Вернувшись из
Ставки, я должен был подумать о моей семье, состоявшей в то время из Императрицы
Mapии Федоровны, моей жены Великой Княгини Ксении Александровны, моей невестки —
Великой Княгини Ольги Александровны, моих шестерых сыновей и мужа Ольги
Александровны, Куликовского. Моя дочь Ирина и ее муж — князь Юсупов, высланный в
свое имение близ Курска за участие в убийстве Распутина, присоединились к нам в
Крыму немного позднее.
Я лично хотел остаться в Киеве, чтобы быть поближе к фронту. В моей душе не было
чувства горечи к русскому народу. Я любил родину, я рассчитывал принести ей
пользу, будучи на фронте. Я пожертвовал десятью годами моей жизни для создания и
развития нашей военной авиации, и мысль о прекращении привычной деятельности
была для меня нестерпима.
Первые две недели все шло благополучно. Мы ходили по улицам, смешавшись с
толпой, и наблюдали грандиозные демонстрации, которые устраивались по случаю
полученной свободы!
Дни были заполнены бесконечными митингами, и многочисленные ораторы обещали мир,
преуспеяние и свободу. Было трудно понять, как все это произойдет, пока была
война, но, конечно, следовало считаться и с русской велеречивостью.
Вначале население относилось ко мне весьма дружелюбно. Меня останавливали на
улице, пожимали руки и говорили, что мои либеральные взгляды хорошо известны.
Офицеры и солдаты отдавали мне при встрече честь, хотя отдание чести и было
отменено пресловутым приказом № 1.
Все шло как будто прекрасно. В провинции и на окраинах революция проходила
бескровно, но нужно было остерегаться планов немецкого командования. Немецкие
стратеги не оправдали бы своей репутации, если бы упустили те возможности,
которые открывались для них благодаря нашей революции. Она являлась для
немецкого командования последним шансом, чтобы предотвратить готовившееся весною
общее наступление. Никакое вмешательство в их пользу со стороны бесплотных сил
не могло бы создать более благоприятной для них обстановки, чем наша революция.
К концу марта германские агенты всецело овладели положением, как в столицах, так
и в провинции. Совершенно безразлично, получили ли большевистские главари
какие-либо денежные суммы от немецкого командования или же ограничились тем, что
приняли предложение германского правительства проехать чрез Германию в
запломбированном вагоне. Ведь говорил же Ленин: «Я бы взял на дело революции
деньги от самого дьявола».
Странные сообщники — Ленин и Людендорф — не обманывались относительно друг
друга. Они были готовы пройти часть пути вместе к объединявшей их стремления
цели — разрушению России. Генерал старался оставаться серьезным, думая о
сумасбродстве этого «теоретика» Ленина. Двадцать месяцев спустя коммунисты
здорово посмялись над Людендорфом, когда революционная чернь хотела его
арестовать в Берлине, победителя при Танненберге.
На знаменах, которые несли полные революционного энтузиазма манифестанты в
Киеве, четкими буквами были написаны новые политические лозунги:
«Мы требуем немедленного мира!»
«Мы требуем возвращения наших мужей и сыновей с фронта!»
«Долой правительство капиталистов!»
«Нам нужен мир, а не проливы!»
«Мы требуем самостоятельной Украины».
Последний лозунг — мастерской удар германской стратегии, нуждается в пояснении.
Понятие «Украина» охватывало колоссальную территорию юго-запада России,
граничившей на западе с Австрией, центральными губерниями Великороссии на севере
и Донецким бассейном на востоке. Столицей Украины должен был быть Киев, а Одесса
— главным портом, который вывозил бы пшеницу и сахар.
Четыре века тому назад Украина была территорией, на которой ожесточенно боролись
между собою поляки и свободное казачество, называвшее себя «украинцами». В 1649
г. Царь Алексей Михайлович, по просьбе гетмана Богдана Хмельницкого, взял
Малороссию под «свою высокую руку».В составе Российской Империи Украина
процветала, и русские монархи приложили все усилия, чтобы развить ее сельское
хозяйство и промышленность. 99% процентов населения «Украины» говорило, читало и
писало по-русски, и лишь небольшая группа фанатиков, получавших материальную
поддержку из Галиции, вела пропаганду на украинском языке о пользе отторжения
Украины.
Вильгельм II часто дразнил своих русских кузенов на тему о сепаратистских
стремлениях украинцев, но то, что казалось до революции невинной шуткой, в марте
1917 года приобретало размеры подлинной катастрофы.
Лидеры украинского сепаратистского движения были приглашены в немецкий
генеральный штаб, где им обещали полную независимость Украины, если им удастся
разложить русский фронт. И вот миллионы прокламаций наводнили Киев и другие
крупные населенные пункты Малороссии. Их лейтмотивом было: полное отделение
Украины от России. Русские должны оставить территорию Украины. Если они хотят
продолжать войну, то пусть борются на собственной земле.
Делегация украинских самостийников отправилась в С. Петербург и просила
Временное Правительство отдать распоряжение о создании украинской армии из всех
уроженцев Украины, состоявших в рядах русской армии. Даже наиболее левые члены
Временного Правительства. признали этот план изменническим, но украинцы нашли
поддержку у большевиков. Домогательства украинцев были удовлетворены. Вслед за
этим немецкий генеральный штаб стал снимать с восточного фронта целые дивизии и
отправлять их на западный фронт. Русский «паровой каток» разлетелся на куски.
2.
Воодушевленные
своим первым успехом, банды немецких агентов, провокаторов и украинских
сепаратистов удвоили свои усилия. Агитация против существующих учреждений
подкреплялась призывами бороться с врагами революции. Наступил момент, когда
разрушение царских памятников уже более не удовлетворяло толпу. В одну ночь
киевская печать коренным образом изменила свое отношение к нашей семье.
— Всю династию надо утопить в грязи, — восклицал один известный журналист на
страницах распространенной Киевской газеты, и началось забрасывание нас грязью.
Уже более не говорилось о либерализме моего брата, Великого Князя Николая
Михайловича или же о доброте Великого Князя Михаила Александровича. Мы все вдруг
превратились в «Романовых, врагов революции и русского народа».
Вдовствующая Императрица Мария Федоровна, страшно удрученная полной
неизвестностью о судьбе Государя, не могла переносить клички, прибавленной к
нашим прежним титулам. Напрасно я старался ей объяснить безжалостный ход всех
вообще революций. Императрица, почти достигшая семидесяти лет, не могла постичь
и не хотела верить, что династия, давшая России Петра Великого, Александра I,
Александра II и, наконец, ее собственного мужа Александра III, которого она
обожала, могла быть обвинена теперь во враждебности к русскому народу.
— Мой бедный Никки, может быть, и делал ошибки, но говорить, что он враг
народа!.. Никогда, никогда!
Она вся дрожала от негодования. Она смотрела на меня глазами, которые, казалось,
говорили: «Ты знаешь, что это неправда? Почему же ты ничего не сделаешь, чтобы
прекратить этот ужас?»
Мое сердце обливалось кровью. Личное чувство унижения забывалось, когда я видел,
какие страдания уготовала ей судьба. Пятьдесят лет тому назад обаятельная
принцесса Дагмар пожертвовала своей молодостью, красотой и счастьем для блага
чужой страны. Она присутствовала при мученической кончине своего добрейшего
свекра Императора Александра II, которого привезли и марте 1881 г. во дворец,
разоренного бомбой террориста. Она страдала и терпела, видя, как ее муж не щадил
себя для России и губил свое железное здоровье. Теперь судьба забросила ее сюда,
на расстояние сотни верст от ее сыновей, в этот провинциальный город, в котором
жители решили сделаться украинцами.
Она не верила, что сын ее перестал быть Императором. И разве в таком случае внук
ее Алексей не должен был по закону наследовать отцу? Неужели же Никки отрекся и
за него? Но что же тогда делает ее второй сын Михаил, и почему новый Император
не может взять родной матери к себе?
Мои бывшие подчиненные навещали меня каждое утро и просили уехать в наше
Крымское имение, пока еще можно было получить разрешение на это от Временного
Правительства. Приходили слухи, что Император Николай II в вся Царская семья
будет выслана в Сибирь, хотя в марте ему я были даны гарантии, что ему будет
предоставлен выбор между пребыванием в Англии или же в Крыму. Керенский, в то
время единственный социалист в составе Временного Правительства, сообщил своим
близким, что Ллойд Джордж отказал бывшему Царю в разрешении на въезд в Англию.
Великобританский посол сэр Джордж Бьюкенен это впоследствии отрицал, но время
было упущено, и настоящие господа положения — члены Петроградского совета
рабочих и солдатских депутатов требовали высылки Царя в Сибирь.
Я просил Великую Княгиню Ольгу Александровну постараться убедить вдовствующую
Императрицу переехать в Крым. Вначале я встретил решительный отказ: она не
хотела уезжать от Никки еще дальше. Если это новое варварское правительство не
позволить Никки приехать в Киев, заявила она, после того, как нам удалось ей
разъяснить настоящее положение Государя, то почему же она не могла сопровождать
его в сибирскую ссылку? Ею жена Аликс слишком молода, чтобы вести бремя
страданий одной. Она чувствовала, что Никки очень нуждается в поддержке матери.
Это материнское чувство было, в своей искренности, так доблестно, что Ольга
Александровна вынуждена, была ей уступить. Ольга говорила, что нужно уважать
волю Всевышнего. Как бы ни было тяжело, но лучше всего было всем быть вместе.
По всей вероятности, некоторым из наших добрых друзей, тронутых нашим
положением, удалось повлиять на Временное Правительство, и в один прекрасный
день к нам явился комиссар и передал приказ отправиться немедленно в Крым.
Местный совет всецело одобрил этот план, так как считал, что «пребывание врагов
народа так близко от фронта представляет собою большую опасность для
революционной России».
Нам пришлось почти что нести Императрицу на вокзал. Она, боролась до последней
минуты, желая оставаться и заявляя, что предпочитает, чтобы ее арестовали и
бросили в тюрьму.
3.
Наше путешествие
совершилось под конвоем матросов. По приезде в Ай-Тодор, мы получили длинный
список того, что мы не должны были делать, от некоего господина, носившего
громкий титул «Особого комиссара Временного Правительства».
Мы состояли под домашним арестом и могли свободно передвигаться лишь в пределах
Ай-Тодорского имения, на полутора, десятинах между горами и берегом моря.
Комиссар являлся представителем Временного Правительства, матросы же действовали
по уполномочию местного Совета. Обе эти революционные власти находились в
постоянной вражде. Матросы не доверяли комиссару, комиссар же с ужасом смотрел
на ручные гранаты, заткнутые за пояс революционных матросов. Будучи членом
Государственной Думы и происходя из богатой семьи, комиссар Временного
Правительства надеялся, что революционная буря скоро уляжется, страна заживет
вновь нормальной жизнью и власть останется, в руках его единомышленников. Как
все безответственные представители либеральных партий того времени он попал, так
сказать, между двух огней, и его крайняя неискренность не могла ввести циничных
матросов в заблуждение. Они не скрывали своего презрения по отношению к нему, не
слушались его приказаний и даже отказывались вставать при его появлении.
У нашего комиссара было никогда не оставлявшее его испуганно-озлобленное
выражение лица. Постоянно оглядываясь на своих терроризовавших его помощников,
он в обращении с нами старательно подражал их революционной резкости. В апреле
месяце он титуловал меня «бывшим Великим Князем Александром», в мае я
превратился в «Адмирала Романова», к июню я уже стал просто «Гражданином
Романовым». Всякий намек на протест с моей стороны сделал бы его счастливым.
Но мое безразличие сводило все его замыслы к нулю. Он приходил прямо в отчаяние.
Он с ненавистью смотрел на вдовствующую Императрицу, надеясь, что она хоть будет
протестовать против его бестактностей. Сомневаюсь, замечала ли она его вообще. С
утра до вечера она сидела на веранде, погруженная в чтение старой семейной
Библии, которая сопровождала ее во всех ее путешествиях с того самого дня, как
она покинула родную Данию в шестидесятых годах прошлого столетия.
Особый комиссар Временного Правительства, которое обещало свободу, равенство и
братство, решил, наконец, попытать свое счастье с моим младшим сыном Василием.
Он, вероятно, слышал, что подобный метод применялся во Франции во время
революции. Чтобы следовать примеру во всех подробностях, он обратился к мальчику
на языке Робеспьера. Василий поправил его ошибки во французском языке и этим
дело и кончилось.
Моя жена смеялась, но я предчувствовал новую опасность. Тревожные вести
приходили с севера указывавшие на то, что скоро власть в Крыму перейдет в руки
большевиков. Чтобы выслужиться пред Севастопольским совдепом, наш комиссар был,
конечно, способен на все.
4.
Я внезапно
проснулся, так как почувствовал прикосновение чего-то холодного к моему лбу. Я
поднял руку, но грубый голос произнес надо мною угрожающее:
— Не двигаться, а то пристрелю на месте!
Я открыл глаза и увидел двух людей, которые стояли, над моей кроватью. Судя по
серому свету, пробивавшемуся чрез окна, было вероятно, около четырех часов утра.
— Что вам угодно? — опросила жена. — Если вам нужны мои драгоценности, вы
найдете их на столике в углу.
— Мы и не думали о ваших драгоценностях, — ответил тот же голос. — Нам нужны вы,
аристократы! Всякое сопротивление бесполезно. Дом окружен со всех сторон. Мы
представители Севастопольского совета и пришли вас всех обыскать. Потрудитесь
слушаться моих приказаний.
Итак, наступило неизбежное. Стараясь сохранить самообладание, я сказал нашему
почти невидимому собеседнику, что всецело готов подчиниться его приказам, но я
прошу зажечь свет, чтобы убедиться в законности его «мандата».
— Эй, кто там? — закричал он кому-то в темноту. — Дайте огня! Гражданин Романов
хочет видеть подпись победоносного пролетариата.
В ответ из темноты раздался смех, и в комнату из коридора вошло несколько
человек.
Свет зажгли. Комната наполнилась толпой матросов, вооруженных до зубов. Мне
предъявили приказ.
Согласно приказу, наряду матросов предписывалось произвести подробный обыск
имения, называемого Ай-Тодор, в котором жили гражданин Александр Романов, его
жена Ксения Романова и их дети.
— Уберите, пожалуйста, ваши винтовки и дайте нам возможность одеться, —
предложил я, думая, что если моя просьба будет уважена, то это означало, что нас
намеревались увезти в тюрьму.
Но предводитель матросов, по-видимому, угадал мои мысли и иронически улыбнулся.
— Не стоит одеваться, гражданин Романов. Мы вас еще не собираемся увезти.
Потрудитесь встать и показать нам весь ваш дом.
Он сделал знак матросу, и тот отодвинул на два вершка дуло револьвера от моей
головы.
Я засмеялся:
— Неужели вы так боитесь двух безоружных людей?
— С врагами народа мы должны быть осторожными, — серьезно заметил он, — Почем мы
знаем, быть может у вас имеется какая-нибудь скрытая сигнализация?
— Курить можно?
— Да. Только не заговаривайте мне зубы. Мы должны делать наше дело. Во-первых,
нам надо осмотреть ваш большой письменный стол в библиотеке. Дайте ключи. Мы не
собираемся ломать у вас мебели. Все это — народное добро.
Я достал ключи из под подушки.
— Вот ключи. Но где же комиссар Временного Правительства?
— Он не нужен. Мы обойдемся и без него. Показывайте дорогу.
Окруженный матросами с револьверами, наведенными на меня, я повел моих гостей по
коридору. В доме находилось не менее пятидесяти матросов. У каждой двери мы
натыкались на новую группу вооруженных.
— Однако! — не удержался я от замечания предводителю: — даже на вдовствующую
Императрицу и маленьких детей приходится по шести человек, на каждого.
Он не обратил внимания на мою иронию и указал на окно: три громадных грузовика,
наполненных солдатами, с пулеметами на особых платформах стояли на лужайке.
Я помог ему открыть стол. Он выбрал пачку писем с иностранными марками.
— Переписка с противником. Для начала недурно!
— К сожалению, я должен разочаровать вас. Все это письма, написанные моими
английскими родственниками.
— А это?
— Оно из Франции.
— Что Франция, что Германия — для нас все одно! Все это капиталистические враги
рабочего класса.
После десятиминутных поисков, ему, наконец, удалось найти ящик, в котором
находились письма, написанные на языке, который он мог понять. Он медленно начал
их перечитывать.
— Переписка с бывшим Царем, — сказал он авторитетно: — заговор против революции.
— Посмотрите на даты. Все эти письма были написаны еще до войны.
— Хорошо. Это решат товарищи в Севастополе.
— Вы собираетесь взять у меня мою личную корреспонденцию?
— Конечно. У нас по этой части имеются специалисты. Я, собственно говоря, пришел
искать оружия. Где ваши пулеметы?
— Вы смеетесь?
— Я говорю совершенно серьезно. Обещаю вам в присутствии моих товарищей, что вам
ничего не угрожает, если вы выдадите ваши пулеметы без сопротивления. Рано или
поздно, мы их найдем, и тем хуже будет для вас и для вашей семьи.
Продолжать этот спор было бесполезно. Я закурил папиросу и уселся в кресло.
— Раз, два, три, — угрожающе поднялся он. — Что мы производим обыск или же нет?
— Вам лучше знать.
— Хорошо. Товарищи, приступите к подробному обыску.
Лишь в шесть часов вечера они двинулись обратно в Севастополь, оставив дом в
полнейшем беспорядке и захватив с собою мою личную корреспонденцию и Библию,
принадлежавшую моей теще. Вдовствующая Императрица, умоляла не лишать ее этой
драгоценности и предлагала, взамен все свои драгоценности.
— Мы не воры, — гордо заявил предводитель шайки, совершенно разочарованный
неудачей своей миссии: — это контрреволюционная книга, и такая почтенная
женщина, как вы, не должны отравлять себя подобной чепухой.
Через десять лет, будучи уже в Копенгагене, моя старая теща получила пакет, в
котором находилась ее Библия. Один датский дипломат, находясь в Москве, купил
эту Библию у букиниста, который торговал редкими книгами. Императрица Мария
Федоровна умерла с этой книгой на руках.
5.
К ранней осени
процесс революционного разложения достиг своего апогея. Дивизии, бригады в полки
перестали существовать, и толпы грабителей, убийц и дезертиров наводнили тыл.
Командующий Черноморским флотом адмирал Колчак поехал в С. Петербург, чтобы
исходатайствовать пред американским правительством о принятии его в военный флот
С.Ш. добровольцем. Колчак старался до последней минуты поддерживать дисциплину
во флоте, но посулы совета казались его подчиненным более заманчивыми. Адмирал
не мог дать более того, что обещали представители Севастопольского совета:
поделить между матросами все деньги, которые находились в крымских банках.
Эффектным жестом сломал он свой золотой кортик, полученный им за храбрость,
бросил его в волны моря на глазах эскадры и удалился.
Мы ожидали ежедневно падения Временного Правительства и были в наших мыслях с
нашими далекими родными. За исключением Царя и его семьи, которых перевезли в
Тобольск, вся остальная наша, семья находилась в С. Петербурге. Если бы мои
братья Николай, Сергей и Георгий своевременно прибыли бы к нам в Ай-Тодор, они
были бы живы до сегодняшнего дня. Я не имел с октября 1917 года с севера никаких
известий и о их трагической гибели узнал только в Париже в 1919 г.
Но наступил день, когда наш комиссар не явился. Это могло иметь только одно
объяснение. Мы должны были готовиться к встрече с новыми правителями России. В
полдень у ворот нашего имения остановился запыленный автомобиль, из которого
вылез вооруженный до зубов гигант в форме матроса. После короткого разговора при
входе, он вошел ко мне без доклада.
— Я получил приказ Советского правительства, — заявил он: — взять в свои руки
управление всем этим районом.
Я попросил его сесть.
— Я знаю вас, — продолжал он: — вы — бывший Великий Князь Александр Михайлович.
Неужели вы не помните меня? Я служил в 1916 году в вашей авиационной школе.
Под моим начальством служило две тысячи авиаторов, и, конечно, я не мог
вспомнить его лицо. Но это облегчало установление отношений с нашим новым
тюремщиком.
Он объяснил, что «по стратегическим соображениям», мы должны будем переехать в
соседнее имение «Дюльбер», принадлежавшее моему двоюродному брату, Великому
Князю Петру Николаевичу.
Я уже долго не слыхал этого военного термина. Что общего имели «стратегические
соображения» с содержанием моей семьи под стражей? Разве что можно было ожидать
турецкого десанта?
Он усмехнулся.
— Нет, дело обстоит гораздо хуже, чем вы думаете. Ялтинские товарищи настаивают
на вашем немедленном расстреле, но Севастопольский совет велел мне защищать вас
до получения особого приказа от товарища Ленина. Я не сомневаюсь, что Ялтинский
совет попробует захватить вас силой, и поэтому приходится ожидать нападения из
Ялты. «Дюльбер», с его стенами, легче защищать, чем Ай-Тодор. Здесь, местность
открыта со всех сторон.
Он достал план Дюльбера, на котором красными чернилами были отмечены крестиками
места для расстановки пулеметов. Я никогда не думал о том, что прекрасная вилла
Петра Николаевича имеет так много преимуществ с чисто военной точки зрения.
Когда он начал ее строить, мы подсмеивались над чрезмерной высотой его толстых
стен и высказывали предположение, что он, вероятно, собирается начать жизнь
«Синей Бороды». Но наши насмешки не изменили решения Петра Николаевича. Он
говорил, что никогда нельзя знать, что готовит нам отдаленное будущее. Благодаря
его предусмотрительности Севастопольский совет располагал в ноябре 1917 года
хорошо защищенной крепостью.
6.
События
последующих пяти месяцев подтвердили справедливость опасений новых тюремщиков.
Через каждую неделю Ялтинский совет посылал своих представителей в Дюльбер,
чтобы вести переговоры с нашими неожиданными защитниками.
Тяжелые подводы, нагруженные солдатами и пулеметами, останавливались у стен
Дюльбера. Прибывшие требовали, чтобы к ним вышел комиссар Севастопольского
совета товарищ Задорожный. Товарищ Задорожный, здоровенный парень двух метров
росту, приближался к воротам и расспрашивал новоприбывших о целях их визита. Мы
же, которым в таких случаях было предложено не выходить из дома, слышали через
открытые окна обычно следующий диалог:
— Задорожный, довольно разговаривать! Надоело! Ялтинский совет предъявляет свои
права на Романовых, которых Севастопольский совет держит за собою незаконно. Мы
даем пять минут на размышление.
— Пошлите Ялтинский совет к черту! Вы мне надоели. Убирайтесь, а не то я дам
отведать Севастопольского свинцу!
— Они вам дорого заплатили, товарищ Задорожный?
— Достаточно, чтобы хватило на ваши похороны.
— Председатель Ялтинского совета донесет о вашей контрреволюционной деятельности
товарищу Ленину. Мы вам не советуем шутить с правительством рабочего класса.
— Покажите мне ордер товарища Ленина, и я выдам вам заключенных. И не говорите
мне ничего о рабочем классе. Я старый большевик. Я принадлежал к партии еще в то
время, когда вы сидели в тюрьме за кражу.
— Товарищ Задорожный, вы об этом пожалеете!
— Убирайтесь к черту!
Молодой человек в кожаной куртке и таких же галифе, бывший представителем
Ялтинского совдепа, пытался нередко обратиться с речью к севастопольским
пулеметчикам, которых хотя и не было видно, но чье присутствие где-то на вершине
стен он чувствовал. Он говорил об исторической необходимости бороться против
контрреволюции, призывал их к чувству «пролетарской справедливости» и упоминал о
неизбежности виселицы для всех изменников. Те молчали. Иногда они бросали в него
камушками или же даже окурками.
Им возражал чрезвычайно красноречиво Задорожный, что каждому из его подчиненных
было бы чрезвычайно лестно расстрелять Великого Князя, но не ранее, чем
Севастопольский совет отдаст об этом приказ. По его мнению, большевистское
правительство осуществляло свою власть над Крымом чрез посредство
Севастопольского совета, в то время, как Ялтинский совет состоял из налетчиков,
объявивших себя коммунистами.
Великий Князь Николай Николаевич не мог понять, почему я вступал с Задорожным в
бесконечные разговоры.
— Ты, кажется, — говорил мне Николай Николаевич, — думаешь что можешь переменить
взгляды этого человека. Достаточно одного слова его начальства, чтобы он
пристрелил тебя и нас всех с превеликим удовольствием.
Это я и сам прекрасно понимал, но, должен был сознаться, что в грубости матер
нашего тюремщика, в его фанатической вере в революцию было что-то
притягательное. Во всяком случае, я предпочитал эту грубую прямоту двуличию
комиссара Временного Правительства. Каждый вечер, пред тем, как идти ко сну, я
полушутя задавал Задорожному один и тот же вопрос: «Ну что, пристрелите вы нас
сегодня ночью?» Его обычное обещание не принимать никаких «решительных мер» до
получения телеграммы с севера меня до известной степени успокаивало.
По-видимому, моя доверчивость ему нравилась, и он спрашивал у меня часто совета
в самых секретных делах. В дополнение к возведенным укрытиям для пулеметов я
помог ему возвести еще нисколько укреплений вокруг нашего дома, помогал ему
составлять рапорты Севастопольскому совету о поведении бывших Великих князей и
их семейств и т. п.
Однажды он явился ко мне по очень деликатному вопросу:
— Послушайте, — неловко начал он: — товарищи в Севастополе боятся, что
контрреволюционные генералы пошлют за вами подводную лодку.
— Что за глупости, Задорожный. Вы же служили во флоте и отлично понимаете, что
подводная лодка здесь пристать не может. Обратите внимание на скалистый берет,
на приливы и глубину бухты. Подводная лодка могла бы пристать в Ялте или в
Севастополе, но не в Ай-Тодоре.
— Я им обо всем этом говорил, но что они понимают в подводных лодках! Они
посылают сегодня сюда два прожектора, но вся беда заключается в том, что никто
из здешних товарищей не умет с ними обращаться. Не поможете ли вы нам?
Я с готовностью согласился помогать им в борьбе с мифической подводной лодкой,
которая должна была нас спасти. Моя семья терялась в догадках по поводу нашего
мирного сотрудничества с Задорожным.
Когда прожекторы были установлены, мы пригласили всех полюбоваться их действием.
Моя жена решила, что Задорожный, вероятно, потребует, чтобы я помог нашему
караулу зарядить винтовки пред нашим расстрелом.
7.
Главным лишением
нашего заключения было полное отсутствие известий откуда бы то ни было. С
недостатком жизненных припасов мы примирились. Мы подсмеивались над рецептами
изготовления шницеля по-венски из морковного пюре и капусты, но для преодоления
мрачного настроения, которое получалось от чтения советских газет, были бы
бессильны и юмористы всего миpa. Длинные, газетные столбцы, воспроизводившие
исступленные речи Ленина или Троцкого, ни одним словом не упоминали о том,
прекратились ли военные действия после подписания Брест-Литовского мира.
Слухи же, поступавшие к нам окольными путями с юго-запада России, заставляли
предполагать, что большевики неожиданно натолкнулись в Киеве и в Одессе на
какого-то таинственного врага. Задорожный уверял что ему об этом ничего
неизвестно, но частые телефонные разговоры, которые он вел с Севастополем,
подтверждали, что что-то было неблагополучно.
В своих постоянных сношениях с Москвою Ялтинский совет нашел новый повод для
нашего преследования. Нас обвинили в укрывательстве генерала, Орлова,
подавлявшего революционное движение в Эстонии в 1907 году. Из Москвы был получен
приказ произвести у нас обыск под наблюдением нашего постоянного визитера, врага
Задорожного.
В соседнем с нами имении действительно проживал бывший флигель-адъютант Государя
князь Орлов, женатый на дочери Вел. Кн. Петра Николаевича, но он не имел ничего
общего с генералом Орловым. Даже наш непримиримый ялтинский ненавистник
согласился с тем, что князь Орлов по своему возрасту не мог быть генералом в
1907 году. Все же он решил арестовать князя, чтобы предъявить его эстонским
товарищам.
— Ничего подобного, — возвысил голос Задорожный, который был крайне раздражен
этим вмешательством: — в предписании из Москвы говорится о бывшем генерале
Орлове, и это не дает вам никакого права арестовать бывшего князя Орлова. Со
мной этот номер не пройдет. Я вас знаю. Вы его пристрелите за углом и потом
будете уверять, что это был генерал Орлов, которого я укрывал. Лучше убирайтесь
вон.
Молодой человек в кожаной куртке и галифе побледнел, как полотно.
— Товарищ Задорожный, ради Бога, — стал он умолять дрожащим голосом: — дайте мне
его, а то мне несдобровать. Моим товарищам эти вечные поездки в Дюльбер надоели.
Если я вернусь в Ялту без арестованного, они придут в ярость, и я ни знаю, что
они со мною сделают.
— Это дело ваше, — ответил, насмешливо улыбаясь, Задорожный: — вы хотели
подкопаться под меня, и сами себе вырыли яму. Убирайтесь теперь вон.
Он открыл настежь ворота и почти выбросил своего врага за порог.
Около полуночи Задорожный постучал в дверь нашей спальной и вызвал меня. Он
говорил грубым шопотом:
— Мы в затруднительном положении. Давайте, обсудим, что нам делать. Ялтинская
банда его таки пристрелила...
— Кого? Орлова?
— Нет... Орлов спит в своей постели. С ним все обстоит благополучно. Они
расстреляли того болтуна. Как он и говорил, они потеряли терпение, когда он
явился с пустыми руками, и они, его пристрелили по дороге в Ялту. Только что
звонил по телефону Севастополь и велел готовиться к нападению. Они высылают к
нам пять грузовиков с солдатами, но Ялта находится отсюда, ближе, чем
Севастополь. Пулеметов я не боюсь, но что мы будем делать, если ялтинцы пришлют
артиллерию. Лучше не ложитесь и будьте ко всему готовы. Если нам придется туго,
вы сможете, по крайней мере, хоть заряжать винтовки.
Я не мог сдержать улыбки. Моя жена оказалась права.
— Я понимаю, что «все это выглядит довольно странно, — добавил Задорожный, — но
я хотел бы, чтобы вы уцелели до утра. Если это удастся, вы будете спасены.
— Что вы хотите этим сказать? Разве правительство решило нас освободить?
— Не задавайте мне вопросов. Будьте готовы.
Он быстро удалился, оставив меня совершенно озадаченным.
Я сел на веранде. Была теплая апрельская ночь, и наш сад был полон запаха
цветущей сирени. Я сознавал, что обстоятельства складываются против нас. Стены
Дюльбера, конечно, не могли выдержать артиллерийской бомбардировки. В лучшем
случае севастопольцы смогли бы добраться до Дюльбера в четыре часа утра, между
тем, как самый тихоходный грузовик проехал бы расстояние между Ялтой и Дюльбером
немногим дольше, чем в один час. Моя жена появилась в дверях и спросила, в чем
дело.
— Ничего особенного. Задорожный просил меня присмотреть только за прожекторами.
Они опять испортились.
Я вскочил, так как мне показалось, что вдали послышался шум автомобиля.
— Скажи мне правду, — просила меня моя жена: — я вижу, что ты взволнован. В чем
дело. Ты получил известия о Никки? Что-нибудь нехорошее?
Я ей передал в точности мой разговор с Задорожным. Она с облегчением вздохнула.
Она не верила, что сегодня ночью с нами случится что-нибудь недоброе. Она, как
женщина, предчувствовала приближение конца нашим страданиям. Я с ней не спорил,
я только восхищался ее верой и отвагой.
Между тем, время шло. Часы в столовой пробили час. Задорожный прошел мимо
веранды и сказал мне, что теперь их можно было ожидать с минуты на минуту.
— Жаль, — заметила моя жена: — что они захватили Библию мамы. Я бы наугад
открыла ее, как это мы делали в детстве, и прочла, что готовит нам судьба.
Я направился в библиотеку и принес карманное издание Священного Писания,
которого летом не заметили делавшие у нас обыск товарищи.
Она открыла ее, а я зажег спичку. Это быль 28 стих 2 главы книги Откровения
Святою: «И дам ему звезду утреннюю».
— Вот видишь, — сказала жена: — все будет благополучно!
Ее вера передалась и мне. Я сел и заснул в кресле. Когда я вновь открыл глаза, я
увидел Задорожного. Он стоял предо мной и тряс меня за плечо. Широкая улыбка
играла на его лице.
— Который сейчас час, Задорожный? Сколько минут я спал?
— Минут? — он весело рассмеялся. — Вы хотите сказать часов! Теперь четыре часа.
Севастопольские грузовики только что въехали сюда с пулеметами и вооруженной
охраной.
— Ничего не понимаю... Те из Ялты — должны быть здесь уже давным-давно? Если...
— Если... что?
Он покачал головой и бросился к воротам.
В шесть часов утра зазвонил телефон. Я услыхал громкий голос Задорожного,
который взволнованно говорил: «Да, да... Я сделаю, как вы прикажете...»
Он вышел снова на веранду. Впервые за эти пять месяцев я видел, что он
растерялся.
— Ваше Императорское Высочество, — сказал он, опустив глаза: — немецкий генерал
прибудет сюда через час.
— Немецкий генерал? Вы с ума сошли, Задорожный. Что случилось?
— Пока еще ничего, — медленно ответил он: — но я боюсь, что если вы не примете
меня под свою защиту, то что-то случится со мною.
— Как могу я вас защищать? Я вами арестован.
— Вы свободны. Два часа тому назад немцы заняли Ялту. Они только что звонили
сюда и грозили меня повесить, если с вами что-нибудь случится.
Моя жена впилась в наго глазами. Ей казалось, что Задорожный спятил с ума.
— Слушайте, Задорожный, не говорите глупостей! Немцы находятся еще в тысяче
верст от Крыма.
— Мне удалось сохранить в тайне от вас передвижение немецких войск. Немцы
захватили Киев еще, в прошлом месяце и с тех пор делали ежедневно на восток от
20 до 30 верст. Но, ради Бога, Ваше Императорское Высочество, не забывайте того,
что я не причинил вам никаких ненужных страданий! Я исполнял только приказы!
Было бесконечно трогательно видеть, как этот великан дрожал при приближении
немцев и молил меня о защите.
— Не волнуйтесь, Задорожный, — сказал я, похлопывая его по плечу: — Вы очень
хорошо относились ко мне. Я против вас ничего не имею.
— А Их Высочества Великие Князья Николай и Петр Николаевич?
Мы оба рассмеялись, и затем моя жена успокоила Задорожного, обещав, что ни один
из старших Великих Князей не будет на него жаловаться немцам.
Ровно в семь часов в Дюльбер прибыл немецкий генерал. Я никогда не забуду его
изумления, когда я попросил его оставить весь отряд «революционных» матросов, во
главе с Задорожным, для охраны Дюльбара и Ай-Тодора. Он, вероятно, решил, что я
сошел с ума. «Но ведь это же совершенно невозможно!» — воскликнул он по-немецки,
по-видимому, возмущенный этой нелогичностью. Неужели я не сознавал, что
Император Вильгельм II и мой племянник Кронпринц никогда не простят ему его
разрешения оставить на свободе и около родственников Его Величества этих
«ужасных убийц»?
Я должен был дать ему слово, что я специально напишу об этом его шефам и беру
всецело на свою ответственность эту «безумную идею». И даже после этого генерал
продолжал бормотать что-то об «этих русских фантастах»!
8.
Согласно условиям
перемирия, немцы должны были эвакуировать Крымский полуостров, а также все
остальные части Российской Империи, занятые ими весною 1918 года.
В Севастополь прибыл британский военный флот, и его командующей адмирал Кэльторп
сообщил нам о предложении Короля Английского дать в наше распоряжение пароход
для отъезда в Англию. Вдовствующая Императрица поблагодарила своего царственного
племянника за его внимание, но отказалась покинуть Крым, если ей не разрешат
взять с собою всех ее друзей, которым угрожала месть большевиков. Король Георг
изъявил и на это свое согласиe, и мы все стали готовиться к путешествию.
Желая увидеть главы союзных правительств, собравшиеся тогда в Париже, чтобы
представить им доклад о положении в России, я обратился к адмиралу Кэльторпу с
письмом, в котором просил его оказать содействие к моему отъезду из Крыма, до
отъезда нашей семьи, которая должна была тронуться в путь в марте 1919 года.
Адмирал послал за мною крейсер, чтобы доставить меня из Ялты в Севастополь, и мы
условились с ним, что я покину Россию той же ночью на «Корабле Его Величества,
«Форсайт».
Странно было видеть Севастопольский рейд, пестревший американскими, английскими,
французскими и итальянскими флагами. Я напрасно искал среди этой массы флагов
русский флаг или же русское военное судно. Взглянув на ветки остролистника,
украшавшие мою каюту, я вдруг вспомнил, что русское 11 декабря соответствовало
западноевропейскому Сочельнику. Было бы неудобно нарушать веселое настроение
моих хозяев своим горем, а потому я извинился, что не буду присутствовать на
торжественном обеде в кают-компании, и поднялся на палубу.
«Форсайт» увеличивал скорость, и береговые огни мало-помалу скрывались из вида.
Когда я обернулся к открытому морю, то я увидел Ай-Тодорский маяк. Он был
построен на земле, которую мои родители и я возделывали в течение последних
сорока пяти лет. Мы выращивали на ней сады и трудились в ее виноградниках. Моя
мать гордилась нашими цветами и фруктами. Мои мальчики должны были закрываться
салфетками, чтобы не запачкать рубашки, кушая наши великолепные, сочные груши.
Было странно, что, утратив так много лиц и событий, память моя сохранила
воспоминание об аромате и вкусе груш из нашего имения в Ай-Тодоре. Но еще более
странно было сознавать, что, мечтая 50 лет своей жизни об освобождении от
стеснительных пут, которые на меня налагало звание Великого Князя, я получил,
наконец, желанную свободу на английском корабле.
В Париже была
зима... Пахло печеными каштанами и тлеющими угольями в жаровнях...
Слепой музыкант стоял пред Кафе де Ля Пэ и пел дрожащим голосом веселую,
бульварную песенку:
Мадлен, наполни стаканы
И пой вместе с солдатами.
Мы выиграли войну.
Веришь ли ты, что мы их победили?
Последняя строка, которая своим резким стаккато подражала военному маршу, как
будто требовала большего воодушевления от французов, англичан и американцев,
сидевших в защитных формах за мраморными столиками кафе. Но они сидели
неподвижно. Перемирие было объявлено два месяца тому назад, и все они сознавали
трудности, ожидавшие их по возвращению к нормальной жизни, которой они не имели
с августа 1914 года. У них отнята была их молодость, и теперь они хотели забыть
все, что касалось войны.
Я отправился в Версаль с моим докладом относительно положения в России который я
приготовил во время моего путешествия на «Форсайте». Я хотел переговорить с Ж.
Клемансо до открытая мирной конференции, хотя представители союзных держав,
которые гостили в Константинополе и в Риме, проявили весьма ограниченный интерес
к поступкам Ленина и Троцкого и других носителей «трудных русских имен».
— Не тревожьтесь, Ваше Императорское Высочество — заявил мне один французский
генерал, известный своими победами на Ближнем Востоке, — мы собираемся скоро
высадить одну или две дивизии в Одессе с приказом идти прямо на Москву. Вы скоро
опять вернетесь в ваш петербургский дворец.
Я поблагодарил почтенного генерала за его добрые слова и не вступил с ним в
пререкания, не желая принимать на себя одного непосильную задачу борьбы с
невежеством официальной Европы.
Я надеялся на лучшие результаты от переговоров с Клемансо. Можно было думать,
что всем известный цинизм этого старца поможет ему разобраться и найти верный
путь среди того потока красноречия и идиотских теорий, которые владели умами.
Мне не хотелось верить, что Клемансо не поиметь той мировой опасности, которая
заключалась в большевизме.
Мирная конференция должна была открыться чрез несколько дней после моего приезда
в Париж. Залы исторического дворца французских королей в Версале были полны
политических интриг и слухов.
Уполномоченные 27 наций, собравшая в Версале клялись именем президента В.
Вильсона, но фактически все дела, вершила «Большая Четверка» — Франция, Англия,
Италия и Япония. Глядя на знакомые лица, я понял, что перемирие уже вызвало
пробуждение самых эгоистических инстинктов: основы вечного мира вырабатывались
теми же государственными людьми, которые были виновниками мировой войны.
Спектакль принимал зловещий характер даже для видавших виды дипломатов.
Бросалась в глаза фигура Артура Бальфура, посвятившего много лет своей жизни
насаждению вражды, между Лондоном и Берлином. Он стоял, пожимая всем руки и
время от времени изрекая афоризмы:
— Вот и я, — казалось, говорила его капризная усмешка: — я готов принять участие
в мирной конференции, в обществе всех этих старых лисиц, которые сделали все от
них зависящее, чтобы поощрить мировую бойню. В общем, ничего не изменилось под
солнцем, несмотря на уверения мировых публицистов. Вильгельм может оставаться в
заключении в Доорне, но дух его продолжает витать среди нас.
За исключением американской делегации, состоявшей из весьма неопытных и неловких
людей, возглавляемых «сфинксом без тайны» полковником Хоузом, — все остальные
делегаты были виновниками преступления 1914 года.
Ни один из всезнающих газетных репортеров не имел мужества напомнить о прошлом
этих «миротворцев». Призывать проклятия на головы славных дипломатов выпало на
долю полковника Лоуренса. Немного театральный в своем белом бурнусе бедуина,
молодой герой независимой Аравии, с первого же дня конференции понял, что
«Большая Четверка» не выполнит обещаний, данных им «вождям пустыни» в 1915—16
гг. в вознаграждение за их помощь против турок.
Являя собою олицетворение вечного протеста, бедный Лоуренс разгуливал по
Версальскому парку, с ненавистью смотрел на аристократическое лицо и плохо
сидевший костюм Артура Бальфура.
Мои симпатии были всецело на стороне Лоуренса. Мы оба говорили о прошлом с
людьми, которые признавали только «настоящее». Мы оба вспоминали об «услугах»,
оказанных государственным людям, которые никогда не сдерживали своих обещаний.
Мы оба призывали к чести таких людей, для которых «честь» была лишь
относительным понятием
2.
— Господин
президент мирной конференции очень хотел бы поговорить с вами, — сказал мне
личный секретарь Ж. Клемансо: — но у него в данный момент столько работы, что он
просил меня принять вас.
Это звучало по-французски вежливо. В настоящее время я не без удовольствия
вспоминаю элегантность стиля и безупречный французский язык секретаря г.
Клемансо. Но в январе 1919 года для меня это означало, что председатель мирной
конференции Жорж Клемансо не хотел, чтобы его беспокоили разговорами о России,
ибо справедливость, оказанная им России, могла бы помешать его планам.
— Каковы планы г. Клемансо относительно бывшего союзника Франции? — опросил я,
сдерживая свой гнев.
Молодой человек любезно улыбнулся. Он радовался случаю представлять главу
Французского правительства. Он начал говорить с большим жаром. Говорил долго. Я
не прерывал его. Я сидел спокойно, вспоминая о том, что было в 1908 году во
время визита в Россию президента Лубэ. Господин Лубэ говорил тогда так же
хорошо, как этот юный заместитель Ж. Клемансо, хотя речь, которую произносил
Лубэ пред русским Царем, была несколько иная.
Теперь мне говорили, что Франция не может вмешиваться в дела Восточной Европы, а
Императору Николаю II в то время давалось торжественное обещание, что «никакие
противные ветры не смогут погасить пламя традиционной франко-русской дружбы».
Теперь официальный представитель победоносной Франции предложил мне удобное
кресло и папиросу. Господин Лубэ дошел в своем, пафосе до того, что «возложил на
гробницу Императора Александра III художественной работы золотую шпагу,
отделанную слоновой костью с надписью «Помню о союзе», по-латыни.
В 1902 году президент Французской республики понимал о долге благодарности своей
страны творцу франко-русского союза, Императору Александру III . В 1919 году
премьер-министр Франции объяснял, чрез своего секретаря, двоюродному брату того
же Императора Александра III, что он слишком занят, чтобы помнить о договорах,
подписанных его предшественниками. Но тогда, в 1912 году русское правительство
еще платило проценты по русским займам, размещенным во Франции, и русская армия
была готова проливать кровь за Францию.
— Таким образом, — заключил секретарь Клемансо свою речь: — обстоятельства
изменились. Если бы в России не произошло этих ужасных событий, мы в точности
выполнили бы все наши обязательства.
— Я не сомневаюсь.
— Но, при существующей обстановке, Франция должна думать о своем будущем. Мы
обязаны пред нашими детьми предвидеть возможность реванша со стороны Германии.
Поэтому мы должны создать на восточной границе Германии ряд государственных
новообразований, которые в совокупности представят собою достаточно внушительную
силу, чтобы исполнить в будущем роль России.
— Однако, вы мне еще не сказали о том, что предполагает Французское
правительство предпринять в отношении большевиков?
— Это очень просто, — продолжал молодой дипломат, пожимая плечами: — большевизм,
это — болезнь побежденных наций. Господин Клемансо подверг русскую проблему
всестороннему изучению. Самой разумной мерой было бы объявление блокады
советскому правительству.
— Чего?
— Блокады, санитарного кордона, как его называет г. Клемансо. Подобная блокада
парализовала Германию во время войны. Советское правительство не сможет ни
ввозить, ни вывозить. Вокруг России будет воздвигнуто как бы колоссальное
проволочное заграждение. Через короткое время большевики начнут задыхаться,
сдадутся, и законное правительство будет восстановлено.
— Разве ваш шеф примет на себя ответственность за те страдания, которым подобный
метод подвергает миллионы русских людей? Разве он не понимает, что миллионы
русских детей будут от такой системы голодать?
Молодой человек сделал гримасу:
— Этим путем. Ваше Императорское Высочество, русскому народу представляется
повод, чтобы восстать.
— Вы, молодой человек, ошибаетесь. Я уверен, что «блокада» явится только орудием
для пропаганды большевизма, так как заставит население России примириться с этим
строем. Это и не может быть иначе. Поставьте себя на место среднего русского
обывателя, ничего не понимающего в политике, который узнает, что Франция
является виновницей голода в России. Как я ни уважаю авторитет г. Клемансо, я
считаю эту идею и смешной, и крайне опасной.
— Что же вы предлагаете?
— То же, что я предложил французскому высшему командованию на Ближнем Востоке.
Не нужно кровопролития. Не нужно блокады. Сделайте то, что так блестяще удалось
немцам прошлым летом в юго-западной России. Пошлите в Poсcию армию, которая
объявит, что она несет мир, порядок и возможность, устройства свободных выборов.
— Наше правительство не может рисковать жизнью французских солдат после
подписания перемирия.
Я посмотрел ему прямо в глаза. Я желал бы всей душою, чтобы на его месте сидел
Жорж Клемансо. Я бы спросил его, не забыл ли он битвы при Сольдау в августе 1914
года, когда 150.000 русских солдат были обдуманно посланы на неминуемую гибель в
ловушку, расставленную им Людендорфом, для того, чтобы облегчить положение
французской армии под Парижем? Мне хотелось также напомнить ему, что настоящие
имя победителя на Марне было не Жоффр, а Самсонов, этот подлинный мученик и
герой битвы при Сольдау, заранее знавший судьбу, ожидавшую его и его солдат. Но
все это было делом прошлого, а я видел, что дипломаты решили поставить между
прошлым и будущим резкую грань. Я встал и вышел.
Таково было положение дела с Клемансо и французским правительством. Оставались
англичане, американцы, итальянцы и японцы.
Орландо, очень любезный глава итальянского правительства, в шутливой форме
признался мне в своей полной неспособности понять русскую проблему. Он очень бы
хотел, чтобы его соотечественники получили обратно собственность, отнятую у
итальянцев большевиками, но не шел так далеко, чтобы возложить на итальянскую
военную силу исполнение этого. Внутреннее политическое положение в Италии с
каждым днем становилось вое хуже и хуже: еще шесть месяцев войны привели бы
«идеальное государство» Муссолини к революции по русскому образцу.
Японцы были готовы содействовать борьбе с большевиками ценою крупных
территориальных компенсаций в Манчжурии и Сибири. Их неумеренные требования
возбудили против себя раздражение американской делегации. Президент Вильсон был,
вне всякого сомнения, выдающимся и дальновидным государственным человеком,
стоявшим в резкой оппозиции дальнейшему развитию японской империи. К сожалению,
русский вопрос он знал только теоретически. 14 февраля 1919 г. Винстон Черчилль
произнес на закрытом заседании мирной конференции горячую речь в пользу
немедленного вмешательства в русские дела и борьбы с большевизмом. Во время этой
речи, Клемансо откинулся в кресле и закрыл глаза — поза, которую он принимал в
тех случаях, когда разговоры на конференции не касались Франции. Орландо с
любопытством смотрел на Черчилля не понимая ни слова по-английски, он удивился
волнению английского делегата. Старый, умный японец посмотрел, улыбаясь, на
Вильсона.
— Я очень сожалею, — сказал президент С.Ш.С.А. опираясь о кресло Клемансо, — но
я уезжаю сегодня в Америку. Я должен иметь достаточно времени, чтобы обдумать
предложения мистера Черчилля. Россия является для меня задачей, решение которой
мне еще неизвестно.
Нужно добавить, что во время мирной конференции Винстон Черчилль являлся
единственным европейским государственным деятелем, который ясно отдавал себе
отчет в опасности большевизма. Его инстинкт опытного охотника и боевого солдата
диктовал ему всегда быстрые и действительные меры. Если бы окончательное решение
русского вопроса было бы предоставлено Винстону Черчиллю, британское
правительство не имело бы сегодня никаких хлопот с «пятилеткой». Однако
случилось так, что британская делегация подчинилась директивам Артура Бальфура и
Ллойд Джорджа. Первый вообще не имел понятия о России, второй — обладал всеми
типическими чертами, присущими рядовому англичанину. Ллойд Джордж долго говорил
об успехах в гражданской войне русского «генерала Харькова», не имея
представления о том, что Харьков — русский город. Он передал все дело Бальфуру,
который изложил английскую точку зрения следующим образом:
— Мы отказываемся — объявил этот парламентский деятель, известный своими
блестящими талантами и глубоким пониманием иностранной политики: — чтобы наша
армия продолжала бы бороться, после четырех лет крайнего напряжения, в чужой,
необъятной стране, реформируя государство, не являющиеся более нашим союзником.
Все мои усилия были тщетны. Если выдающейся председатель современной Англии
считал борьбу с большевиками «реформами», то чего же можно было ожидать от
других англичан, обладавших меньшим политическим кругозором.
3.
Весною 1919 года
в России последовал целый ряд авантюр наших бывших союзников, которые
способствовали тому, что большевики. были возведены ни пьедестал борцов за
независимость России.
Известно, что в то время в России вели борьбу с большевиками три белые армии,
которые могли бы победить советы, если бы белым помогли серьезно англичан и
французы.
Бывшему главнокомандующему русской армией генералу Деникину удалось захватить
северный Кавказ, где он рассчитывал на помощь донских, кубанских и терских
казаков.
Адмирал Колчак наступал на Европейскую Россию из Сибири, опираясь на ту помощь,
которую могли бы ему дать японцы и американцы.
Бывший командующий нашей кавказской армией генерал Юденич имел задачей захватить
С. Петербург. Его разъезды к концу лета 1919 года находились в десяти верстах от
столицы.
Таким образом, большевики находились под угрозой с северо-запада, юга и с
востока. Красная армия была, еще в зародыше, и сам Троцкий сомневался в ее
боеспособности. Можно смело признать, что появление тысячи тяжелых орудий и двух
сотен танков на одном из трех фронтов спасло бы весь мир от постоянной угрозы.
Многочисленные военные эксперты, инспектировавшие армии Деникина, Юденича, и
Колчака, были единодушны в своих заключениях о их боеспособности. «Все зависит
от того, будут ли они иметь необходимое количество снабжения», заявили они
Клемансо и Ллойд Джорджу по возвращении в Париж.
Но затем произошло что-то странное. Вместо того чтобы следовать советам, своих
экспертов, главы союзных государств повели политику, которая заставила русских
офицеров и солдат испытать величайшие разочарования в наших бывших союзниках и
даже признать, что красная армия защищает целость России от поползновений
иностранцев.
Англичане появились в Баку и создали независимое государство Азербайджан с целью
овладения русской нефтью. Батум стал свободным городом под английским
протекторатом с гражданским губернатором, который наблюдал за доставкой нефти в
Англию.
Миролюбивые итальянцы появились почему-то в Тифлисе и помогли образовать
самостоятельную Грузию в южной части Кавказа, которая была известна своими
марганцевыми месторождениями.
Французы заняли Одессу, главный пункт южнорусского экспорта, и стали
благосклонно прислушиваться к предложениям лидеров «самостийной Украины»,
которые еще месяц тому назад исполняли роли тайных и явных агентов германского
командования. Французский «оккупационный отряд» состоял из нескольких военных
судов, одного полка зуавов и двух греческих дивизий пехоты. Дело окончилось
полным конфузом, когда среди французов, распропагандированных прибывшими изнутри
России француженками-коммунистками, началось брожение, а греки были разбиты в
районе Николаева небольшой группой большевиков. На французских судах, стоявших в
Севастополе, вспыхнул военный бунт. Высшее французское командование издало
приказ об эвакуации в два дня, и Одесса была брошена на милость ворвавшихся в
нее большевиков.
Русские были поражены. Поведение наших бывших союзников производило на них
отвратительное впечатление, в особенности по той причине, что вновь образованные
государства держались в отношении белых армии почти враждебно, запрещая
транспорт русских добровольцев через свои территории и арестовывая агентов
Деникина и Юденича.
— По-видимому «союзники» собираются превратить Россию в британскую колонию, —
писал Троцкий в одной из своих прокламаций к красной армии. И разве на этот раз
он не был прав? Инспирируемое сэром Генрихом Детердингом, всесильным
председателем компании Royal Dutch Shell, или же следуя просто старой программе
Дизраэли-Биконсфильда, британское министерство иностранных дел обнаруживало
дерзкое намерение нанести России смертельный удар, путем раздачи самых цветущих
русских областей союзникам и их вассалам.
Вершители европейских судеб, по-видимому, восхищаясь своею собственною
изобретательностью: они надеялись одним ударом убить и большевиков, и
возможность возрождения сильной России.
Положение вождей белого движения стало невозможным. С одной стороны, делая вид,
что они не замечают интриг союзников, они призывали своих босоногих добровольцев
к священной борьбе против советов, с другой стороны — на страже русских
национальных интересов стоял никто иной, как интернационалист Ленин, который в
своих постоянных выступлениях не щадил сил, чтобы протестовать против раздела
бывшей Российской Империи, апеллируя к трудящимся всего мира.
Ничто лучше не доказывает эгоизма союзников, чем так называемые «условия, на
которых Франция готова оказать поддержку белым армиям». Главой французской
военной миссии, командированной к генералу Краснову, атаману Войска Донского,
быль капитан Фуке. Все мы знаем авторитет, которым пользовался генерал Краснов,
талантливый и просвещенный военоначальник, освободивший от большевиков Донскую
область и собиравшийся начать наступление на север. Как и все вожди белых армий,
он испытывал острую нужду в самом необходимом. Он написал об этом несколько
писем главнокомандующему французскими вооруженными силами на Ближнем Востоке
маршалу Франшад-Эспрей.
Наконец, 27 января 1919 года в Ростов-на-Дону прибыл Капитан Фуке, привезя с
собою длинный документ, который должен был подписать генерал Краснов. Сущность
его сводилась к следующему:
«Донские казаки», говорилось в этом удивительном документе: «должны предоставить
все свое личное имущество в виде гарантии требований французских граждан,
понесших материальные потери, вследствие революции в России. Донские казаки
должны возместить убытки тем из французских граждан, которые пострадают
физически от большевиков, а также вознаградить семьи убитых в гражданской войне.
Донские казаки, обязуются удовлетворить требования тех французских предприятий,
которые вынуждены были ликвидировать свои дела из-за беспорядков в России.
Последнее относится не только к предприятиям, которые закрылись из за революции,
но которые были вынуждены правительством принять предписанные им низкие цены во
время войны 1914—1917 года.
Французские владельцы предприятий и французские акционеры этих предприятий
должны получить, в виде вознаграждения, всю сумму прибылей и дивидендов, которые
они не получили с 1 августа 1914 года. Размер означенных прибылей и дивидендов
должен базироваться на ценах средних прибылей довоенного времени. К означенным
суммам следует прибавить проценты из пяти годовых за срок, протекший между 1
августа 1914 года и временем уплаты. Для рассмотрения требований французских
владельцев и акционеров должна быть образована особая комиссия из представителей
французских владельцев и акционеров под председательством французского
генерального консула».
Другими словами донские казаки, которые воевали с немцами в 1914—17 г. г. и с
большевиками в 1917—19 г. г., должны были возместить французам все их убытки,
причиненные последним теми же немцами и большевиками.
— Это все, что вы требуете? — спросил атаман Краснов, едва сдерживая свое
негодование.
— Все, — скромно подтвердил Фуке: — дорогой друг, разрешите вам кое-что
заметить, во избежание излишней потери времени. Если вы не подпишите этого
документа так, как он есть, то ни один французский солдат не будет отправлен в
Poсcию и ни одна винтовка не будет дана вашей армии. Вам нельзя выбирать, так
давайте покончим с этим.
— Довольно! — крикнул атаман Краснов: — я сочту долгом сообщить моим казакам о
тех условиях, на которых нам собирается помочь их великий и благородный союзник.
Всего хорошего, капитан Фуке. Пока, я останусь атаманом, вы не получите ни
сантима.
4.
«Франция
совершила величайшую историческую ошибку», писал с ноябре 1920 г. известный
французский военный корреспондент Шарль Риве, сопровождавший армию генерала
Деникина в ее победном марше на Москву, а также во время ее отступления: «Мы не
поняли того, что помощь белым армиям являлась залогом победы над тем злом,
которое угрожает всему цивилизованному Mиpy. Мы заплатили бы за этот залог
cpaвнительно скромную сумму, если принять во внимание размеры этой опасности:
всего лишь две тысячи орудий и два-три парохода с военным снаряжением, которое
мы получили от немцев бесплатно и которое нам было ненужно. Мы, столь осторожные
и мудрые в нашей политике, в русском вопросе оказались глупцами. Мы страхуем
нашу жизнь, страхуем дома и рабочих от несчастных случаев и безработицы, и мы
отказались застраховать наших детей и внуков от красной чумы. Наши потомки
сурово осудят преступную небрежность ваших политических вождей» ...
Это горячее воззвание было напечатано на страницах «Temps» два дня спустя после
того, как голодная и полузамерзшая армия генерала Врангеля оставила Крым и
находилась на пути к Константинополю. То был конец борьбы против большевиков в
России. Офицеры и солдаты врангелевской армии, размещенные в концентрационном
лагере Галлиполи, в котором в 1914—18 г. г. наши союзники содержали
военнопленных турок, имели много времени, чтобы размышлять на вечную тему: о
человеческой неблагодарности. Европа, пославшая этих мальчиков с суровыми
лицами, безоружных и неодетых, против красных полчищ теперь, когда они были
побеждены, отказывались их принимать. Они оставались в Галлиполи в течение трех
лет, пока Лига наций не предложила им на выбор поступление в Иностранный легион
или же работу по постройке дороги в Балканских странах. И все же они должны были
почитать себя еще счастливыми. Более горькая доля постигла адмирала Колчака.
Верховый правитель России был предан большевикам генералом Жаненом, который был
во главе французской военной миссии на Дальнем Востоке.
Трагедия Колчака составляет одну из самых жутких страниц русской революции.
Бывший командующий Черноморским флотом, всем известный герой Мировой войны,
Колчак принял в 1918 году предложение союзников организовать регулярную армию из
бывших австрийских военнопленных чехословацкого происхождения. Союзное
командование рассчитывало, что адмиралу Колчаку удастся восстановить
противогерманский фронт на востоке России. После заключения перемирия, союзники
потеряли всякий интерес к этому предприятию, а между тем адмирал Колчак стоял во
главе значительной армии, которая успешно продвигалась вперед против
большевиков. Не имея никаких директив из Парижа и делая все возможное, чтобы
удержать на фронте чехословаков, Колчак посылал Черчиллю одну телеграмму за
другой.
Он ручался за взятие Москвы, если ему будут предоставлены танки, аэропланы и
теплое обмундирование, без которого никакие операции в Сибири не были возможны.
Этот вопрос «изучали» Клемансо, Ллойд-Джордж и Бальфур, и лишь 26 мая 1919г., т.
е. семь месяцев по получении первого рапорта от адмирала Колчака, Верховный
Совет в Версале протелеграфировал в Иркутск длинный контракт на подпись Колчака
от имени «будущего Русского Правительства». Содержание этого документа в общем
совпадало с бумагой, которая была представлена капитаном Фуке на подпись атаману
Краснову. На этот раз требования о возмещении материального ущерба
сопровождались параграфом о признании всех «независимых государств», так
расточительно созданных нашими союзниками вдоль всех окраин России.
Адмирал Колчак, учитывая критическое положение своей армии, решил подписать
версальский контракт. Он был немедленно признан Англией, Францией и Японией в
качестве Верховного Правителя России, но обещанное снаряжение так и не прибыло в
Сибирь. Голодная и полуодетая сибирская армия продолжала отступать пред красными
по бесконечной сибирской тайге по направлению к Иркутску.
Около 8.000 чехословаков наотрез отказались воевать. Они требовали возвращения
на родину, и большевики выражали свое согласие на пропуск их до Владивостока и
на погрузку на пароходы при условии выдачи адмирала Колчака
социалистам-революционерам. Следует ли добавлять, что все эти переговоры,
которые велись генералом Жаненом с большевиками, содержались в полнейшей тайне
от Верховного Правителя России. Жанен несколько раз давал адмиралу «слово
солдата», что, чтобы ни произошло, жизнь Верховного Правителя находится под
охраной союзников.
4 января 1920 г. два длинных поезда подошли к Иркутску. В одном из них ехал
адмирал под охраной чехословаков. В другом находились 650 мил. золотых рублей,
которые составляли часть русскою золотого запаса в были захвачены сибирской
apмией под Казанью.
Командир батальона чехословаков вошел в вагон адмирала с докладом.
— Г. адмирал, мною получена важная телеграмма от генерала Жанена, — сухо сказал
он.
— В чем дело? — спросил Колчак, продолжая смотреть на карту.
— Генерал Жанен приказал мне арестовать вас и передать местным властям в
Иркутске.
Колчак посмотрел на своего адъютанта Малиновского, единственно оставшегося в
живых после этой трагедии, который помнит эту ужасную сцену в малейших деталях.
Оба они прекрасно понимали, что означали зловещие слова: «местные власти
Иркутска»!
— Что же, — сказал адмирал спокойно: — это является чудовищным актом измены
наших союзников. Еще только вчера, генерал Жанен давал мне гарантию французского
правительства относительно беспрепятственного моего проезда на восток. Кому же
достанутся эти 650 миллионов рублей?
Чехословак покраснел.
— Мы отдадим эти деньги советскому правительству. Таков приказ генерала Жанена.
Колчак усмехнулся. Он прекрасно знал, что это было ложью. Он пожал руки офицерам
своего штаба и вышел к чехословацким солдатам.
Генерал Жанен, миссия союзников и храбрые чехословаки продолжали свой путь на
восток. Адмирал Колчак был заключен в тюрьму в Иркутске и три недели спустя — 7
февраля 1920 года — расстрелян.
Солдаты отряда, который должен был приводить смертный приговор над Колчаком в
исполнение, дрожали три виде стройной, прямой фигуры Правителя, с орлиным
профилем, который резко выделялся на белой стене тюремного двора. Колчак вынул
из кармана массивный золотой портсигар, украшенный бриллиантами, Высочайший
подарок, пожалованный адмиралу за его успешные боевые действия в 1916 году, и
сосчитал папиросы.
— Достаточно на каждого из вас,— спокойно заметил он. — Чего же вы дрожите?
Будьте спокойнее. Вы же убили так много братьев! Кто возьмет мой портсигар? На
том свете он мне не понадобится.
Союзные правительства назначили особую комиссию для расследования действий
генерала Жанена. Однако, дело ничем не кончилось. На все вопросы, генерал Жанен
отвечал фразой, которая ставила допрашивавших в неловкое положение: «Я должен
повторить, господа, что с Его Величеством Императором Николаем II поцеремонились
еще меньше». [Je suis obligé de répéter, Messieurs, que pour Sa Majesté Nicolas
II on a fait moins de ceremonies].
Жанен этим ответом попадал в точку: союзные государства проявили к судьбе
Императора Николая II еще меньший интерес, чем к судьбе адмирала Колчака.
До настоящего времени участники сибирской эпопеи, как в красном лагере, так и в
белом, стараются установить тех, кто захватили по частям 650-миллионный золотой
запас. Советское правительство утверждает, что его потери выражаются в сумме 90
миллионов. Черчилль говорит, что летом 1920 года в один из банков в
Сан-Франциско был сделан таинственный вклад группой людей, говоривших
по-английски с акцентом. Во всяком случае, все сходятся на том, что за «30
серебряников иуды» в январе 1920 года, было заплачено золотом.
5.
Все это
происходило в расстоянии многих тысяч верст от Парижа, где я в пятьдесят два
года стал эмигрантом, человеком без родины, «б. Великим Князем». Я не только
ничего не мог сделать для того, чтобы помочь армиям Деникина и Колчака, но,
наоборот, опасался, как бы какое-либо открытое выявление моих симпатий в
отношении вождей белых армий не повредило бы достижению их целей. И без того
французские социалисты были крайне встревожены присутствием «стольких Романовых»
в столице Франции. В действительности от большевиков удалось спастись лишь
незначительной части русской Императорской семьи.
Кроме нашей «крымской группы», состоявшей из вдовствующей Императрицы Марии
Федоровны, моей невестки Великой Княгини Ольги Александровны, моей жены Великой
Княгини Ксении Александровны, моих двоюродных братьев Великих Князей Николая и
Петра Николаевичей, моих шести сыновей и дочери, — всего лишь четырем Великим
Князьям и двум Великим Княгиням удалось бежать из России заграницу.
Великий Князь Кирилл Владимирович, законный наследник Русского Престола и
старший сын моего двоюродного брата, Владимира Александровича, рассказал мне
захватывающую историю своего бегства из Петербурга. Он перешел пешком замерзший
Финский залив, неся на руках свою беременную жену Великую Княгиню Викторию
Федоровну, а за ними гнались большевистские разъезды.
Его два брата, Великие Князья Борис и Андрей Владимировичи обязаны спасением
своих жизней поразительному совпадению, к которому, если бы его описал романист,
читатель отнесся бы с недоверием. Командир большевистского отряда, которому было
приказано расстрелять этих двух Великих Князей, оказался бывшим художником,
который провел несколько лет жизни в Париже в тяжелой борьбе за существованиe,
тщетно надеясь найти покупателя для своих картин. За год до войны Великий Князь
Борис Владимирович, прогуливаясь по Латинскому кварталу, наткнулся на выставку
художественно нарисованных подушек. Они понравились ему своею оригинальностью, и
он приобрел их значительное количество. Вот и все. Большевистский комиссар не
мог убить человека, который оценил его искусство. Он посадил обоих Великих
Князей в автомобиль со значком коммунистической партии и повез их в район белых
армий.
Мой племянник Великий Князь Дмитрий Павлович не уцелел бы, если бы не сыграл
всем известной роли в деле об убийстве Распутина. Когда он был выслан Государем
в Персию, он добрался до британского экспедиционного корпуса, который действовал
в Месопотамии, и таким образом эмигрировал из России. Его сестра, Великая
Княгиня Мария Павловна вышла во время революции замуж за князя Сергея Путятина и
так как у нее был паспорт на имя ее мужа, то большевики при ее бегстве за
границу не распознали в «гражданке Марии Путятиной» Великой Княгини.
Все остальные члены русской Императорской семьи были расстреляны по приказу
советского правительства летом 1918 года и зимой 1918—1919 г. г. Моя братья,
Великие Князья Николай Михайлович и Георгий Михайлович встретил свою смерть в
Петропавловской крепости, где, начиная с Петра Великого, были погребены все
pyccкиe Государи и Великие Князья. Максим Горький просил у Ленина помилования
для Николая Михайловича, которого глубоко уважали даже на большевистских верхах
за его ценные исторические труды и всем известный передовой образ мыслей.
— Революция не нуждается в историках, — ответил глава советского правительства и
подписал смертный приговор.
Великий Князь Павел Александрович — отец Великой Княгини Mapии Павловны — и
Великий Князь Дмитрий Константинович были расстреляны в один и тот же день, 18
января 1919 г., с моими братьями. Тюремный надзиратель, некий Гордеенко,
получавший в свое время ценные подарки из Кабинета Его Величества, командовал
экзекуционным отрядом. Если верить советским газетам, Великий Князь Николай
Михайлович держал до последней минуты на коленях своего любимого персидского
кота. Дмитрий Константинович — глубоко религиозный человек — молился громко о
спасении души своих палачей.
Мой третий брат — Великий Князь Сергей Михайлович был убит несколько месяцев
спустя вместе с Великой Княгиней Елисаветой Федоровной (старшей сестрой
Императрицы), тремя юными сыновьями Великого Князя Константина Константиновича и
князем Палеем, сыном Великого Князя Павла Александровича. Все шестеро были
живыми сброшены в угольную шахту вблизи Алапаевска в Сибири. Их тела, найденные
по приказанию адмирала Колчака, свидетельствовали о том, что они умерли в
невыразимых страданиях. Они были убиты 18 июля 1918 года, т. е. два дня спустя
после убийства Царской семьи в Екатеринбурге.
Точная дата убийства младшего брата Государя, Великого Князя Михаила
Александровича никогда не была установлена. Его взяли из его дома вместе с его
секретарем-англичанином Джонсоном пятеро неизвестных, заявивших о том, что они
посланы адмиралом Колчаком. По всей вероятности, они были убиты в Пермских
лесах. Его морганатическая супруга, прибывшая в Лондон в 1919 году, отказывалась
верить его смерти. Вдовствующая Императрица тоже так никогда и не поверила
советскому официальному сообщению, которое описывало сожжение тел Царя и его
семьи. Она умерла в надежде все еще получить известие о чудесном спасении Никки
и его семьи. Моя жена и невестка разделяли ее надежды. Я щадил их чувства, но я
знал большевиков слишком хорошо, чтобы не верить в это «чудесное спасение».
Вот уже
тринадцать лет, как я веду жизнь эмигранта. Когда-нибудь я напишу другую книгу,
которая будет повествовать о впечатлениях порой радостных, порой грустных,
которые ожидали меня на пути моих скитаний, уже ни освещенных лучами
Ай-Тодорского маяка.
Моя врожденная непоседливость, соединенная с неугасимым стремлением к духовному
улучшению, удерживали меня вдали от Парижа, где царила атмосфера бесполезных
сожалений и вечных вздохов. Когда я нахожусь в Европе, я всегда испытываю
чувство, как будто гуляю по красивым аллеям кладбища, в котором каждый камень
напоминает мне о том, что цивилизация покончила самоубийством в августе 1914
года.
В 1927 году я посетил Абиссинию. В декабре 1928 года я в третий раз поехал в
Америку, чтобы начать новую жизнь. Моя теперешняя деятельность в Америке, мои
первые десять лет службы во флоте и годы, проведанные с семьей — единственные
периоды жизни, которые мне кажутся светлыми. Все остальное принесло мне только
горе и страдания. Если бы я мог начать жизнь снова, я начал бы с того, что
отказался от моего великокняжеского титула и стал бы проповедовать необходимость
духовной революции. Этого я бы не мог начать в России. В Российской Империи я
подвергся бы преследованию «во имя Бога» со стороны служителей православной
церкви. В Советской России меня бы расстреляли «во имя Маркса» служители самой
изуверской религии победоносного пролетариата.
Я ни о чем не жалею и не падаю духом. Мои внуки — у меня их четверо — вероятно,
достигнуть чего-нибудь лучшего. Я не считаю современной эпохи ни цивилизованною,
ни христианскою. Когда я читаю о миллионах людей, умирающих от голода в Европе,
Америке и Азии в то время, как в складах гниет несметное количество хлеба, кофе
и др. продуктов, я признаю необходимость радикальных изменений в условиях нашей
жизни. Судьба трех монархий поколебала мою веру в незыблемость политических
устоев. Тринадцать лет коммунистического опыта над несчастной Россией убили все
мои иллюзии относительно человеческого идеализма. От людей, находящихся в
духовном рабстве, и нельзя ожидать ничего иного.
Официальное христианство, обнаружившее свою несостоятельность в 1914 году,
прилагает все усилия к тому, чтобы превратить нас в рабов Божьих, приводя нас
таким образом к фатализму, который несет страшную ответственность за трагически
конец России и ее династии.
Религия Любви, основанная на законе Любви, должна заменить все вероисповедания и
превратить сегодняшних «рабов Божьих» в Его активных сотрудников. Если наши
страдания нас ничему не научили, то тогда жертва Христа была бесполезна, и тогда
действительно прав тот, кто утверждает, что последний христианин был распят
тысячу девятьсот лет тому назад.
Горько сознавать, что церковь сегодняшнего дня далеко отошла от Христа; но это
так. Недостающего звена она создать не может, ибо закону любви она не следует;
все налицо: догматы, таинства, обряды, тысячи молитв, за которыми скрывается ее
духовное бессилие, но нет любви.
Кого и что мы должны любить?
Силу Высшую — Бога, не словами, не низкопоклонством и рабским пресмыканием, а
мыслями и делами любви ко всем одинаково, и к близким и к дальним, и к друзьям и
к врагам, и ко всем творениям.
Любить мы должны весь мир, ибо мы составляем его нераздельную частицу, сознавая
в то же время, что мы произошли от Высшей Силы и к ней вернемся только тогда,
когда мы станем самостоятельной, самосознательной, сильной духом личностью. Вне
мыслей и для любви не может существовать любви к Силе Высшей — Богу; этой Силе
мы нужны постольку, поскольку мы, исполняя законы мировые, не тревожим гармонии
мира.
Любить мы должны все чистое, красивое, природу и все проявления ее, любить мы
должны жизнь земную, ибо она есть одна из ступеней жизни вечной, проведя которую
в правде, чистоте и любви, мы получим возможность подняться на ступень выше. Я
понимаю, что трудно любить жизнь тем, для которых она проходит в постоянной
тяжелой работе, в постоянных заботах о прокормлении своих семей. Но ведь если
сравнить нашу жизнь с жизнью наших сестер и братьев, оставшихся в России, то,
право, лучше, быть свободным бедняком, чем бедняком-рабом.
Кроме того, ведь не нам одним тяжело живется; все население земного шара, за
исключением состоятельного меньшинства, живет в тех же условиях, что и мы.
Надо себе твердо уяснить, что возврата к прошлому нет; если мы вернемся на
родину, то и там будем работать не покладая рук; нам самим придется строить свое
благополучие, помощи ждать будет на от кого. Кроме того, резкая перемена,
которая произошла в нашей жизни, с точки, зрения духовной, есть великое благо, и
кто это понял, тот глубоко использовал это обстоятельство для своего восхождения
но пути к совершенству. И вот с этой точки зрения мы должны любить жизнь.
Следует рассматривать свою жизнь не с точки зрения узкой земной, преходящей, а с
точки зрения вечной, духовной. На себя надо смотреть, не как на тело, в котором
мы временно живем, а как на дух, которого наше «Я» есть выражение, который есть
житель Mиpa, для которого нет ни времени, ни пространства, который живет, где
хочет, который не подчинен ни законам природы, ни законам людским, которого
права безграничны, ибо жизнь в нем самом, и который ответственен только пред
Силою Высшею — Богом.
Ничто земное ни в чем и никогда не может тронуть нашего духа, он вне
досягаемости земных, людских притязаний, но связь с Духом Вечным всегда в его
полной досягаемости. Сознавая великую истину только что сказанного и
прочувствовав эту велико-радостную истину до конца, мы поймем, насколько все,
что касается нашего тела, мелочно, насколько все, на земле происходящее, не
существенно.
Скажите себе: «Я дух вечный, свободный, от Бога исшедший и к Богу идущий: я имею
в себе все для того, чтобы с Богом быть в вечном общении, и это все заключается
в слове «любить» — слово, которое действительно выражает основной, положительный
закон Mиpa.
Любить мы должны Россию и народ русский. Эта любовь наша должна выразиться в
стремлении понять новое мировоззрение русских людей, которое явилось результатом
безбожного и бездуховного воспитания, получаемого ныне миллионами русских детей.
Но мы должны найти в этом новом миросозерцании те стороны, которые и нами могут
быть восприняты.
Принцип, проводимый в жизнь: «Работа каждого во имя блага государства» вполне
приемлем для каждого из нас; он послужит тем звеном, которое нас, представителей
старой России, соединит с людьми России новой. Мы одухотворим этот принцип
законом любви, мы будем ему следовать не только во имя блага государства, а
главное, во имя исполнения воли Божьей, которая имеет свое выражение в этом
законе.
Раз навсегда мы должны ясно понять, что новой России мы ничего не можем дать,
кроме любви. И вот, готовясь к часу нашего возвращения на родину, мы должны в
себе и в детях наших вытравить все чувства, идущие вразрез с законом любви.
Только при этом условии народ русский нас примет и поймет.
Мы должны стать тем духовным основанием, на котором будет строиться Царство
духа, которое заменит ныне существующее Царство материи. К этому Царству народ
русский уже близок: оно даст России духовную власть над всеми остальными
народами — власть любви и мира, ту власть, которая всем людям завещана Христом.
Было бы бесцельно писать эту книгу, если она не будет иметь нравственного
влияния хотя бы на некоторых из моих читателей. Для меня все пережитое — это
урок, полный значения и богатый предостережениями. Снова и снова я думаю о
друзьях моего детства, стараясь видеть их не такими, какими они были в последние
годы трагедии, а какими я их знал в более счастливые дни нашей молодости.
Я вижу часто во сне Никки, Жоржа, Сергея, и самого себя, лежащими в густой траве
Императорского парка в Нескучном под Москвою и оживленно беседующими о том
таинственно-прекрасном будущем, огни которого мелькали на далеком горизонте.
Немного терпения — и мы все до него доживем.
Конец.
Главная