчивее рекомендует такие меры: «Бои на Кинчжоуской позиции и впереди ее выяснили, что артиллерийская прислуга, при неимении прочных закрытий – блиндажей, – выбывает быстро, и сосредоточенный огонь превосходного числа орудий заставляет скоро молчать батареи меньшего числа орудий; также -162- пехота спрятанная в закрытия не страдает, открытая немедля несет страшные потери и главное от сосредоточенного огня батарей. Здесь в крепости убывшего из строя трудно вознаградить, а потому необходимо принять все меры к сбережению личного состава. Предписываю начальнику крепостного Инженерного Управления направить все средства для немедленного устройства закрытий для прислуги и вообще для людей. Должен указать командиру крепостной артиллерии, что во время сосредоточенного огня неприятеля на какую-либо батарею, напр. на нашу 5-ти орудийную батарею неприятель направит огонь 25 орудий, то этой батарее нечего ему отвечать, надо прислугу убрать, а стрелять должны батареи, на которые не направлен сосредото­ченный огонь» (редакция приказа адски непонятная!).
Неправда ли, мы наивные младенцы на войне, что нам только бой на позиции у Кинчжоу показал, что прислуга артиллерии без закрытий, – да еще прочных, быстро выбывает; что пехота, спрятанная в закрытия, не страдает, а стоящая открыто несет страшные потери и главное – от сосредоточенного огня батарей; что сгруппированный огонь превосходного числа орудий заставляет молчать батарею меньшего числа орудий. Разверните любой учебник тактики 70-х годов и вы там чуть не на каждой странице встретите эти голые истины, которые по­чему-то теперь только узнаны и точно установлены, как самые новые и никому еще неизвестные. Вот до чего мы дошли! Забыли прочно то, что учили еще 25 – 30 лет тому назад на военно-училищной скамье.
В приказе ген. Стесселя от 20 мая за № 282 была объ­явлена следующая записка капитана артиллерии Гобято, участника и наблюдателя, «как заслуживающая уважения»: «1) у японцев очень хорошая артиллерия, ее много и есть орудия больших калибров (дальнобойные); 2) японцы на штыковую атаку не ходят и ее не выдерживают; 3) в Кинчжоу не было блиндажей и прикрытий для прислуги и пехоты; японцы перебили артиллерийским огнем всех защитников, орудия были подбиты, т. к. -163- стоили на самом гребне и резко выделялись на горизонте. Японцы сильны орудиями, мы солдатом и штыкомъ».
Далее рекомендуется способ обороны: «Орудия должно ста­вить за склоном, стреляя по угломеру. Во время неприятельского огня, прислугу и пехоту необходимо прятать. Для прислуги и пехоты должны быть устроены рвы с крутой внутренней отлогостью. Наблюдаю за неприятелем во время артиллерийской стрельбы только часовые. Китайцев надо всех выселить, так как они сигнализацией помогают японцам пристреливаться. Японцы ведут свои работы ночью». Практические результаты: «3 мая на батарее подполк. Романовского (4-й бригады) японцы пристре­лялись чуть не с первого выстрела и она понесла страшные потери. 13 мая – та же батарея заняла позицию в котловине за горой, сзади батареи находилась промоина в рост человека. Во время стрельбы японцев, прислуга пряталась в промоину; японцы выпустили 1000 снарядов и ранен один, батареей выпу­щено 728 и у японцев страшные потери».
Я привел эти приказы целиком, чтобы показать, какова была первая «Артурская твердыня», каково было ее вооружение и закрытия, каковы были руководители и исполнители. Для меня остается загадкой одно только, почему японцы имели очень хоро­шую артиллерию, много и больших калибров, а у нас для вооружения Кинчжоу нашлись только «китайские пушки», которых не жаль было и отдать японцам. Не вытекало ли это из любви к тому же штыку и штыковой схватке?! .
Считаю необходимым и с своей стороны со слов очевидцев указать на некоторый особенности японской армии:. японцы очень быстро устраиваются на занятом месте и немедленно ока­пываются; это сбережение людей чрезвычайно характерно. Быстрой постановке орудий на батареях способствовали электрические моторы, которыми они поднимали их по крутостям. Действия их на суше всегда сочетались с помощью флота и последний исполнял приказания начальника сухопутной армии. Совершенно обратно было у нас, где возникала даже обида, если сухопутный начальник -164- обратится к начальнику эскадры даже за самой незначи­тельной помощью. При сухопутной армии имеются женщины, которые во время боя подают снаряды и патроны, помогают раненым и вообще исполняют хозяйственный работы; с пленными японцы обращаются очень гуманно. Один из стрелков, захваченных под Кинчжоу, на другой день возвратился в Артур, разсказав, что японцы, по занятии позиции, сразу напились водки и залегли спать, оставив его одного, почему он и ушел. Каждый японец имеет при себе свою водку, которую и выпивает после боя, иные же идут в бой сильно выпивши. Японские солдаты одеты очень чисто, опрятно, имеют прекрасное белье и обувь, не обременены военным снаряжением и идут в бой легко; производя атаку, идут целыми колоннами, рассыпаясь только при самом сильном орудийном огне; в большинстве же случаев идут вперед смело, сменяя погибающих товарищей.
После боя 13 мая, – 4-й дивизии приказано было занять позиции впереди Волчьих гор, именно деревни – Суанцайгоу, Чанлидза, Луйдзятунъ, Талин-гоу, Вандзя-дендзы, гору Юпилазу и через деревню Хундзя-тун до Лун-ван-тана.
14 мая был Духов день и день Коронования Их величеств. В этот же день нами, артурцами, были получены самые печальные известия о бое на Кинчжоуской позиции и это второе не­счастье, также как и полученное 23 апреля известие, совпало с Царским днем. Вспомнились родные места и то великое, радостное настроение, под влиянием которого так весело прово­дились эти дни в России. Каждым невольно овладела дума, что-то делается на родине и как проводятся эти дни, – дни св. Духа и Троицы. После обеда я навестил раненых; все они были в очень угнетенном состоянии и слабо очерчивали обстоятельства боя, плохо припоминая детали его; видно было, что этот бой произвел на них действительно сильное впечатление.
Появившиеся слухи о скорой подаче помощи ген. Куропаткиным немного подняли настроение гарнизона. Вскоре однако разнесся новый слух, очень неутешительный, что ген. Куропаткин -165- разбит. Слух этот действительно оправдался, но оказался только разбитым ген. Штакельберг. Все это скверно действовало на дух гарнизона.
Праздники прошли незаметно и грустно; всякий сознавал, что наступила серьёзная минута, что мы должны полагаться только на наши силы и что с укреплением японцами Кинчжоу, без участия нашего флота пробиться ген. Куропаткину к нам для подачи помощи – невозможно. Удрученное состояние еще более усилилось разнесшимся слухом 17 мая, что наш флот думает убежать из Артура во Владивосток; при этом уже окончательно терялась надежда на какую бы то ни было помощь флота, починки которого каждый из нас ожидал с таким нетерпением, с такой глубокой надеждой на более отрадное будущее. По поводу этого слуха между сухопутной армией и флотом установились еще более натянутые отношения, принявшие угрожающий характер, т. к. начались взаимные оскорбления не только между офицерами, но стрелками и матросами. Однажды я невольно был свидетелем на улице такой сцены: унтер-офицер разносил матроса за неотдание ему чести; не видя меня, он вошел в азарт и до мо­его слуха донеслась такая фраза: «Вы, моряки, не только пр..... ваш флот, но даже воинской дисциплины не знаете!»
19 мая, под влиянием страшно тоскливого чувства, я отправился с С... на передовые позиции в отряд ген. Фока. Последнего я застал за обедом. Рассказывая вскользь о бое на Кинчжоу, генерал высказал большое сожаление, что ему не позволили (?) вместо Кинчжоу занять Тафашинские высоты, на которых он держался бы долго. Я поверил ему, но это было в последний раз, т. к. он, обещав офицерам и солдатам на занятой после Кинчжоу позиции держаться и дальше ни на шаг не пускать японцев, – легко и быстро отступил к Артуру. Удостове­рившись впоследствии, что ген. Фок действительно позиции не осматривал, не укреплял их и во время боя всегда отсутствовал, я окончательно в нем разочаровался. В мой приезд на позиции, вид и расположение войск в дивизии ген. Фока производили -166- самое безотрадное впечатление; они хотя и стояли биваком, но как-то беспорядочно были разбросаны (в особенности при штабе дивизии); офицеры и солдаты угрюмы и угнетены, а последние кроме того оборваны. Я невольно сравнивал их положение с чистенькими в шелковых костюмах японцами, о которых перед поездкой получил сведения от очевидцев.
Из штаба дивизии я отправился, на 19-ю версту в штаб-квартиру командира бригады той же дивизии ген. Надеина, с которым я не был еще знаком. Он занимал комнатку в железнодорожном здании на разъезде и с первого же взгляда произвел очень хорошее впечатление. – Это пожилой герой Шипки, георгиевский кавалер, высокого роста, смуглый, с седой бородой, лет 60. На­чальство обвиняло его в том, что он телефонировал ген. Стесселю в Артур о победе под Кинчжоу; так как это не оправдалось и Кинчжоу в тот же день был сдан японцам, то ему ставили в вину как поспешность донесения, так и по­дачу им телефонограммы не по команде.
Оп повторил мне те же печальные сведения о позиции Кинчжоу, которые изложены мною выше, добавив, что в настоящее время между им и впереди его в 6 верстах расположен­ными передовыми постами разломаны рельсы; кто приказал испор­тить дорогу, он не знает, но это страшно затрудняет эвакуацию на носилках с передовой линии раненых и доставку туда пищи. Впоследствии начальник этого разъезда объяснил мне, что испор­тили дорогу наши отступавшие части и хотели даже взорвать виадук, строить который нужно около двух лет, но покушение было неудачно и виадук цел.
Испорченное место находилось в расстоянии не более 200 шагов от разъезда и так как поезд дальше не шел, то я и возвратился обратно, не побывав на передовых постах; возвра­тился домой под очень печальным настроением.
Слухи об уходе эскадры из Артура начали подтверждаться. При участии сухопутных начальников по этому поводу даже со­стоялся советь, на котором голоса разделились и одни стояли за -167- действия эскадры под Артуром и в помощь гарнизону его, другие за уход и соединение ее с Владивостокской эскадрой. Бу­дучи однажды у ген. Смирнова и разговорившись на тему об этом, я узнал, что он стоял за уход эскадры; т. к. из сухопутных начальников он один отстаивал это мнение, то ему необходимо было изложить его особо на бумаги. С своим особым мнением он и предложил ознакомить меня, на что я изъявил ему благодарность за доверие и любезность. В этом мнении проводилась одна главная мысль, что только усилив себя эскадрой Владивостока и приняв на нее командующего эскадрой адм. Скрыдлова, тихоокеанская эскадра явится действительно компактной силой, – отвлечет японский флот от Артура, чем ос­лабит сухопутную армию неприятеля. На вопрос о моем мнении, я энергично восстал против его доводов и стоял за действия эскадры у Артура, доказывая ему, во-первых, что флот наш под руководством слабого Витгефта пробиться не может и будет разбит; во-вторых, представляя же теперь из себя довольно внушительную силу, он своими частыми и остроумными набегами на японский флот может бить его по частям, постепенно ослабляя, а главное, – мешая операциям его по доставке войск, припасов и военного снаряжения в Дальний, так удачно устро­енный нами для японцев; в третьих, действуя так, он несомненно задержит до подачи помощи взятие Артура, который не­обходимо отстоять во чтобы то ни стало, т. к. падение его отзовется страшно неблагоприятно: 1) на наших финансах (одна потеря на падении курса наших бумаг чего будет стоить?), 2) на потере затраченных громадных денег по устройству Артура, Дальнего и железнодорожных сооружений; 3) может пагубно отра­зиться на операциях Маньчжурской армии, которая легко будет разбита с присоединением армии Ноги к войскам Оайямы, а это повлечет за собою окончание кампании, чем будет нанесен нашему престижу на Востоке и национальному самолюбию такой глубокий удар, который трудно даже оценить на миллиарды. -168-
Не знаю, насколько были убедительны мои доводы, но особое мнение ген. Смирнова было подано и т. к. оно исходило от лица, которому вверена была целость и честь крепости, то вероятно имело большое значение.
После этого разговора я еще более начал нервничать. Мне не только казалось, но я почти был убежден, что флот, спасая свою честь, хочет уйти безвозвратно, оставив Артур на произвол судьбы. Многие разделяли это мнение.
Тревога усилилась еще более тем, что к этому не замедлили присоединиться слухи о сигнальщиках и шпионах как окружающих нас, так и живущих среди нас же, в Артуре, в лице китайцев и переодетых японцев. Это констатировал и ген. Стессель, отдав в приказе 13 мая № 252 о следующем: «В виду того, что войска ген. Фока должны будут отойти от Цзинчжоу, надо объявить всем войскам на батареях, фортах, а также всем караулам и постам, чтобы были теперь особенно бдительными, так как партии японцев и хунхузов могут одиночно проникнуть в крепость и взорвать склады и сжечь запасы. Коменданту завтра же запереть все ворота Центральной ограды и поставить караулы к каждым по 10 человек с унт.-офиц.; на день ворота отворять, но часовой осматривает всех. На ночь запирать и впускать только удостоверяем что это русский, а то не пускать».
Правда, китайцы начали двоиться в своей дальнейшей деятельности, а иные и прямо оказывать услуги японцам, являясь в роли сигнальщиков, проводников, поставщиков припасов, что делали иные из-за денег, другие из боязни пред очевидной силой японцев в сравнении с нами.
Вопрос о сигнализации очень интересовал меня; одни утверждали ее существование, другие отрицали. Сигнализация состояла в том, что китайцы в начале японскому флоту, а потом и армии указывали места нахождения наших войск, позиций, бата­рей, судов, а также корректировали направление и падение их снарядов, которые удивительно правильно ложились в наши батареи -169- , войска, а потом суда. Средством для этого служили движения днем руками или флагами, а ночью цветными фонарями; при этом, взбираясь на высокие горы, они устанавливали на них целую последовательную цепь сигналистов передатчиков. Лично мне по одному военно-судному делу пришлось убедиться, что та­кая сигнализация действительно существует и один такой сигнальщик был приговорен к смертной казни. Впоследствии ген. Стессель отдал приказание войскам по таким сигнальщикам, застигнутым на месте преступления, прямо стрелять. Я знаю два таких случая, когда приказание это было приведено в исполнение и находил его правильным, т. к. в такую минуту необходимы были репрессивные меры, производившие немедленно впечатление.
Однако, нас видимо судьба преследовала: ко всему этому прибавилась недостача денег, а между тем дороговизна росла. Как это случилось, – трудно объяснить; думаю, что из боязни захвата Артура, лишние суммы золотом и кредитками были отправлены в более надежное место – Харбин или Владивостока Уже 3 мая в приказе за №217 было объявлено, что т. к. «в русско-китайском банке и казначействе денег не имеется, то под председательством Коменданта Крепости назначается комиссия для выработки формы квитанций»; в приказе же 10 мая за № 236 указывались главные условия их обращения: обязательная уплата китайцам за все деньгами, уплата же в европейские магазины квитанциями; квитанции не могут быть передаваемы китайцам даже с их согласия; гг. офицерам небольшая часть содержания будет выдаваться деньгами, а остальное квитанциями. В приказе 17 мая № 264 была объявлена и выработанная форма этих квитанций. Последние однако, не пошли в ход и их никто не хотел принимать в уплату; в обращении я их не видел и себе не требовал, т. к. еще в марте русско-китайский банк принимал от меня лишние деньги на текущий счет и удовлетворял меня всегда по чековой книжке. В силу этого, 30 мая за № 326 предписывалось агенту Департамента Государственного Каз­начейства, крепостному интенданту и начальнику крепостного инженерного -170- управления немедленно сличить все остатки по имеющимся у них кредитам и те из них, по которым предстоят наличные выдачи, тотчас же перевести на полевое казначейство 3-го корпуса, в распоряжение корпусного интенданта; вместе с тем, частям войск района и учреждениям все требования, по коим необходим отпуск наличными деньгами, представлять в корпусное интендантство, для доклада начальнику укрепленного района; приказом же 11 июня № 379 был установлен практиковавшийся мною способ.... «5) выдавать наличными гг. офицерам только полевые порционные и фуражные; на все прочие виды довольствия требования должны направляться к крепостному интенданту, по ассигновкам которого, выдаваемым на русско-китайский банк, этим последним будет открываться частям войск и лицам текущий счет, а затем отпуск денег будет производиться по чекам, по мере возможности, в зависимости от состояния кассы русско-китайского банка в данный момент».
Вследствие отсутствия подвоза припасов, цены росли непо­мерно: курица, напр., стоила – 2 р. 50 к.-3 р. и дошла до 12 р., десяток яиц 7-9 рублей; хлеба в пекарях нельзя было достать, т. к. за бегством рабочих они оказались закрытыми, почему была образована казенная хлебопекарня.
Третье обстоятельство, прямо-таки доводившее до отчаяния, было отсутствие организации в посылке писем и в привозе их. Приходилось обращаться к тем же китайцам, которые брали за пересылку письма 5 р., а телеграмму 10 – 15 р.; причем, квитанции в подаче корреспонденции обыкновенно не привозились, а потому томила неизвестность, пошло ли письмо или взяты только деньги.
Вся надежда возлагалась на скорую починку флота и выход его в море, с чем связывался вопрос о подвозе припасов, корреспонденции и денег. Но в этом отношении окончательно испытывалось наше терпение. Хотя починка и была окончена к 1-му июня, но флот медлил и не двигался с места: то оказывалось необходимым починить еще кое-какие миноноски, то погрузиться -171- углем, поставить орудия, то покраситься, то нельзя выйти потому, что рейд забросан минами, – словом все делалось до того мучительно медленно, что невольно вызвало новый упрек флоту; более нервные подозревали даже измену, объясняя нежелание выйти в море – умышленным отказом в помощи армии; объяснялось же это просто отсутствием достойного и опытного руководителя.
Помню, с каким иетерпением вечером каждого дня я и другие спешили узнать в порту, скоро ли выйдет эскадра, причем всегда получали один и тот же стереотипный ответь – «Эскадра выйдет, но когда, – неизвестно; она выйдет неожиданно, чтобы застать врага врасплох».
Трудно описать ту радость, тот восторг, когда я, лежа еще в постели, узнал утром 10 июня, что эскадра выходит, что она у же на рейде. Это известие принес мне мой вестовой, влетев в комнату как сумасшедший и с таким сияющим лицом, как будто бы он собирался сообщить мне по меньшей мере о нашем Освобождении.
Узнав о выходе эскадры, я как будто помолодел, возродился душою. Горя нетерпением лично убедиться в этом радостном событии, я прямо с постели бросился к окну и с удовольствием увидел, что в бухте нет уже броненосцев. Проглотив стакан чаю, я с нервным нетерпением поспешил на Золотую гору; лицо вестового продолжало сиять, как будто бы он вел эскадру или был виновником выхода ее в море.
Было уже 10 часов утра, когда я в обществе свящ. Рождественского и врача Белоусова добрался до склона горы, обращенного к морю; на рейде стояли уже броненосцы и крейсеры, за исключением «Паллады», которая остановилась у входа и начала двигаться взад и вперед. Остановка ее меня страшно волновала, т. к. на горизонте заметно суетились неприятельские миноносцы, а потом куда-то скрылись;. наконец, вышла «Паллада» и также стала на якорь. Всех нас удивило, что эскадра не двигается, стоит на якоре и дает время собраться неприятельской эскадре. -172-
Оказалось, что катера тралят мины, которые будто бы были набросаны ночью неприятелем. Невольно напрашивался вопрос, – почему этого не было сделано раньше; а если эскадра решила выйти утром, то отчего не были приняты меры к охране рейда, чтобы предупредить это. Вдруг неожиданно последовал взрыв мины около борта «Цесаревича», однако не причинивши ему вреда. Только около 3 часов дня эскадра двинулась во главе с броненосцем «Цесаревич» (флагманское) на NO; каждый из нас напутствовал ее благословением и добрыми пожеланиями полного успеха.
Все мы разошлись по домам с радостной надеждой получить в скором времени благоприятные известия. Каково же было наше удивление, наше горе, когда вечером услышали выстрелы на море, а около 9 часов узнали, что эскадра возвращается, атакованная неприятельской эскадрой и миноносцами. Отчаянию не было границ. Как и предполагали, адм. Витгефт, благодаря своей медленности и продолжительной стоянке на рейде, встретил в море японскую эскадру, извещенную по беспроволочному телеграфу. По рассказам моряков, она состояла из пяти броненосцев, двенадцати крейсеров и около пятидесяти миноносцев, у нас же было шесть броненосцев, пять крейсеров и 19 миноносцев; по расчету выходило, что японская эскадра имела на 120 – 130 орудий более, нежели наша, почему, не вступая в бой, – адм. Витгефт и повернул обратно.
Картина обратного путешествия была такова: эскадра, пре­следуемая минными атаками, шла по направлению к порту, отстреливаясь, и в защите ее приняли также участие береговые батареи; в то же время нельзя было не восхищаться отвагой и предприимчивостью атакующих неприятельских миноносцев, которые, с раскаленными докрасна трубами и с красными фонарями на длинных шестах, шли на смертный бой, на верную гибель. Там отвага, предприимчивость, пренебрежение к смерти, – здесь же одна нерешительность. Как великолепен был воинственный пыл японцев, не щадивших ни своей жизни, ни своих судов для славы и чести своего отечества! И что же испугало адмирала!?.. -173-
только превышавшее количество орудий, да и то проблематичное, которого в действительности могло и не быть! К счастью, миной был поврежден один только «Севастополь».
В своей передовой статье от 11 июня «Новый Край» так приветствовал первый выход артурской эскадры в море: «Вчерашний день 10 июня в анналах истории осады Артура должен занять почетное место и неизгладимо запечалится в сердце каждого артурца.... Отныне наш родной флот в силу фатальных несчастий еще до объявления войны серьёзно пострадавший, стал вновь жизнеспособен, получив свое главнейшее качество, свою силу – подвижность. Сомнения и опасения все исчезли, – он встал и твердыми шагами пошел к своей цели, – помочь своим сухопутным товарищам защищать Артур. Он пошел спо­койно, чтобы оправдать возлагаемые на него ожидания, на новые подвиги (?), достойные славных традиций русского флота».
Привычка описывать парадные обеды внесла много громких фраз и в этот панегирик; суть же такова: наш флот, при­веденный в негодность в начале войны нашей преступной небрежностью, наконец починился и вышел в море 10 июня, чтобы помочь сухопутной армии защищать Артур.
Больно и обидно, до глубины души обидно! Видя, как целесообразно и хорошо действуют японцы, в каком великом единении живут и оперируюсь их армия и флот, каких блестящих результатов достигают они такой тесной связью между собою, – защитники Артура терпеливо ожидали починки эскадры и выхода ее в море; с замиранием сердца глядели на порт и терпели..... терпели, питая себя надеждой на такое же единение, на такую же связь, на беззаветную взаимную помощь в деле защиты крепости, на решимость жертвовать беззаветно жизнью во имя блага и чести Отечества. Но... ошиблись и разочаровались навсегда. Теперь флот сделался для крепости лишним бременем, бельмом на глазу, и никто уже больше не ходил в порт узнавать о намерениях эскадры; для нас она потеряла и значение, и цену.
 

Примечание
 

{1} По словам полк. Третьякова, составляющие гарнизон города 400 чел. под начальством кап. Еремеева спаслись: часть их, при обходе города неприятелем, отступила через южные ворота, а несколько запоздавших взводов спрыгнули со стен вниз и отступили благополучно.
{2} По своей редакции приказ очень странный, но характерный.
{3} При отступлении войск с позиции Кинчжоу.

далее

2004-2025 ©РегиментЪ.RU