Тут нас троих
взяло любопытство, повидать город Курск. Вышли с вагона трое на перрон: один
псковский по фамилии Иванов, я и мой товарищ оренбуржец Ермолаев, к которому
ходил я в госпиталь наведать. Город от станции был в то время далеко – километра
три. Пошли пешком, дело было вечером, дошли до городских старинных ворот,
полюбовались их высотой и пошли дальше. Заходим в столовую, заказываем ужин,
поели и пошли глядеть город. Город волнистый, по улицам ходят трамваи. Но мы в
трамвай не сели, а шли пешком, дойдя до другого конца города. Время уже было час
ночи, и мы подумали, что отстанем от эшелона, а когда подумали, уже стало
поздно, и мы знали, что отстали от эшелона. Тогда пошли на городскую кольцевую
железнодорожную станцию, сели в вагон и приехали на станцию, а поезд наш уже
ушел. Мы подходим к военному коменданту, заявляем, что отстали от эшелона, он на
нас как крикнет: - «Мерзавцы, нарочно отстали, арестовать вас как дезертиров!»
Тогда мы задом-задом да бежать, забрались в пустой вагон, следующий на Харьков.
Я не могу вспомнить сейчас, как мы доехали до Харькова. Но только приехали в
Харьков, знаю, что пошли в ресторан, заказали ужин, пиво. Поели, попили и
остались без денег. Хорошо, что водкой не торговали в то время. Что делать, где
взять денег? Тогда надумали продать свои гимнастерки, продали все троя, почем
теперь уже забыл. Выходим с ресторана, смотрим идут наши солдаты, спрашиваем: -
«Как вы сюда попали, откуда?» Они говорят, что отстали от поезда. «Нас», -
говорят, - «обманули. Сказали, что поезд будет стоять полтора часа, а стоял
всего полчаса. Мы отпросились у своего командира на выход в город, и вот
приходим, а поезда уже нет. Но начальник станции нам сказал, что первым
пассажирским поездом я вас отправлю, потому что это наша вина, т.е. не наша, а
распоряжение такое вышло». И вот тут нам повезло, нас посадили в пассажирский
поезд и только в Полтаве догнали свой эшелон. И так мы больше не выходили из
своего вагона до конечного пункта в Каменецк-Подольске. В Каменецк-Подольске нас
ссадили и повели пешком на Черновицы, тогда город Черновицы был под властью
австро-венгерского подданства, но завоеван, т.е. занят был нашими войсками.
Мы опять трое, те же лица, при выходе из города Каменецк-Подольска отстали от
части, зашли в крайнюю избушку, спросили: - «Что у вас есть поесть и попить
хмельного?» Хозяйка отвечает: - «Есть яйца, молоко и если нужно, то есть
денатурат». Тогда мы выбрали последнее, взяли втроем половину бутылки, разбавили
водой и выпили. Потом немножко отдохнули, рассчитались с хозяевами и ушли. По
дороге попался подводчик, попросились посадить нас, и он посадил нас, поехал
рысью. К вечеру догнали своих, присоединились и шли до самых Черновиц без
приключений.
Не доходя до г. Черновицы, послали вперед квартирьеров, и когда стали подходить
к городу, нас встретили, посланные вперед люди для подыскания квартир. Один из
них был унтер офицер, подходит к офицерам, шедшим впереди. Мы тоже шли впереди,
слышим, докладывает командирам о квартирах, а потом говорит: - «Ваше благородие,
что мы там слышали! Как будто говорят – царь отрекся от престола». Тут все
офицеры ахнули от ужаса, как то, что мы будем делать? И с разговорами зашли в
город, думали что-нибудь услышим новостей побольше, но наоборот никто больше об
этом ни слова.
Переночевали, а утром опять в поход. Весна, снег тает, кругом грязь. Идем по
грязи, идем день, идем два, неделя – доходим до румынского городка, кажется
название городок Серет, на этой же речке Серет. Пришли мы туда раздетые, разутые
почти что. Только это наша рота шла раздетая, разутая – все дорогой распродали,
и рота шла не как солдаты, а как какие-то растрепы, кто в опорках, кто в рваных
шинелишках. Так пришли мы в городок, где у нас должны проверить наше военное
знание, а потом уже продолжить дальнейший путь.
Когда пришли, нас разместили в одном барском имении в бараках, и кругом видим
наклейки за подписью генерала фронта Лечинского: - «За продажу и
растранжиривание казенного обмундирования привлекаются к телесному наказанию».
Вот тут то мы осеклись, стали какие-то тихие неразговорчивые, но злые. Не потому
что напугались приказа, а потому что досада нас взяла за дальнюю дорогу, что мы
прошли от Каменецк-Подольска до городка Серет в трудных условиях по грязи и
снегу, без горячей пищи. Как только приходим в пункт, где должны обедать, пища
приготовленная для нас холодная, остывшая. И как потом придешь, покушаешь аж
изнутри последнее вырывает, отвернешься и уйдешь, и силой необходимости
приходится продавать с себя последнюю рубашечку солдатскую и возьмешь стаканчик
молока. Вот за это и брала нас досада, денег никаких нам на еду не давали и так
мы шли целую неделю. И вот теперь, когда дошли к назначенному пункту, нам сразу
кинулась в глаза эти наклейки прокламации, говорящие к телесному наказанию.
На утро предназначалось нам выйти на полковой осмотр к полковому командиру,
который должен проверить нашу подготовку войскового знания и боевую подготовку
солдат. Вот тут то мы стали с друг другом советоваться, как лучше показать свое
знание, дабы отвести с себя гнев начальников, хотя бы своим знанием воинской
подготовки, и думая как бы избежать наказания. Но вдруг, часов в восемь вечера,
приходит вестовой командира полка с приказом, что немедленно собрать ротное
собрание для выборов ротных делегатов на полковое собрание. Не зная, что
случилось и в чем дело, так догадывались, что наверно для того, что мы слышали в
пути, подходя к Черновицам об отвержении царя от престола. Так мы выбрали трех
человек, первый был Нагорный, как мы его знали, что он из партии, идущей против
царя, а я сам все же еще не знал никаких партий и за кого какая партия идет и
какая у каждой партии программа, и даже не знал, что есть такие партии. Слышал
только, что есть люди, которые идут против царя и требуют уравнения земли, что
основное было для крестьянина бедняка безземельного. Послали мы своих делегатов
и ждем, какие результаты нам принесут с собой эти наши солдатские депутаты. И
вот, наконец, дождались! Никто из нас не спал, как только появились, сразу же
Нагорный заявил, что сделаем маленькое собрание, где выступил с первой открытой
речью к солдатам. «Товарищи, заявляю, что царя свергли и на место царя выбрали
временное правительство, во главе депутатов государственной думы Гучкова,
Львова, Чхеидзе, Керенского. Сейчас, товарищи, по приказу отменяется слова “ваше
благородие”, а отныне будем называть господин, по названии чина, – прапорщик,
подпоручик и до господина генерала. Отменяются все денщики у офицеров, а по
надобности по воинской части приказов должен быть только вестовой. Утреннее
приветствие офицерам отменяется, телесное и прочие малые наказания солдат
отменяются». Он много говорил насчет свободы, что будет впереди жизнь намного
лучше, чем при царизме. Но нас сильнее всего обрадовало, что избавились от
наказания за продажу обмундирования.
Наутро приходит ротный командир, как по старому дневальный должен скомандовать:
- «Встать!» Но он ничего этого не сделал. Командир прошелся взад и вперед по
комнате, останавливается возле дневального и в печальном тоне: - «Да, скоро
забыли», - и вышел с казармы. Вот приближается время выхода на полковой осмотр,
а мы все в рваных лохмотьях, как все равно вышли с какого-то лесного похода.
Посмотрели на нас и подумали, наверно, что показать в таком виде нас на занятии
или просмотре готовности стыдно и решили нас вновь обмундировать. Собрали нашу
роту и повели к складам обмундирования, построили нас повзводно и начали давать
сапоги, шинели, гимнастерки, походные солдатские палатки, одним словом
обмундировали нас с ног до головы, и тогда только пошли на полковой осмотр
боевой готовности. Верно, здесь мы показали свою подготовленность. И после
просмотра, командир полка, который нас принимал, поблагодарил за боевую
подготовку, но только упрекнул за растранжиривание обмундирования. Но наш
солдат, которого мы выбирали в солдатское собрание, Нагорный сказал, что: -
«Господин полковник, иначе мы не могли поступить, потому что от долгого пути, да
без денег и без горячей пищи, нас вынудило продавать то, что на нас есть, потому
что чего у нас не было, того мы не могли продавать».
И вот, отдохнув три дня после осмотра, нас опять отправили в путь. Теперь уже
все знали – на фронт идем, опять воевать. Мы пошли от города Серета по
направлении Ромны румынской территории. Прошли Ромны, сутки отдохнули и пошли
дальше к городу Пятра-Нямцев у подножия Карпат. И вот, не доходя до города
Пятра-Нямцев, мы втроем отстали от части, расположились у небольшой речушки,
вынули свои котелочки, начали греть чай. Только расположились чаевничать, вдруг,
подъезжает наш начальник эшелона, останавливается и спрашивает – какой части и
почему отстали – записал наши фамилии и уехал. Мы, напившись чаю, отправились в
путь. Только догнали своих в самом городе в Пятрах, не успели поужинать, нас
троих вызывают и ротный командир объявляет, что мы арестованы за нарушение
дисциплины похода. На ночь посадили нас в карцер или в особое тамошнее
помещение, в виде маленькой комнатки с маленьким оконцем и поставили охранять
нас часовых, как преступников.
На утро мы не знаем тронулась или нет наша часть, то есть эшелон, но нас повели
троих отдельно под конвоем и мы не видели, остальные вперед ушли или позади
остались. Мы вышли с города по шоссейной дороге вдоль речки Быстрице, которая
протекает в Карпатах. И вдоль речки проложена узкоколейная железная дорога. Вот
мы и пошли вдоль речки, нас трое и один конвоир. В походе мне надумалось
оправиться и я попросился у конвоира разрешения, он мне разрешил остаться, а
сами тихонько пошли вперед. Когда я оправился, смотрю идет по узкоколейке
маленький паровозик и за ним тянутся несколько вагончиков нагруженных хлебом и
другими продуктами, вероятно везли для фронта. Я, недолго думая, вскочил на ходу
в открытый вагончик, или сказать на платформу, припал к полу и проскочил, таким
образом, мимо своих товарищей незаметно от конвоира. И вот после этого я не
видел ни конвоира ни своих товарищей, потому что они попали в свою старую часть,
а я попал совершенно уже в другой полк, хотя в одну дивизию, но в другой полк.
Это получилось таким образом. Когда я проехал мимо их незамечен, и продолжил
свой путь на узкоколейном поезде, а сам не знаю куда еду, а знаю лишь, что на
фронтовую полосу и знаю, что наши полки находятся по этому направлению, куда
идет узкоколейка. И я решил продолжать путь вперед, но на мою беду дорогой
случилась авария с поездом, вагонетки при повороте отскочили с рельс и свалились
под откос, я выскочил, а груз с вагонеток весь попал под откос и прямо в речку.
Я видел как буханки хлеба катились под гору и падали в речку, но я не мог взять
ни одной буханки, потому что там были провожатые, и думал, как бы опять не
схватили меня как дезертира, шляющегося без документов, и предпочел избежать
этой участи. Скорей решил скрыться за поворотом. Не имея у себя ни куска хлеба,
ни копейки денег решил продолжать путь по направлении только вперед, где как я
думал находится наш полк, от которого ушел в госпиталь, спрашивая попутно
проезжих солдат. Вот дошел до корпусного штаба, но боялся показаться, как бы
опять не поймали меня и вот на счастье едет артиллерийский полк, и я попросился
посадить меня с собой, один из подводчиков солдат посадил меня и я с ними
проехал километров двадцать, где они должны свернуться в другую сторону, а мне
сказали, что ваша часть находится по направлении шоссейной дороги. Когда я слез
и вдруг вспомнил, что я ведь не ел с самого вечера и со мной не было ни куска
хлеба и я почувствовал, что сильно захотел кушать, потому что время уже было к
вечеру и не знаю, где взять и попросить куска хлеба. Вот я решился подойти к
румынам, стал им знаками объяснять, что мне нужно кушать, но они разводили
руками и ничего не говорят, потом я был принужден показать им солдатскую палатку
и знаками показал, что мне нужно покушать. Тогда одна румынка взяла мою палатку
и вынесла за нее мне одну ватрушку с творогом, так приблизительно весом с фунт,
т.е. грамм 400 и литр молока, вот и вся плата за палатку, и я вынужден был
согласиться. Подзакусил и продолжил свой путь.
Время стало вечереть, вот опять нагоняет меня состав узкоколейки, я опять сажусь
на него и довез меня до конечного пункта, где должен расположится нашего полка
обоз второго разряда. Я подумал остановиться здесь, ну, думаю, к кому пойду,
кого буду спрашивать, и решился пойти дальше. И тут один солдат подошел ко мне и
спрашивает: - «Тебе куда идти?» Я сказал: - «Мне нужно было бы добраться до
обоза первого разряда Новоржевского полка». Он сказал: - «Я знаю, где обоз
первого разряда, айда, я тебя доведу, он здесь недалеко, пройдем четыре моста и
за четвертым мостом находится ваш обоз». И я поверил ему. Пошли вдвоем, ночь,
темно, ничего в горах не видать, кругом горы, лес близко, спускавшийся к речке,
а вдоль речки извивается и дорога. Вот мы прошли четыре моста и я спрашиваю: -
«Ну, далеко еще?» Он мне говорит: - «Нет не далеко». И вот, пройдя с ним дальше
моста с полкилометра, и он сказал мне: - «Вот мне поворачиваться налево, потому
что я дошел, а ты иди вот к тому огоньку». Впереди мерцал маленький огонек, я
пошел дальше один, шел, шел – все ни как не дохожу до огонька, а дорога
оказалась здесь прямая, вот слышу одиночные выстрелы, а к огоньку еще никак не
могу дойти. Стали слышны редкие пулеметные очереди и думаю – неужели так близко
расположен обоз. Иду, попадается навстречу по дороге солдат, спрашиваю – далеко
ли до обоза Новоржевского полка. А он говорит: - «Ты давно его прошел и прошел
дальше уже километров пять, а здесь расположен Люцинский полк, а вот огонек
горит – это штаб Люцинского полка». Тогда он говорит и спрашивает меня: - «Что
же, неужели не знаешь, где обоз или ты недавно здесь?» Я ему рассказал, что был
я в Новоржевском полку, а потом был отправлен в госпиталь, и вот после госпиталя
нас направили опять сюда, и рассказал ему, как попал в этот участок. «Обманул
меня один солдат, по-видимому, он побоялся один идти ночью и воспользовался моим
простодушием, и решился воспользоваться мной как проводником в ночное время».
Тогда солдат спрашивает: - «В какой роте был?» Я сказал: - «В команде связи», -
тогда спрашивает: - «А кого ты там знал?» Я сказал: - «Был товарищ близкий мне
один – Зайцев Сергей, если только он жив». Тогда он и говорит: - «Вот хорошо,
Сергей мне товарищ, мы с ним одного села и он находится здесь в Люцинском
полку». И он мне рассказал, что с дивизии сформировали еще один полк за счет
уменьшения других полков, с каждого полка взяли по одному батальону и из трех
батальонов сформировали Люцинский полк, и вот Зайцев попал сюда. И он привел
меня в одну землянку, расположенную возле речки Быстрица. Заходим в землянку,
темно, он меня ведет к концу землянки и начинает будить Зайцева: - «Сережа,
Сережа, вставай! Знаешь ли этого человека?» Когда он встал, вышли мы на свет,
ибо стало уже светать, и вдруг крикнул: - «Товарищ Максимов, друг, как ты попал
сюда?» И я ему объяснил все как попал сюда, тогда он говорит: - «Все, оставайся
здесь, пойду сейчас к старшему командиру связи, скажу ему». Действительно, после
переговоров, велели мне написать акт или заявление, что я желаю остаться здесь,
и зачислили меня в команду связи. И вот я остался в этой части в команде связи.
И вот через некоторое время меня вызывают в канцелярию и показывают бумаги –
вот, дескать, тебя разыскивают как дезертира, бежавшего из-под конвоя в
местности городка Пятра-Нямцев. И действительно, эта бумага прошла все дистанции
и даже доходила до моей родины в Бурзянской волости, где я был взят в армию, и
все писал, что нет не был и каким образом попал в этот полк я не знаю, и здесь
полк ответил, что такой-то Максимов, рядовой солдат, находится с такого-то
времени, за два дня из части прибыл на место.
И так началась у меня опять фронтовая жизнь. Это было в 1917-м году в апреле
месяце начало моей службы в новом полку. Время проходило, полк наш находился на
Румыно-Венгерской границе в карпатских горах. Время шло, обычно были редкие
перестрелки между нами и противной стороной. На нашем участке было полное
затишье и нам можно было ходить почти открыто, но в соседних частях часто шли
бои, даже наступательные с немецкой стороны, но отбивались атаки нашими частями
успешно, как передавали по сводкам корпуса.
И так прошло лето незаметно, изменений на нашем участке никаких не было, за
исключением названий командиров (только мы говорили господин
поручик-капитан-полковник, вот и все), и нам было слышно по газетам, что наше
временное правительство вынесло решение воевать до победоносного конца. И вот
как то раз на дивизионном солдатском собрании, где участвовал и я, встретил
своего сослуживца, с которым были в Серпухове и в дороге, с Нагорным.
Поздоровались, разговорились о том, о сем и, главное, о фронтовой жизни. Он мне
и говорит: - «Товарищ Максимов, все наши рабочие и крестьянские труды в
революции пропали. Как командовали раньше нами, так же и сейчас продолжают
командовать. Нам нужен мир и спокойствие, не Дарданельский пролив, как открыто
заявило временное правительство. Он не нужен рабочим и крестьянам, а нужен
капиталистам. Вот ждем, когда откроется учредительное собрание, тогда, говорят,
все вопросы будут решены». И когда объявили списки кандидатов в учредительное
собрание от социал-революционной партии, как тогда большинство шло за ними, один
наш солдат из евреев прочитал список кандидатов №3 С.Р., то он нам сразу сказал,
что я многих из этих кандидатов знаю и все они из капиталистов, да разве они
пойдут за нами или будут стоять за рабочих и крестьян.
Вот тогда и я немножко понял, что такое революция и какая партия за кого
борется. Тогда уж стали кой-где урывками читать нам газеты и делать лекции. Вот
однажды, мы узнали, что в нашем полку в 9-й роте был один ротный писарь из
евреев, вышел на собрание ораторствовать и все говорил про победы революции и
ругал капиталистов, и все тогда говорили – вот действительно революционер, нужно
его поддерживать. И, действительно, его выбрали полковым депутатом от полка в
дивизию, и уже смотрим он стал ездить на легковой машине. А про большевиков
тогда совершенно мало говорили, а все хвалили партию социал-революционеров, и
все солдаты почти шли за список кандидатов №3 С.Р. Однажды наш товарищ с
Белоруссии, у него брат был в Петрограде, писал в письме ему, чтоб он, т.е. брат
его, который с нами служил, не голосовал бы за большевиков, потому что
руководитель партии у них Ленин является немецким шпионом, приехал из Германии
смущать рабочих. Но мы конечно не знали, что он за человек, этот Ленин. Мы знали
лишь социал-революционеров, что они идут за крестьян, за землю, а про
большевиков нам говорили, что они землю крестьянам не дадут, а С.Р. после
учредительного собрания разделит землю поровну всем крестьянам.
И вот мы слышали, что вместе с Лениным Сталин и Троцкий. И вот, однажды, я шел
по дороге со штаба полка и поднял с земли листок из журнала «Огонек», читаю,
заголовок гласит: - «Пророчество крестьянина тульской губернии Ильи Миронова».
«Вот что было написано в нашу редакцию, в 1916-м году поступило письмо Ильи
Миронова крестьянина тульской губернии. Говорят, что в наше время пророков нет,
а оказывается еще и у нас есть. Конечно, мы не смогли печатать в 1916-м году,
потому что в то время цензура все равно не пропустила бы, но как в настоящее
время царя свергли, то можем печатать в нашем журнале. Он пишет, что в 1917-м
году будет свергнут царь Николай второй и кончит свою жизнь в скитании, в 1918-м
году будет свергнут Вильгельм II-й царь Германский и потеряет на руке палец. И
после царя Николая вступит в правительство один человек, которому доверится весь
народ, но недолго будет править – также будет свергнут, и после этого вступят в
правление государством три человека: один будет из духовных, один штатский и
один военный, и водворят они на земле мир и спокойствие». Когда я прочитал
листок, то заинтересовала меня статейка и я принес ее своим товарищам, и мы все
стали обсуждать – неужели Керенского тоже свергнут, ведь так народ ему доверяет.
А какой народ, этого мы не понимали, потому что с нами не было человека, какой
мог бы растолковать нам все подробно, а сами мы никак не могли разбираться в
политике или в тот период. Мы думали, что нам крестьянам лишь бы дали землю, а
остальное до нас не касается, а в Керенском чаяли, что после учредительного
собрания разрешат вопрос о земле.
Но люди другие думали оказывается совсем по другому и вот услышали, что
Керенский сбежал, учредительное собрание разогнали и объявили Советскую власть.
Раз объявили Советскую власть во главе т. Ленина и лозунг «Долой войну», то и мы
стали говорить за Советскую власть. Раз войну долой, то и мы пойдем домой, вот
как мы в то время крестьяне понимали политику, а у нас большинство были
крестьяне.
Однажды объявили немедленно выбрать солдатских депутатов на дивизионное
собрание, выбирали все и в том числе был выбран и я. Приехали на собрание, стали
решать о принятии советской власти и доверии новому правительству. Тут я увидел
и нашего депутата еврея Фишера, бывшего рядового солдата писаря 9-ой роты, как
депутата от дивизии подъехавшего на легковой автомобили. Это было впервые, что
депутаты ездят на легковушке. Собрались и стали говорить о происшествии в
Петрограде, в президиум были выдвинуты почти все из офицеров, в том числе и
Фишер. Когда кончились прения, а выступали почти все офицеры и в том числе и
Фишер – наш дивизионный депутат, и все говорили не туда и не сюда, а некоторые
офицеры так распинались в своих выступлениях за крестьян, что думали - «ну это
настоящий ангел хранитель», а как к резолюции, то, дескать, я не я, а моя
сторона. На все согласен, но с программой большевиков я никак не согласен, а
советскую власть я не отрицаю. Не помню как резолюцию писали, но помню, сидящие
за столом в президиуме, никак не соглашались с дополнением из резолюции
солдатских рядовых депутатов. В настоящее время не помню как фамилия одного
солдата, который делал дополнения и поправки к резолюции, что при голосовании
вызывало бурное одобрение из стороны солдат, а Фишер и другие сидящие офицеры
никак не соглашались с поправками солдата. И так наше собрание ни к какому
соглашению не пришло, офицеры, и в том числе и Фишер, сорвали собрание и уехали,
никакой резолюции не приняв. Впоследствии я узнал, что Фишер держался на сторону
Керенского и был из партии меньшевиков. И так мы разъехались ни с чем, никакой
резолюции не приняв, но солдаты уже насторожились и мысленно все пошли за
Ленина, за Советскую власть, тут тоже нашлись люди, которые взяли руководство
над солдатами.
Сразу стали выбирать новых командиров, а старых злых командиров выгонять,
срывать погоны, а некоторые сами сняли погоны и явились лисами перед солдатами,
а солдаты, не учитывая положения и не зная политики доверялись им и выбирали их
командирами, вот тогда и мы опять вынули этот листок и перечитывали несколько
раз. А кто же теперь из духовных? Ленин, узнали, что он сын школьного
инспектора, значит он духовный, а Троцкий – стало быть военный, поскольку был
назначен военным комиссаром, а Сталин – стало быть он штатский. Вот так
определили наших руководителей мы, чтецы этого листочка журнала.
В августе, сентябре шли бои в соседнем с нами полку. Мы слышали, как рвутся
снаряды с обоих сторон, по дивизионным сводкам передают, что немец сильно
наступает на Новоржевский соседний с нами полк по правую сторону, а с левой
стороны была там так называемая Лысая гора, высота ее достигала до 1500 метров.
Вот по этой горе немец все бил и лез в наступление, как говорили, ему нужна эта
гора, потому что с нее откроется весь наш тыл и шоссейная дорога, по которой
наши обозы доставляли боеприпасы и продовольствие для дивизии. Дорога тянулась с
города Пятра-Нямцев, который находился как раз у подножия гор Карпат, на речке
Быстрица и вдоль которой тянулась шоссейная дорога, вплоть до венгерской
границы, а так же была проложена узкоколейная железная дорога. И вот ему
хотелось сбить наши части с Лысой горы и закрыть нашу дорогу, а также пересечь и
наш полк, но сколько он ни бился, так ничего не мог добиться. После этого со
штаба дивизии получили приказ, уже после боев, когда все утихло, отступать до
штаба корпуса.
И вот наш связист с нашей связной команды был отправлен в штаб корпуса с пакетом
на велосипеде, по возвращении обратно он нам рассказал интересную новость. Якобы
он встретил своего односельчанина, совершенно с другой части с 40-го корпуса, а
мы 26-го корпуса. И вот этот его друг ему рассказал, что их корпус был
переброшен к нам не для подмоги, а как будто для того, что якобы наш корпус
согласованно оставляет фронт, и их послали сюда бить нас, чтоб мы не бросали
самовольно фронт. Тогда по слухам было много таких случаев, что самовольно
покидали фронт, временное правительство во всех газетах клеймили такие части как
изменников родины и считали, что это пропагандировали большевики. И считали их,
как изменников родины, а Ленина называли, как немецкого шпиона.
И вот когда нам издали приказ об отступлении, артиллерия, пулеметы уже снялись.
Шоссейная дорога переполнилась подводами, артиллерией, пулеметчиками и к вечеру
остались лишь одни связисты со своими телефонами и часть солдат для перекрытия
тыла. И вдруг приказ со штаба армии, где заняли уже большевики все занимаемые
высшими военными посты и телефон, что – ни шагу не отступать и встать немедленно
на свои места. Вот к полночи все встали на место и интересный случай – весь день
с немецкой стороны не было ни одного выстрела. И как нарочно, когда наши части
все вступили на свои места, через некоторое время с немецкой стороны поднялся
шорох, шум и без всяких опасок поднялись немцы и пошл на наши окопы без
выстрелов, напрямик. Когда наши посты обнаружили движение и передали частям о
передвижениях немцев, передовые части допустили их до проволочной заграждении
второго ряда и открыли огонь со всех орудий, тогда немецкие солдаты стали
кричать: - «Измена, измена!». И вот на другую ночь начальник нашей дивизии хотел
по-видимому сбежать к немцам. Как раз по речке Быстрице, в двух километрах от
румыно-венгерской границы, где соединяются две речки в Быстрицу, на последнем
ряду проволочного заграждения задержал его часовой секрета. Когда его остановил,
то начальник дивизии, спросил: - «А где здесь землянка командира 5-й роты
Люцинского полка?». Солдат ответил: - «Вы», - говорит, - «наверное ошиблись,
здесь уже последний ряд проволочного заграждения». «Тогда», - говорит он, -
«проводите меня в пятую роту». Когда его привели в пятую роту, командир роты
позвонил к командиру батальона, как раз при моем дежурстве, и спрашивает: -
«Капитан Денисов, вы знаете, что начальник дивизии у меня в роте?» Капитан
отвечает: - «Я не знаю, меня никто не известил». Позвонили в штаб полка – там
тоже отвечают также, когда позвонили в штаб дивизии и спросили, где начальник
дивизии, никто не знает, только кучер его сказал: - «Вечером приказал мне
запрячь лошадь, ехать по шоссе до Люцинского полка. Когда мы подъехали близко к
окопам, стало уже темно и мне приказал – вернись обратно в штаб и меня не жди
нынче – вот и все». Тогда его местные начальники обезоружили, арестовали и под
конвоем двух офицеров повели в штаб, тогда еще солдаты кричали: - «Давайте мы на
месте его убьем за измену», - но офицеры не дали и повели его сами, и после
этого мы его не видели.
Сентябрь-октябрь у нас прошел без всяких перемен. Что было в России, мы почти
ничего не слыхали, и когда провозгласили советскую власть, у нас в частях
никаких изменений не замечали. И вот когда в ноябре месяце 1917 года, не помню
какого числа, я дежурил у телефона при батальонном командире, товарищи солдаты,
а их было у нас в землянке со мной 6 человек или 5, не помню, все спали. Я один
сидел у телефонного аппарата, вдруг, ночью слышим позывные телефонные гудки.
Беру трубку, слушаю, вызывают штаб полка, а телефонист штабной включил все
провода в коммутаторе, а сам лег и уснул. На вызов откликнулся адъютант
полковой. Со штаба дивизии: - «Принимайте телеграмму», - я тоже взял карандаш,
тетрадку – слушаю. Когда начали передавать, слышу о перемирии передают. Адъютант
торопит передающего: - «Дальше, дальше», - а я не успеваю писать, волнуюсь,
ставлю буквы как попало – где две-три буквы напишу в слове, перескакиваю на
другое слово, так кой-как написал, а потом переписал начисто. Где полностью, где
пропустил, но смысл все же был. Тогда уже разбудил товарищей, кого за ноги с нар
стащил, кого за руки. Сам кричу: - «Вставайте! Мир, мир, мир. Передали». Божусь,
клянусь перед ними, а они не верят, я прочитал им телеграмму, а они не верят.
Один хватает трубку, звонит штаб, телефонист просыпается, отвечает, что никаких
телеграмм нет и я ничего не получал. Тогда в мою сторону отзывается адъютант
штаба полка: - «Да, Иванов, проспал ты мир, стыдно тебе. Вот видишь, в батальоне
и то слыхали, а ты проспал». Тогда он говорит: - «Товарищ адъютант, тут это
слово мы впервые выговорили после объявления власти советов. Пожалуйста прочти»,
- и тут же он стал передавать по ротам и батальонам. Ну что тут было, мы все в
землянке пошли в пляс, крик, шум. Сколько было радостей нельзя описать пером.
Тут же на утро как с нашей стороны, так же и немецкой стороны кричали – ура,
ура. И все солдаты близкие друг от друга пошли брататься – наши солдаты пошли к
ним, они к нам. Пошла торговля ножами, бритвами, сахаром, мылом. Так было дня
два-три. Немецкие офицеры фотографировали нашу сторону и солдат, но на третий
день запретили братание их сторона.
Вот пошли мирные дни, ходим вольно открыто, ни одного выстрела. Так мы прожили
до декабря месяца. Слышим, что нас будут менять украинские части, а нас для
отправки домой отправят в тыл. А до этого слышали, что как будто король
румынский заключил мир с немцами отдельно, и как будто Украина отделилась от
России, поэтому украинские и румынские части вступают временно на фронт до
полного заключения мира. А мы понимали, что мир еще полностью не заключен, а это
только перемирие, и если не договорятся, то еще может возобновиться война.
Поэтому еще занимали фронт украинские части, а мы как российские части, дальние
от фронта, то будут увольнять вперед. Вот мы и тронулись с фронта в тыл.
Мы связисты
поехали на велосипедах. И нам путь был до города Баксу, а там станция – сдадим
оружие и домой. Так мы между собой решали, и так говорили руководящие нами
офицеры. Когда мы прибыли на место, поместили нас не в город, а по деревням.
Оружие велели сдать, мы с радостью все оружие сдали. Живем, ничего не думаем и
ждем очереди. Тут меня от товарищей взяли как будто на телеграфные курсы при
корпусе. Когда я пришел в новую команду, там встретил телеграфиста, хорошего
парня, оказалось по разговору с города Бузулука – значит земляки. И он с
радостью обещался меня выучить, и уже разучил азбуку Морзе и стал пробивать свою
фамилию длинными-длинными буквами, т.е. точками-тире, и на этом кончилось мое
учение.
Сразу узнали, что офицеры нас оставили, и остались мы как овцы без пастуха, что
делать не знаем, никто к нам не приходит, никто нас на ум не наставляет. У нас в
команде было 12 человек, а лошадей не знаю, кажется около 100 голов. Солдаты
некоторые убежали, некоторых раньше еще при офицерах отпустили, как старых
годов. Лошадей много, корма нет. Тогда сделали совещание и откуда-то пришел
бывший офицер, якобы присланный к нам в команду, он тоже участвовал в совещании.
А вопрос был поднят о выборе старшего в команде и офицер предложил кандидатурой
меня. Так и меня выбрали командиром или вернее сказать пастухом над конями. И
тут же и этот офицер исчез, тогда по старым бумагам, по нарядам разобрались, что
корму для лошадей и для себя продукты получали от корпусного интендантства.
Написали требование, печати нет – унесли с собой офицеры, тогда на бланковой
бумаге без печати написали требование и поехали за вдвоем фуражом и за
продуктами. Приезжаем, разыскиваем начальников, подаем наряд требование на фураж
и продовольствие для себя. Нам сразу говорят, что вам фуража нет и не будет, а
также и продовольствия от корпусного интендантства, ищите в другом месте. «А как
с лошадьми?», - спрашиваем. Отвечает: - «Как хотите». Тогда поворачиваем обратно
в дивизию, там никого не нашли. Приезжаем в свою часть, объясняем румынам, у нас
был переводчик молдаванин из Одессы. Румынам стали менять: воз кукурузной соломы
– лошадь, 25 франков – лошадь. И так мы распродали всех лошадей, остались 4
лошади. Продукты у нас еще в своем складе были и никто нам ничего не говорит за
продажу лошадей, тогда подумали, что ведь дальше долго так не проживем, давайте
выбираться отсюда. Кинулись было без всяких документов, задержали нас румынские
полицейские, говорят – надо пропуск. Тогда посылаем молдаванина к коменданту
румынскому, спросить, как можно получить пропуск на выезд. Он пожал плечами,
говорит: - «Что мне будет?», - а он не решился сказать, притом не знал что
сказать. Когда пришел и мы посоветовались, прикинули свои ресурсы, оказывается
продуктов еще у нас в складе своем было 12 пудов сахару, рису, консервов. Так
что продукты на исходе, окромя сахара. И решили посулить или просто дать ему
сахара пуда два, так как у них сахара не было. Вопрос – согласится ли он? И
молдаванин пошел с таким решением обратно к нему. Он с радостью согласился,
только говорит: - «Сделайте отпускные бумаги, как вроде демобилизованы, с
печатью», а у нас печати нет. И один из товарищей говорит: - «Я сделаю печать».
На самом деле сделал печать настоящую с орлом, без короны, печать временного
правительства. Пишущая машинка у нас была, кое-как с трудом напечатали,
подписали, приложили печать и пошли к коменданту. Отнесли два пуда сахару и он с
радостью подписал нам пропуск о выезде.
Тогда мы делим все продукты между собой. Получил каждый по пять пар белья, по 2
пары гимнастерки с брюками суконных защитного цвета, по две пары сапог,
солдатские палатки и одна палатка была офицерского состава, которую дали мне как
старшему по команде, по 30 штук консервных банок, рису не помню сколько – одним
словом набили по 2 сахарных мешка полных каждому. Запрягли обои брички, положили
мешки и уехали на станцию. Радуемся, что вырвались, но радость была наша
преждевременная.
Подъезжаем на станцию, заявляемся начальнику станции, предъявляем ему свои
пропуска, посулили ему тоже сахару, набрали вещевой мешок, отдали ему, но вот не
помню куда дели мы лошадей с бричками. Начальник станции, вернее полустанка,
останавливает скорый поезд, где не должны останавливать скорые поезда, прислал
своих людей, погрузили нас в вагон и уехали домой, домой. Но не знали, что еще
дом наш далеко и на пути еще много увидим невзгод, но все же едем с радостью
домой, домой. Ну вот подъезжаем к городу Яссы, останавливается поезд и
выгружаемся с поезда, тут подходят румынские полицейские, нам указывают на
место, где должны мы остановиться, и думаем, что теперь делать с нашими мешками,
как перенести на русский вокзал, который находится на другой стороне вокзала, но
вопрос решился без нас.
Сколько было в поезде русских солдат, собрали всех нас в кучу, каждый у своих
мешков, а кто своими сумочками вещевые мешочки узлом связаны, все идут домой с
радостными лицами, спрашиваем друг друга – куда и откуда, попутно ли ехать
домой. И вдруг, выходит подпоручик, русский офицер, дал знак молчания,
объявляет: - «Русские солдаты, кто желает поступить в добровольческую офицерскую
армию, жалование будет получать 25 руб. в месяц, обмундирование офицерское», -
никто не отозвался, он вторично огласил вопрос, кажется вышли всего два человека
и больше никто, а нас было около полутысячи всего, говорили собрали со всех
путей и дорог. Тогда с гневом закричал: - «Кто желает, два шага вперед», -
никто, тогда дал приказ румынским полицейским, которые нас кругом окружали,
забрать все казенные вещи, у кого чего есть, тут первое набросились на наши
мешки. Стали вытрясать и на грех у моего товарища бузулукского нашли еще, окромя
всего, флягу пороху ружейного, зачем он нес его, для чего ему. Стали его
арестовывать, отогнали от мешков, кричат: - «Ты большевик!». Я стал заступаться
за него, объясняя, что это охотничий порох, они и меня столкнули вместе с ним,
мешки наши забрали, все что в них было тоже взяли, и нас повели в полицейский
участок. Еще раз обыскали, сняли с нас шинели, сапоги, гимнастерки, на нас было
все новое, и дали нам все рваное, шинелишки рваные грязные, ботинки старые
худые, в которых и приехал домой, но это еще не все. Отправили нас под конвоем
через бывшую границу. Я говорю бывшую, потому что до войны была граница между
Россией и Румынией, а в пяти километрах от города Яссы наша русская станция,
кажется говорили «Соколы». Повели нас туда и сказали, что теперь ступайте сами.
Но мы думали, раз мы перешли румынскую границу, то здесь будет лучше на своей
русской земле. Когда мы пришли на станцию и обратились начальнику станции, видим
он румын, а не русский, оказывается, что русские офицеры и украинская рада во
главе с Петлюрой, отдали румынам всю Молдавию, и потому во всех станциях стали
начальниками румыны. Были у нас из знающих румынский язык, а на этой станции
собралось нас много таких солдат, не хотевших остаться в Румынии и поступить в
добровольческую офицерскую армию. Спросили, будут ли отправлять русских солдат в
Россию, он сказал: - «Да, будем, сейчас будем составлять поезд и отправим». Мы
ждем, смотрим собирают и формируют поезд, поезд собран, прицеплен паровоз.
Смотрим отталкивают назад в Яссы, там расстояние всего 4-5 километров и уже
подходит обратно в «Соколы» состав, но только полный не кем-либо, а одними
офицерами. И так составов прошли мимо нас 5 эшелонов и все с одними офицерами,
оказывается все они ехали на фронт против большевиков, как нам сказали, а
большевики были на станции Раздельной. Тогда мы поняли, что офицеры наши,
которые оставили нас, собрались против большевиков вместе с румынскими войсками
и немецкими частями, которые заключили союз совместно с петлюровскими властями,
все против большевиков. Но все же после пяти составов собрали и нам состав. Да,
когда шел последний состав, и там были открытые платформы со всяким скарбом:
кухни, повозки были нагружены, и вот мы вздумали как никак пробраться дальше
вглубь России, чтобы не пропасть с голода, так как продуктов у нас нет – все
отобрали, и питались только тем, кто чего где достанет. Вздумали сесть на одну
из платформ, но не успел товарищ мой ухватиться за борт платформы, как часовой,
находившийся на платформе тоже в офицерской форме, когда стал просить его, чтоб
нас посадить, сперва он ничего не ответил, а когда товарищ стал садиться, тогда
часовой офицер со всей силой ударил его прикладом в грудь, товарищ мой упал без
сознания, насилу его подняли и после того уже не стал никто лезть.
Стали ждать, что будет с новым составом. Вот кончили формировку и крикнули нам:
- «Садитесь!» Мы сели, тронулись, проехали станции две или не знаю, ночью,
вдруг, слушаем поезд стоит, ждем, дождались утра, а оказывается у нас паровоза
нет, а состав стоит в поле, нигде никого нет. Ждали до обеда – нет, ждем до
вечера – нет, тогда один из проводников румын сказал, что паровоза не будет и
дальше не поедем.
Что делать, наши русские солдаты стали из вагонов вылезать и расползлись на все
стороны, конечно по направлении домой. Домой, только домой, скорей бы попасть, а
никто об этом не думал, как добраться до дому без денег, без продуктов. Брошены
на произвол судьбы, как хочешь, так и питайся, как хочешь, так и ползи,
двигайся. И все находившиеся с нами солдаты, как бараны без пастуха, расползлись
и только все на восток, никто не думал оставаться на чужой далекой земле. По
два, по три человека пошли мы по хуторам просить куски или картошины, меж тем
двигаясь вперед, кто как пробирался никто не знает, а как мы с товарищем шли все
время вдвоем, где просили кусочки, где давали нам сами поселяне, видя, что мы
бредем как тени оборванные и голодные, и сознавая нашу участь. Некоторые даже
попутно подвозили нас от населенного пункта до следующего населенного пункта.
И вот добираемся до города Бендеры, а тут не доходя Бендер, нас стали стращать,
что дескать, переходя через мост, румынские солдаты, стоявшие на посту у моста
через Днестр, расстреливают русских солдат. Тут мы дались в панику, как быть,
некоторые стали поворачиваться в сторону, думая миновать мост и город Бендеры,
но мы с товарищем думали – все равно наверно не миновать беды, куда бы не пойти,
раз уже такое дело, и участь наша такая. Пошли на риск вперед, к городу Бендеры.
И не доходя километров 30 до города, нам сказали, что сейчас через мост
пропускают, но только сперва все обыскивают, чтобы не было никаких подозрений,
либо оружие какое, либо взрывчатки. А потом в сопровождении конвойных по 10
человек провожают через мост – это установили немцы, в то время немцы уже
оккупировали всю Украину, а румыны Молдавию. И вот, идя с нами один украинец,
солдат Киевской губернии, все с нами спорил, что дескать правильно сделал
Петлюра, что заключил с немцами союз и допустил на украинскую землю, как будто
защищать Украину от большевиков грабителей. Он приводил даже доводы в таком
виде: - «Как вот по-вашему, если к тебе в дом зайдут некие грабители и начнут
очищать твое добро и ломать все что попало, как ты думаешь, не позовешь ли ты
соседа на помощь, чтоб отогнать грабителей? Так и Петлюра наш», - он сказал
прямо «наш», потому что считал, что Петлюра уже был как главой украинского
отделенного от России государства. Но мы все же ему твердили, что это
неправильно, потому что как немец наш враг и его не нужно было допускать до
Украины, хотя конечно мы еще все не полностью разбирались политикой как
большевиков, а так же и временного правительства меньшевиков, но уже все же
сочувствовали в душе большевикам. Мы сами не знали еще, правильно ли действовали
большевики, а знали только то, что они шли против буржуев и капиталистов,
которые захватили всю землю и не дают крестьянам, вот только это мы и знали.
И вот со спорами и разговорами мы незаметно доходили до Бендер и, не доходя до
города километров десять, решили еще проверить правдивость слухов, ранее
услышанных нами. Действительно, подтверждались ранее услышанные нами слухи, что
румыны расстреливали группами, переходящих через мост, но только ночами, и
слышно было, якобы брали или собирали бродящих солдат, и под видом переправы
расстреливали их, но с приходом немцев прекратилась эта история, так как немцы
взяли охрану моста на свою ответственность. Мы уже тогда ободренные рассказом
крестьян, смело пошли вперед. Дойдя до города, смотрим никто на нас не обращает
внимания, мы подходим к мосту, часовой знаком поднятия руки останавливает нас,
указал так же знаками, чтоб мы сели, а время было вроде к обеду. Смотрим, все
подходят и подходят группами по 4-5 человек, и когда собралось нас человек
двадцать, поднимает нас, строит по два человека и по десятку, т.е. по пять пар,
провожает нас с подходящими двумя солдатами, как проводников. Один идет спереди,
другой сзади. Подходим к мосту, сердце бьется, ноги трясутся и идем не дышим,
смотрим на берегу стоят с пулеметами солдаты в немецкой форме. Мы тем более
напугались, но никто из них на нас не обратил внимания и глазами только
провожали нас. Вот доходим до середины моста, а мост двойной, по низу идет
гужевой транспорт и пеший, а по верху идет железная дорога. У нас совсем
подкашиваются ноги, а ну-ка вот ударят с пулемета и мы долой и поплывем вниз по
течению, но ободряют нас только провожатые, то, что они тоже идут с нами. Вот
перешли мост, там тоже у берега стоят с пулеметами. Перешли мост и, не веря
себе, почти бегом направились по дороге, оглядываясь назад, как бы в затылок не
прострочили с пулеметов, но ничего этого не случилось и мы понемногу стали
успокаиваться. Смотрим, второй десяток выходит с реки.
И мы направились к городу, близлежащий к реке Днестру, я даже не могу припомнить
название этого города. Подходим к станции, думаем – может уедем на поезде.
Подходя к станции, что мы видим – на всех путях станции ни одного вагона, и
единственный один паровоз разъезжается по путям, и 10-15 женщин стоят возле
путей, продают разные продукты и фрукты. И мы даже не подходили к ним, спросили
одного железнодорожника, по-видимому как он сам назвал себя, что работал на
железной дороге, а сейчас нет ничего делать на станции. И сказал: - «Не ждите, а
идите кто как сможет». Мы и подались опять по хуторам попрошайничать и
попроситься опять переночевать, где-нибудь в тепле, хотя верно днем было тепло,
но ночами было прохладно, так как время было начало марта. И мы со станции близ
Ясов всю Молдавию до реки Днестра прошли пешком, и интересно, хотя бы кто-нибудь
нас остановил и спросил, что за люди и куда ползете. Или же решились бы навязать
нам о вступлении на чью-либо сторону, в Белую или Красную армию, как тогда
называли украинские власти, большевиками. Но никто не мешал нам идти.
И вот по дороге нас догоняет на подводе один крестьянин, и предложил нам сесть
или согласился подвести до станции, так как он едет туда попутно и назвал,
кажется, наименовании станции «Михайловский», подлинно не помню. И вот он
впервые нам рассказал, что как немцы с ними обращаются. Ведут себя как хозяева,
что им надо, то берут, не разбираясь ни с чем – скотиной, хлебом, мясом, маслом,
молоком – ничего не платят, совсем разоряют нас они. И вот тогда то с нами
шедший украинец Киевской губернии свой нос повесил, и молчком, ничего не говоря
с нами, доехали мы до станции, поблагодарили возчика и ушли от него к станции.
Смотрим, стоит поезд, эшелон товарных вагонов полно набитых одними немецкими
солдатами, и один из солдат, знавший немного по-русски, спросил нас: - «Далеко
ли идете?» Мы говорим: - «Домой в Сибирь», - а он и говорит: - «Хорошо, садитесь
вот сюда, мы попутно вас довезем до станции Жмеринки». И что ты думаешь, может и
не поверят мне, но это сущая правда, что мы сели, где было всего человек 10
солдат немцев, и с ними доехали до Жмеринки. Я просто не имею представления, как
это получилось, и даже не могу понять, что ни один из немецких солдат, даже ни
один не заикнулся посмеяться над нами или погрубить нам, ехали мы с ними как со
своими русскими солдатами. Но уже не могу припомнить покормили нас они или нет,
не помню, а только помню, что доехали до Жмеринки благополучно.
Слезли, пошли ходить по станции, вдруг видим, стоит эшелон с русскими такими же
солдатами, как и мы. Поезд составлен из разных вагонов товарных и пассажирских.
Товарищ мой, каким-то каким то чудом, пробрался на ступеньку пассажирского
вагона, а я никак не мог подлезть к нему. А потом забрался на лестницу, стоявшую
между вагонами товарных вагонов, узенькая лестница железная, вот я в настоящее
время нигде не видел вагона с такой лестницей, чтоб лазили по ней на крышу
вагона. И вот я примостился на эту лестницу, потому что больше уже некуда было,
на крышах вагонов тоже было полно солдат. Не могу себе представить и сейчас,
почему нас бежавших со всех сторон солдат никто не тревожил. И как будто
старинные паломники, шли сами не зная куда, и никто нас не тревожил в такое
тревожное время. Почему ни румынские, ни немецкие и ни петлюровские власти нас
идущих не задерживали и не останавливали, ведь весь румынский фронт шел таким же
путем, как шли мы, и в пути никто нам не мешал.
Кто как мог, цеплялись в вагоны, на вагонах, на буферах, ехали мы к Киеву. Ехать
было ночью, во время пути дул сильный ветер, было холодно и только было слышно:
- «Ох! Ай!». Люди падали с крыш, где не могли уцепиться как следует, коченели
руки и падали. Я стою на лестнице, снизу дул ветер, с боков дул ветер, без пояса
полы рваной шинели раздувал и я коченел, коченел, и все терпел, стиснув зубы,
терпел. А поезд мчится, не останавливаясь. Мне показалось, что прошел век, и я
крепился всеми силами, чтоб не упасть, но все же не вытерпел, только крикнул: -
«Товарищи, держите, падаю!», - и как вроде мой крик услыхал машинист и поезд
остановился. И я тут же слез, стал искать товарища, нашел его, уцепившего за
поручни ступенек пассажирского вагона, одна нога на ступеньке, а другая чуть ли
не в вагоне, а под ним и над ним висят люди. Я сказал ему: - «Товарищ, я дальше
продолжать путь в таком состоянии не могу», - и он каким то путем развернулся и
крикнул, - «Лезь скорей сюда ко мне!». И я уцепился тоже как он, но поезд уже
тронулся и на пути все же я протолкался ближе к дверям, откуда шел теплый
воздух, и тем воздухом я нагрелся вместе с солдатами, и руки мои от теплого
воздуха нагрелись, так же и сам. Так мы от Жмеринки до Киева ехали, и приехали
мы кажется утром в Киев.
Тут нам сказали, что в Киеве имеется представитель, не знаю от большевиков, не
знай от меньшевиков, но только из русских и немецкий петлюровский представители
были в Киеве. И вот не желавших примкнуть в какую-либо из армий, а следующих
домой, собирали и отправляли в Россию. Так же и мы по прибытии в Киев, прямо
направились в это консульство и предъявили свои документы. Они сделали на них
отметки и сказали: - «Идите на станцию и предъявите эту отметку, там скажут вам
куда идти». Вот тут опять встретились с этим украинским солдатом, который нам
доказывал в помощи немцев о выгоне грабителей собственного дома: - «Да», -
говорит, - «я сильно ошибся в своих словах, теперь все слышал и понял значение
этой немецкой помощи, и по возвращении домой я буду бороться против этой
помощи», - и он больше ничего не сказал и ушел от нас, больше мы его не видели.
Когда нам указали куда идти, пришли на это место, куда-то вроде товарной
станции, там уже состав стоял и солдаты грузились в вагоны, и нам отвели вагон,
где помещались уже несколько солдат на двойных нарах. Когда вагон переполнился
так, что можно было только пройти через головы солдат, пришли петлюровцы, начали
каждого обыскивать и искать оружие, и предъявили, что у кого есть какое оружие –
немедленно сдать, и если не сдадут и обнаружат при обыске, будет арестован и
оставлен здесь. Когда прошли с обыском по всему эшелону, ничего не найдя,
обнаружили на полу наган без коробки. Подняли этот наган и сказали: - «Если
только не отдадите коробку с нагана, будем весь эшелон держать три дня и будем
обыскивать все снова», - так и не нашли. В полночь мы тронулись с Киева по
направлении в Конотоп, но не через главный днепровский мост, а через объездной
временный мост, так как главный мост был треснут. Говорили, что большевики
хотели его взорвать. А когда проезжали через временный мост, то говорят, поезд
очень качался, но я не слышал и не видал, так как сразу крепко уснул.
Проснулся уже утром, смотрю, поезд стоит, кругом степь, спрашиваю: - «В чем
дело, почему стоим?». «Паровоз не тянет», - отвечают. И в правду вышел я с
вагона, смотрю, машинисты возятся вокруг паровоза, стучат молотками и
привинчивают болты. Смотрим, идет навстречу тоже какой-то состав (там идут две
колеи), останавливается паровоз против нашего паровоза, мы собираемся вокруг
них. Подъезжающие спрашивают: - «Что стоите? Не тянет, у меня тоже как черепаха
ползет», - один из машинистов выругался по-русски и говорит: - «Большевики все
хорошие паровозы угнали, оставили только могильных», - т.е. уже негодных,
предстоящих к списанию. Поговорили машинисты, обменялись ключами гаечными и дали
гудки, тронулись. «Садись!», - кричат, и все поползли по вагонам, а некоторые
даже рядом идут с вагонами. И паровоз как будто ползет как черепаха, пыхтит,
фырчит, а как на подъем, машинист кричит: - «Вылезай, помогай, толкай, а то не
берет». Так мы ехали с Киева до Конотопа. И ведь сейчас сказать молодым ребятам,
никто не поверит, что рядом с вагонами шли пешими и толкали вагоны на подъеме,
но это так было без всяких излишек.
Приехали в Конотоп, ссадили нас и говорят: - «Никто никуда не расходись, сейчас
будет поверка для сдачи большевикам». И как раз под Конотопом был фронт
петлюро-немецкий и большевицкий. В Киеве какой дали продукт нам съели и у нас с
товарищем ничего не было, никаких продуктов, ни денег, но некоторые ехали сытно
и с деньгами, которые были с своих земель, а не с Румынии, у тех все же было
кое-что, а они то обменивали вещи на продукты, то покупали, а мы на голодный
желудок.
В конце концов нас построили, и впереди с белым флагом пошли представители,
встретили нас тоже с белым флагом и приняли. На находящемся первом полустанке у
красных, смотрим, все линии заполнены вагонами и паровозами, и только две
свободных линии оставались пустыми, и на каждом вагоне почти видим надписи мелом
«Смерть буржуям». И солдаты идут мимо нас и говорят: - «Ну, товарищи, езжайте
домой, отдохните и возвращайтесь к нам на помощь бить буржуев».
От этой полустанции мы сели в вагоны, отправляющие в тыл России, а вагонов было
всего восемь, поместились весь эшелон, который приехали, но не видать вагоны с
паровозом от людей. На вагонах стояли стоя, кругом вагонов было зацеплены одна
серая масса, паровоз совершенно не был виден, даже кругом трубы уцеплялись,
одним словом шел не паровоз с вагонами, а шла одна сплошная серая масса. Но
паровоз шел так тихо, что можно было за ним успеть на трусящей лошади, и так мы
ехали до первой станции, где обещали нас отправить самостоятельным поездом
вглубь России.
И действительно, по приезду на первой станции нас рассадили по вагонам
товарняком, и мы попались в вагон, где возили уголь. Едим, трясет, пылит, мы
сделались черными как углекопы, так доехали мы до станции Ворожба. И там уже нас
посадили хотя тоже в товарки, но почище и с полками. На станции Ворожба товарищ
мой встретил своего сослуживца, уроженца с. Ворожбы, и попросил у него помощь
нам доехать домой. Он вынимает 25 руб. и дает нам, и говорит, что «дал бы
больше, но нет с собой денег, а домой ехать десять километров, вы не дождетесь».
Но мы поблагодарили его и на этом и первый раз от Яссов поели вдоволь и купили
продуктов на дорогу.
Так мы доехали до Тулы без всяких приключений, а уже в Туле нас посадили в
пассажирские вагоны. До выезда пошли пошататься по станции и на станционном
базарчике, товарищ мой опять увидел знакомого железнодорожного служащего с
Бузулука, как вроде командированного в Тулу. Поздоровались, расспросили друг
друга как кто живет, он рассказал ему как мы шли и ехали, он сожалел нам, но
помочь ничем не мог, окромя того, что получил паек продовольственный: одну
буханку и 3 селедки. И говорит: - «Ладно, я как-нибудь, а вам дам половину
буханки и пополам селедки». Отрезал нам половину буханки и полторы селедочки и
отдал нам. Мы поблагодарили его и повернулись к своим вагонам, а он отвернулся и
ушел от нас, скрылся в толпе народа, шатающихся по базарчику. Не успели мы дойти
до своих вагонов, слышим, кричит нам: - «Товарищи, обождите-ка немножко»,
подходит к нам и удивленно смотрит на нас, - «Вот что ребята, жаль вас, но
делать нечего, я остался ведь совсем голодным. У меня», - говорит, - «по пути
вырвали хлеб из рук, ударили по локтю, хлеб выскочил из рук, они подхватили его
и убежали, их было двое молодых людей». И нам пришлось отдать ему подаренный им
же хлеб, но он взял хлеб и разрезал пополам и опять половину отдал нам, а
половину взял себе, так мы выручили друг друга. Тогда уже сели в вагоны и не
выходили на двор больше до выезда. И так с этой четвертью буханки вдвоем доехали
до Самары, ныне Куйбышев.
Там нам дали по кусочку хлеба, грамм по сто, и картошки по три отрезочка, и
немножко жидкого супа, так мы поели, и опять поезд тронулся на Бузулук. И мы
немножко вроде стали радостнее, особенно товарищ мой, потому что он подъезжает
уже домой. Потом стал уговаривать меня, чтоб я с ним тоже остановился у них
отдохнуть денька на два-три, и потом уехать домой. Но я не согласился и попросил
его дать телеграмму к нам домой, чтоб выехали в Чкалов за мной, а в это время
отец с матерью жили на дедовском хуторе, близ Ермолаевки. Он на это согласился,
потому что отец у него работал телеграфистом в городе Бузулуке, и я не
сомневался, что он пошлет. А я мол как-нибудь доеду до Оренбурга, там родные
накормят меня.
Вот едим, вагоны почти пустые, всего несколько человек, потому что с Бузулука
пошел первый только поезд к Оренбургу после освобождения его от белоказаков.
Лежа на лавочке смотрю, заходит женщина в вагон, пристально всматриваюсь и
признаю как будто женщина знакомая, в руках вязанная из талов корзинка, в
корзинке видать рыба и белый хлеб, у меня и слюни потекли, и больше еще захотел
кушать. Я спрашиваю, откуда она, с какой деревни и кто есть родные у нее на
родине. Но вижу она стала путаться в словах и сказала, что «у меня два брата
Петр и Иван, ах да еще у меня есть третий брат», и так не сказал его имени,
потом заходит ее муж, которого из тысячи людей можно было угадать, потому что
все лицо у него было изъедено оспой, и я отчетливо его помню. Когда она выходила
замуж, она была старше меня годов на десять, а сама была сестрой моего свояка.
Так и не призналась и отказалась признать и меня, сказала, что «я совсем не с
той деревни и братьев у меня совсем нет», и сказала это так, шутя. «Ну и черт с
тобой», - сказал я, - «может когда увидимся и я напомню тебе все это». Но
встретиться с ней больше мне не пришлось, потому что братья его с нашей деревни
уехали, а свояк мой остался в плену и пришел только в 20-м году.
Я сел на полку и, сидя, закрыл глаза, а против меня лежал молодой татарин, тоже
ехал в Оренбург. Смотрю, встает, начинает доставать из чемоданчика хлеб, колбасу
и начинает ужинать, и смотрит на меня. Потом спрашивает – издалека ли едешь, с
какого фронта и куда едешь. Я ему рассказал откуда и как еду, он тогда предложил
мне: - «Не хочешь ли покушать», - я конечно не посмел отказаться, потому что у
меня уже кажется стало в желудке совсем пусто. Я взял кусочек хлеба и колбасы,
закусил немножко, поблагодарил его, и боялся еще кушать и в это время глазами бы
съел все, что у него было в чемоданчике, но все же я протерпел, и как будто
голод отстал от меня. После этого уснул, просыпаюсь утром уже в городе на
станции Оренбург.
Вышли с вагона, только что стало солнце всходить, а мороз чертовский, не по
времени, кажется говорили до 30 градусов мороза, а было 30-е марта по старому.
Мы выехали с Румынии с места 28 февраля и ехали как раз месяц с Яссов до
Оренбурга. Первым делом побежал на дворню, находящуюся по улице Сакмарской, ныне
Орджоникидзе, угол Караван-Сарайской, куда раньше всегда заезжали. Захожу
черный, грязный, рваный. Все смотрят на меня как упавшего или вышедшего из-под
земли, спрашиваю: - «Нет ли с Дедовского хутора кого-либо?» Мне сказали, что
есть, ушли в военный комиссариат три молодых парня. Я бегом тоже туда, а военный
комиссариат помещался по улице ныне 8-е марта и Водяной угол, ныне кажется
Максима Горького, в настоящее время там нет строений, а стоит только
трансформаторная будка и площадь начала улицы, кажется Челюскина. Прихожу туда,
смотрю, стоят у окна мои товарищи, ныне их уже нет в живых: Алешка, по-уличному
называли его Атякш Алешка, Илья Сараев, по-уличному Ежов Илья, и Васька
Остафьев, по-уличному Мушкаев Васька. Они приехали в губернский военный
комиссариат, встать на воинский учет. Как увидели меня и я их увидел, сразу
поздоровались, и, глядя на меня, спрашивают: - «Откуда ты явился, что даже не
похож на себя?» А я говорю: - «Сперва накормите меня, а потом и спрашивайте». И
тут же они взяли меня в столовую, накормили, попили чаю: - «Но теперь», -
говорят, - «пойдем зарегистрируемся и скорей в дорогу, а то путь ненадежный».
Последние дни мартовские, несмотря на мороз, и сразу же может пойти и дождь. И я
сел с Мушкаевым Васькой и часа в три дня уехали домой, а те двое куда-то
отстали.
Мы поехали вдвоем, дорогой пошел снег, сверху подул ветер, поднялась метель, но
все же мы доехали Маерска ночевать. А на утро опять посвежело, заморозило, и я
едва мог терпеть этот холод, потому что был в худых сапожишках и в худой
шинелишке, всю дорогу почти бежал за лошадью, нагревался. Подъезжаем к Дедову,
едем по улице, а я бегу за санями. Женщины дедовские встречают и говорят: -
«Что, замерз, солдатик?» подъезжаем к постоялому дому. Смотрю, человек знакомый,
хозяин постоялого дома Яков Глаголев с протезом на ноге. Поздоровались, я
спрашиваю: - «Здесь ли наш зять Степан и если здесь, где его квартира?» Он мне
сказал, что здесь и квартирует при школе. И я направился прямо к школе, а
товарищ мой Василий Мушкаев, поехал к своим сродственникам. Договорились, чтоб
он подъехал утром к школе за мной.
Я пошел, подхожу к школьному зданию, смотрю, зять наш стоит у крыльца в очках и
смотрит на меня. Меня ли узнав или напугавшись от моего вида, не доходя до него
в шагах десяти, он повернулся и бегом наверх по лестнице. Сам кричит: - «Лена,
брат приехал!», - а сам, не останавливаясь, прямо вламывается в двери, а я за
ним не отстаю от него. Тут сестра Елена с криком бросается ко мне, здоровается,
плачет, обнимает, а я грязный-грязный, отстраняю ее. А меж тем зять Степан
выходит со стаканом и говорит: - «Пей скорей, а то замерз». Я беру стакан, не
подозревая с чем налитый, выпиваю залпом весь чайный стакан или содержимое в
стакане, он наливает еще, и я выпиваю почти весь и этот стакан, а в стакане
оказался чистый спирт, я с мороза почти и не почувствовал. Потом сестра сразу
нагревает воды, умываюсь, переодели меня во все чистое, и тогда только сели за
стол ужинать. Зять позвал к ужину своего товарища учителя, ну и пошли за
выпивкой разговоры, расспросы – где был, на каких фронтах участвовал, и почему
фронтовики бросали свой фронт, открывая дорогу немцам для вторжения на нашу
землю и так далее. Я рассказал все подробно, что это мол неправда, что это
проделывали исключительно командный состав и баламутили солдат – то дают приказ
одним наступать, а другим отступать, что было и в наших частях. А оружие мы
отдали тоже обманом, предложили нам, якобы, выезжаем в Россию, а винтовки и
оружие, т.е. военное снаряжение, будет следовать за нами, так нас эти офицеры
провели. А этот учитель возьми и сболтни, что «я тоже был», - говорит, -
«офицером». Ну и под хмельком меня и взорвало, как сразу вскочу: - «Как! Ты тоже
был офицером!? Это ты меня ограбил дорогой в Яссах! Это ты меня заставил дорогой
голодать! Это ты меня обул в рваные сапожнишки! Это ты на меня накинул рваную
шинель, подлец ты такой! А это ты меня заставил всю Украину и Молдавию пройти
пешком!». «Слушай, слушай, товарищ, я же там не был». «Если ты там сам не был,
то твои погоны там были». Я так расходился со хмелька, что едва уговорили меня.
Когда я успокоился и начали мирно разговаривать, я и говорю: - «Как не досадно,
видите в чем я прибыл, видите как я измучился, шел по дороге, как тень
человеческая, а не человек». Он подтвердил только: - «Да, правильно, это всякого
возьмет зло», - и на этом кончили разговор, разошлись, я спал до утра в тепле,
за весь месяц в первый раз. Проснулся утром, похмелились опять спиртом.
В то время спирт раздавали всем с заводов и все получали понемногу, и
по-видимому все гуляли до отвала, кто любил пить, потому что проголодались по
водке люди, так как со дня объявления войны, царское правительство прекратило
продажу спиртных напитков и даже на фронте солдатам не давали ни капли, и
солдаты только языками прищелкивали, когда увидят как офицеры в клубах
офицерских гуляют.
Сестра меня известила, что «отец для тебя бережет две четверти чистого спирта с
вишневой настойкой». Подъехал мой возчик, попили чаю и тронулись в путь, тут
меня одели – дали тулуп, шайку, валенки, ибо день был опять снежный и буранил
сверху со свежим ветерком, а ехать нам было еще 35 километров до нашего хутора.
Стали подъезжать
к хутору, я укрылся тулупом, чтоб никто не заметил меня и возчик проехал мимо
своего двора, направился на наш конец, ибо мы жили на самом конце деревни. Но
проезжая мимо Утина Григория, который сразу догадался, что еду я домой, потому
что накануне мать получила телеграмму, а отца с братом не было дома, так же и
жены со снохой не было дома – они как раз на этой недели говели или, сказать,
молились. Как обычно бывает у православных, каждый должен говеть, т.е. молиться
одну неделю и причащаться, по обычаю великом посту. Это бывает пред Пасхой семь
недель поста и все семь недель православные говеют по очереди, каждый из семьи.
За эти семь недель моя жена со снохой тоже провожали свою очередь говенья. И так
при получении телеграммы никого не было из семьи дома, который бы выяснил, что
значится в телеграмме, а сама мать была неграмотная. Она носилась по хутору и
толку ни от кого не добилась. Которые говорят, что едет сын домой, которые
говорят, что только выехал с места. Но все же до приезда брата и отца
успокоилась на том, что дождусь их, тогда разберемся, а на третий-четвертый день
явился сам я внезапно. Брат как раз шел из бани, подходя к воротам, и в то же
время подъехали и мы. Когда я развернул тулуп и он только поднял руку и
взмолился! И больше ничего не сказал, зашли вместе в избу, мать как стояла у
стола, ожидая брата с бани, так и села, завидя нас обоих, заходивших в избу. Тут
следом за нами зашел Утин Григорий, женин дядя по родной тетке. И все соседи
сразу узнали о моем приезде, набежали полный дом, все здороваются, родные
обнимают, целуют.
А через некоторое времени приехали жена со снохой, а отца все еще не было дома,
он был у материных братьев в Савельевке за 35 километров. И только на другой
день после моего приезда, приехал и он, а мы до него уже, со свидания
полчетверти спирта начали, а потом пошли ходить по гостям, по родственникам.
Отец, как не пьющий от роду водки, и то все время ходил с нами, придет, посидит
как потешный старичок, посмотрит на нас, а кто опьянеет – поведет домой. И так
почти всю неделю провели со встречи, так как людям нечего было делать, снег стал
быстро таять, пошла кругом вода, выезд по дорогам прекратился, и только было
дело ходить по гостям, как новоприбывший военный человек.
А товарищи все уже были дома и все с фронта вернулись живые, за исключением
ранений. Из поселка не вернулись только три человека: первый свояков брат
Левонтий, Мушкаев Ефим, брат которого меня привез, да еще один, не помню
фамилии, а по-уличному называли Кузлин Антон.
Так по открытии весны началась моя тыловая крестьянская жизнь, а про революцию
почти и не вспоминали, и только некоторые солдаты с ближних мест прибывали домой
с винтовками. С этими винтовками ходили на охоту весной на уток, и мы, однажды,
с двоюродным братом пошли охотничать, взяли винтовки у товарищей, так как время
было еще свободное, сеять не выходили, кругом была вода и только по горным
тропинкам земля была сухая. Пробрались в лесочек, где по словам брата
двоюродного Петра, садились утки. Но все же с охоты пришли мы с голыми руками,
не видели ничего, окромя лисы, шерсть которой уже линяла, и бить ее не было
смысла. Так и вернулись ни с чем, только брат Петр показал мне искусство своего
стрелка. Он указал мне голый стебель прошлогоднего бурьяна, стоящего от нас на
расстоянии не менее двухсот метров, и говорит: - «Смотри, я этот стебель срежу
пулей». Действительно, стебля после выстрела, как не было. Потом указал на
старую веялку, зимовавшего в лесочке на току полевого стана. «Видишь стояк, я
его пробью», - и действительно пробил. С тем и вернулись домой.
Главная