Январь месяц 1877
г. принес с собою давно ожидавшееся объявление войны между Россией и Турцией.
События 1877-78 г.г. кажутся теперь, по прошествии пятидесяти лет, совершенно
непонятными: восхищаться ли предусмотрительностью Дизраэли или же сожалеть о
простодушии русского Императорского Правительства?
Быть может, было бы правильнее, если бы мы не вмешивались в балканские дела, но
какие-то темные побуждения руководили Лордом Биконсфильдом, чтобы он мог не
поверить в искренность всеобщего возмущения в России по поводу поведения турок?
— Ведь одного слова из Лондона было бы достаточно, чтобы сразу же прекратить ряд
убийств, подготовленных турецким правительством в славянских странах. Ведь
простая предусмотрительность, предвидение ближайшего будущего показало бы
английскому министерству иностранных дел те ужасные последствия, которые явились
результатом английского участия в Балканской неразберихе! При сложившихся
обстоятельствах, Император Александр II счел своим долгом принять вызов Англии,
хотя он и был и душой, и светлым своим разумом против войны.
Медленно продвигаясь в течение почти двух лет через полудикие балканские земли,
русская армия в действительности вела жесточайшую кампанию против британской
империи. Турецкая армия была вооружена отличными английскими винтовками новейшей
системы. Генералы султана следовали указаниям английских военачальников, а флот
Ее Величества королевы английской угрожающе появился в водах ближнего востока в
тот момент, когда взятие Константинополя русской армией являлось вопросом
нескольких недель. Pyccкиe дипломаты еще раз подтвердили свою репутацию
непревзойдённой глупости, уговорив императора Александра II принять так
называемое «дружественное посредничество» Бисмарка и таким образом покончить с
русско-турецким конфликтом на конгрессе в Берлине.
«Старый еврей — большой человек», сказал Бисмарк, восторгаясь Дизраэли, когда
последнему удалось заставить русскую делегацию принять условия мира, позорные
для России, которые впоследствии неизбежно влекли за собой мировую войну.
«Старый еврей» в своем желании сохранить в Европе турецкую империю, поднял
престиж Берлина в глазах Стамбула и, таким образом, положил фундамент для
происков императора Вильгельма на Ближнем Востоке. Тысячи британских солдат
погибли тридцать семь лет спустя в Галлиполи только потому, что Диэраэли хотел
причинить неприятность С. Петербургу в 1878 году.
Однако, нет оправдания и русской дипломатии, которая, вместо того, чтобы
нейтрализовать шаг Дизраэли русско-германским союзом, стала способствовать
бессмысленному, даже фатальному сближению России с Францией и Великобританией.
2.
Мне было в те дни
одиннадцать лет, и я переживал все волнения моей первой войны.
Отца назначили главнокомандующим Русской Армии, и Тифлис — мирная столица
Кавказа — сразу же принял грозный облик стратегического центра.
Мобилизованные солдаты, которые должны были перейти пешком горный хребет,
отделявший Европейскую Россию от южного Кавказа в то время еще не было прямого
железнодорожного сообщения между Тифлисом и Москвой, ежедневно получали пищу в
большом парке нашего дворца, а в его нижнем этаже был открыт госпиталь.
Каждое утро мы сопровождали отца во время его обхода войск, с замиранием сердца
слушая его простые, солдатские слова, обращенные к войскам, по вопросу о
причинах войны и о необходимости быстрых действий.
Потом настал великий день и для меня, когда мой Шефский 73 пехотный Крымский
полк проходил через Тифлис на фронт и должен был мне представиться на смотру.
В шесть часов утра я уже стоял пред зеркалом и с восторгом любовался моей
блестящей формой, начищенными сапогами и внушительной саблей. Вокруг себя я
чувствовал зависть и недоброжелательство моих братьев, завидовавших моему
торжеству. Они проклинали свою судьбу, что движение их Шефских полков
задерживалось на севере. Они боялись, что каждая победа нашей армии на Балканах
будет ставиться в заслугу «полка Сандро».
— Кажется твои солдаты здорово устали! — сказал мой брат Михаил, глядя через
окно на четыре тысячи людей, вытянувшихся фронтом пред дворцом вдоль всего
Головинского проспекта..
Я не обратил внимания на это его колкое замечание. Мне мои люди показались
замечательными. Я решил что мне следовало произнести перед моим полком речь, и я
старался вспомнить подходящие выражения, которые вычитал в истории отечественной
войны.
— Мои дорогие герои!..
Нет, это звучит как перевод с французского.
— Мои славные солдаты!..
Или еще лучше — мои славные братья!
— В чем дело? — спросил отец, входя в комнату и заметив мои позы.
— Он старается воодушевить свой полк, — ответил Михаил.
Нужна была сильная рука моего отца, чтобы остановить справедливое негодование
шефа 73 Крымского пехотного полка.
— Не ссорьтесь, дети! Не дразните Сандро! Никто не ожидает от него речей.
Я был разочарован.
— Но, папа, разве я не должен обратиться к солдатам с речью?
— Пожелай им просто Божией помощи. Теперь пойдем, и помни, что, как бы ты ни был
утомлен, ты должен выглядеть веселым и довольным.
К полудню я понял предупреждение отца. Понадобилось четыре часа, чтобы осмотреть
все шестнадцать рот полка, который весь состоял из бородатых великанов,
забавлявшихся видом своего молодого, полного собственного достоинства шефа.
Шестнадцать раз я повторил «Здорово, первая рота», «Здорово, вторая рота» и т.
д. и слышал в ответ оглушительный рев из двухсот пятидесяти грудей, которые
кричали «здравия желаем». Я с трудом поспевал за огромными шагами моего отца,
который был на голову выше всех солдат, специально подобранных в Шефский полк за
свой высокий рост. Никогда в жизни я еще не чувствовал себя таким утомленным и
счастливым.
— Ты бы отдохнул, — предложила мне мать, когда мы вернулись во дворец.
Но разве я мог думать об отдых, когда четыре тысячи моих солдат шли походным
порядком прямо на фронт?!
Я тотчас же подошел к рельефной карте Кавказа и начал внимательно изучать путь,
по которому пойдет 73 Крымский пехотный полк.
— Я никогда не слыхал, чтобы так звенели шпорами, — воскликнул брат Михаил и с
презрением вышел из комнаты. Хоть он и был на три года старше меня, я тем не
менее перерос его в эту зиму на полтора дюйма, и это его очень беспокоило.
3.
Неделю спустя
отец ухал на фронт. Мы завидовали отцу и не разделяли горя плакавшей матери. Мы
очень гордились им, когда он сидел в широкой коляске, запряженной четверкой
лошадей, с шестью казаками, скакавшими сзади, и тремя спереди. Один из них
держал в руках значок Наместника Кавказского, с большим православным крестом на
фоне белых, оранжевых и черных цветов и надписью: «С нами Бог!» Древко было
также украшено массивным золотым крестом. Бесчисленное количество экипажей с
генералами и чинами штаба следовало за коляской отца под охраной сотни конвоя.
Величавые звуки национального гимна и громовые приветствия толпы усиливали
торжественность минуты.
Мы, конечно, не могли и думать о наших правильных ежедневных занятиях. Мы
интересовались только войной. Нам хотелось говорить только о войне. Строя планы
на будущее, мы надеялись, что если война продлится еще два года, то мы сможем
принять участие в боевых действиях.
Каждое утро приносило захватывающие новости. Кавказская армия взяла турецкую
крепость. Дунайская армия, под командой нашего дяди Великого Князя Николая
Николаевича Старшего, переправилась чрез Дунай и двигалась по направлению к
Плевне, где должны были произойти самые кровопролитные бои. Император Александр
II посетил главную квартиру, раздавая боевые награды многочисленным генералам и
офицерам, имена которых мы хорошо знали.
Первая партия турецких пленных прибыла в Тифлис.
Имена многих сподвижников моего отца, в особенности имя генерала Лорис-Меликова
повторялось беспрестанно. Было приятно сознавать, что все эти генералы, бывшие
нашими близкими друзьями, вдруг стали отечественными героями. С радостью
расстались мы с нашим военным воспитателем, который скоро после объявления
войны, должен был выехать на фронт, вследствие чего наступило значительное
смягчение режима нашего воспитания. Как это ни стыдно признаваться, но я втайне
надеялся, что шальная турецкая пуля освободит нас навсегда от этого жестокого
человека.
Однако, совесть моя может быть спокойной: он возвратился с фронта целым и
невредимым, украшенный боевыми отличиями, но его место при нас уже было занято
воспитателем с менее суровым характером.
Была установлена связь при помощи особых курьеров между дворцом Наместника и
ставкой командующего фронтом в Александрополе, что позволяло нам быть всегда в
курс всех военных новостей. Ежедневно, по прибытии сводки, мы бросались к карте,
чтобы передвинуть разноцветные флажки, обозначавшие положение на фронте. Сводка
не щадила красок, чтобы описать подвиги нашей армии и дать подробные цифры
убитых и пленных турок.
Турецкие потери звучали в наших ушах сладкой музыкой. Много лет спустя, командуя
русским воздушным флотом во время мировой войны, я постиг не совсем обычный
механизм издания официальных военных сводок и уже не мог вновь пережить
энтузиазма одиннадцатилетнего мальчика, следившего с блестящими глазами за
продвижениями русской армии в Турции, не думая о тех гекатомбах человеческих
жизней, которые она составляла на своем пути продвижения.
В 1914 году я понял, что «тяжелые потери», которые понес «быстро отступающий
противник», неизменно сопровождались еще более тяжелыми потерями нашей «славной
победоносной армии». Мне кажется, что никто не в состоянии изменить оптимизма
официальных реляций, а также психологии военных, способных смотреть хладнокровно
на горы трупов в отбитых у противника окопах. С другой стороны, следует
признать, что этика войны значительно изменилась за последние сорок лет.
Тот налет рыцарства, который был еще заметен в действиях противников в войне
1877—1878г.г., уступил место зверскому взаимоистреблению людей. Достаточно
вспомнить Верден, с его 400 тыс. убитых! Читая описания кошмарных условий, в
которых проходила жизнь военнопленных во время мировой войны, я всегда вспоминал
о той симпатии и уважении, с которыми мы, русскиe, обращались в 1877 году с
турецкими пленными. Александр II счел долгом принять в личной аудиенции Османа
Пашу, командира турецкой армии под Плевной, возвратил пленному паше его саблю и
его обласкал.
Тридцать семь лет спустя генералу Корнилову, взятому в плен австрийцами, был
оказан прием, достойный преступника.
4.
Относительная
свобода, которой пользовались я и мои братья за время пребывания Наместника на
фронте дала нам, наконец, возможность ознакомиться с различными классами
тифлисского населения и их социальным бытом.
При наших посещениях госпиталей, а также на прогулках по улицам, мы сталкивались
с ужасающей нуждой. Мы видели нищету, страдания и непосильный труд, притаившиеся
около самого дворца. Мы слышали рассказы, которые разрушали все ваши прежние
иллюзии и мечты. То, что я носил голубую шелковую рубашку и красные сафьяновые
сапоги, казалось мне теперь постыдным в присутствии мальчиков-одногодок, у
которых были рваные рубашки, а ноги — босы.
Mногие из них голодали; и они проклинали войну, которая лишила их отцов. Мы
рассказали о наших впечатлениях воспитателям и просили, чтобы нам дали
возможность помочь этим бедным подросткам с изнуренными, серыми лицами. Нам
ничего те ответили, но вскоре наши прогулки ограничились опять пределами
дворцового парка, хотя эта мера и не стерла в нашей памяти тяжести пережитых
впечатлений. Наше сознание вдруг проснулось, и весь мир принял другую окраску.
— Вам, сыновьям Великого Князя, хорошо живется, — сказал один из наших новых
знакомых, — вы все имеете и живете в роскоши.
Мы запомнили эту странную фразу и удивлялись, что такое роскошь? Разве это
правда — что мы имеем все, а те, остальные — ровно ничего?
Перед нашим дворцом мы часто видели одного часового, красивого, веселого парня,
который приветствовал нас по утрам широкой улыбкой, как-то не соответствовавшей
серьезности момента отдания чести. Мы привыкли к нему, и его внезапное
исчезновение заставило нас призадуматься, не послали ли и его на фронт? Как-то
во время завтрака мы услышали разговор двух офицеров свиты: молодой часовой
покончил самоубийством и найденное при нем письмо с известием о смерти жены
являлось единственным объяснением его смерти.
— Вы ведь знаете этих деревенских парней — говорил один из адъютантов, — они
всегда хотят присутствовать при погребении своих близких, и если им это не
удается, то на них нападает тоска.
Это все, что было оказано про улыбающегося солдата, стоявшего на своем посту в
далеком Тифлисе и считавшего дни, которые отделяли его от свидания с женой.
Но эта одинокая смерть поразила меня более, чем гибель десятков тысяч русских и
турок, о которой говорила официальная сводка. Я постоянно ходил к тому месту,
где солдатик стоял на часах. Его преемник — ветеран средних лет, с грудью,
украшенной медалями, с любопытством посмотрел на меня. Он взглянул сперва на
свои сапоги, затем начал считать пуговицы на мундире, подозревая, что в его
форме одежды что либо не в порядке. Мне хотелось поговорить с ним и спросить,
когда, он в последний раз видел свою жену. Я знал, что с часовыми разговаривать
не полагается, а потому молча стоял пред ним, и мы оба, старались прочесть мысли
друг друга. Я старался разгадать его горе, он же терзался мыслью о том, не
оторвалась ли у него на мундире пуговица. Я уверен что, если бы мне теперь
удалось каким-нибудь способом попасть в Тифлис, я бы без труда нашел бы то
место, где pyccкий солдат-часовой в 1878 году оплакивал потерю своей жены.
5.
Мир быль подписан
летом 1878 г., а осенью мы отправились в С. Петербург на свадьбу моей сестры
Анастасии Михайловны с Великим Герцогом Фридрихом Мекленбург-Шверинским.
Так как это было мое первое путешествие в европейскую Россию, я волновался более
всех. Не отрываясь от окна вагона, я следил за бесконечной панорамой русских
полей, которые показались мне, воспитанному среди снеговых вершин и быстрых
потоков Кавказа, однообразными и грустными. Мне не нравилась эта чуждая мне
страна, и я не хотел признавать ее своей родиной. В течение суток, по нашем
выезде из Владикавказа (до которого мы добрались в экипажах), я видел покорные
лица мужиков, бедные деревни, захолустные, провинциальные города, и меня
неудержимо тянуло в Тифлис обратно. Отец заметил мое разочарование.
— Не суди обо всей России по ее провинции, — заметил он: — и вот скоро уж
увидишь Москву с ее 1600 церквей и Петербург с гранитными дворцами.
Я глубоко вздохнул. Мне пришлось уже столько слышать о храмах Кремля и о роскоши
императорского двора, что я заранее был уверен, что они мне не понравятся.
Мы остановились в Москве, чтобы поклониться чудотворной иконе Иверской Божией
Матери и мощам Кремлевских Святых, что являлось официальным долгом каждого члена
Императорской фамилии, проезжавшего через Москву.
Иверская часовня, представлявшая собою старое, маленькое здание, была
переполнена народом, который хотел посмотреть на Наместника и его семью. Тяжелый
запах бесчисленных свечей и громкий голос диакона, читавшего молитву, нарушили
во мне молитвенное наcтpoeниe, которое обычно навевает на посетителей
чудотворная икона. Мне казалось невозможным, чтобы Господь Бог мог избрать
подобную обстановку для откровения своим чадам святых чудес. Во всей службе не
было ничего истинно христианского. Она скорее напоминало мрачное язычество.
Боясь, что меня накажут, я притворился, что молюсь, но был уверен, что мой Бог,
Бог золотистых полей, дремучих лесов и журчащих водопадов, никогда не посетит
Иверскую часовню.
Потом мы поехали в Кремль и поклонились мощам святых, почивавших в серебряных
раках и окутанных в золотые и серебряные ткани. Пожилой монах в черной рясе
водил нас от одной раки к другой, поднимая крышки и показывая место, куда
надлежало прикладываться. У меня разболелась голова.
Еще немного в этой душной атмосфере, в я упал бы в обморок.
Я не хочу кощунствовать и еще менее оскорбить чувства верующих православных. Я
просто описываю этот эпизод, чтобы показать, какое ужасное впечатление оставил
этот средневековый обряд в душе мальчика, искавшего религии красоты и любви. Со
дня моего первого посещения Первопрестольной и в течение последовавших сорока
лет, я, по крайней мере, несколько сот раз целовал мощи кремлевских святых. И
каждый раз я не только не испытывал религиозного экстаза, но переживал
глубочайшее нравственное страдание. Теперь, когда мне исполнилось шестьдесят
пять лет, я глубоко убежден, что нельзя почитать Бога так, как нам это завещали
наши языческие предки.
Линия Москва—Петербург, протяжением в 605 верст, была оцеплена войсками. В
течение всего пути мы видели блеск штыков и солдатские шинели. Ночью тысячи
костров освещали наш путь. Сперва мы думали, что это входило в церемониал
встречи Наместника Кавказского, но потом мы узнали, что Государь Император
предполагал в ближайшем будущем посетить Москву, а потому правительством были
приняты чрезвычайные меры по охране его поезда от покушений злоумышленников. Это
несказанно огорчило вас. По-видимому, политическая обстановка принимала крайне
напряженный характер, если для поезда Императора Всероссийского необходимо было
охранять каждый дюйм дороги между двумя столицами. Это было так непохоже на то
время, когда Император Николай I путешествовал почти без охраны по самым глухим
местам своей необъятной Империи. Отец наш был очень огорчен и не мог скрыть
своего волнения.
Мы приехали в Петербург как раз в период туманов, которым позавидовал бы Лондон.
Лампы и свечи горели по всему дворцу. В полдень становилось так темно, что я не
мог разглядеть потолка в моей комнате.
— Ваша комната, приятна тем, — объяснил нам наш воспитатель, — что, когда туман
рассеется, вы увидите напротив через Неву Петропавловскую крепость, в которой
погребены все русские государи.
Мне стало грустно. Мало того, что предстояло жить в этой столице туманов, но еще
недоставало соседства мертвецов. Слезы показались на моих глазах. Как я
ненавидел Петербург в это утро. Даже и теперь, когда я тоскую по Родине, то
всегда стремлюсь увидеть вновь Кавказ и Крым, но я совершенно искренно надеюсь
никогда уже более не посетить прежнюю столицу моих предков.
Мне вспоминается, как я спорил на эту тему с моими родителями. Они любили
Петербург, где провели первые счастливые годы своей супружеской жизни, но не
могли, вместе с тем, порицать и моего пристрастия к Кавказу. Они соглашались с
тем, что в то время как Кавказ своей величавой красотой успокаивает и радует
душу, Петербург неизбежно навевает давящую тоску.
6.
Все большие семьи
страдают от чрезмерного честолюбия их мужских представителей. В этом отношении
русская Императорская семья не являлась исключением.
Два течения были в семье во время моего первого пребывания при петербургском
дворе в 1879 г.
У Императора Александра II было 6 сыновей: Александр (будущий Император
Александр III), Владимир, Алексей, Сергей и Павел.
Его брат, Великий Князь Михаил Николаевич (мой отец), имел шестерых сыновей:
Николая, Михаила, Георгия, Александра, Сергея и Алексея Михайловичей.
Его второй брат Николай Николаевич имел двух сыновей: Николая (ставшего в 1914
году Верховным Главнокомандующим) и Петра Николаевичей.
Его третий брат Константин Николаевич имел четырех сыновей: Константина,
Дмитрия, Николая и Вячеслава, Константиновичей.
Два старших сына Императора: Наследник Цесаревич и Великий Князь Александр
Александрович и Великий Князь Владимир Александрович женились рано, и у каждого
было по три сына.
У Наследника: Николай (Никки) — будущий Император Николай II, Георгий, (умерший
в июне 1899 г. в Аббас-Тумане), и Михаил, — от брака с принцессой Дагмарой
Датской, у Великого Князя Владимира Александровича от брака с Mapией, герцогиней
Мекленбург-Шверинской: Кирилл, Борис и Андрей. Это были представители молодого
поколения династии. За исключением Наследника и его трех сыновей, наиболее
близких к трону, остальные мужские представители Императорской Семьи стремились
сделать карьеру в армии и флоте и соперничали друг с другом.
Отсюда — существование в Императорской Семье нескольких партий и, несмотря на
близкое родство, некоторая взаимная враждебность. В начале мы, «кавказцы»,
держались несколько особняком от «северян»; считалось, что мы пользовались
особыми привилегиями у нашего дяди — Царя. Мы же обвиняли «северян» в смешном
высокомерии. У нас пятерых были свои любимцы и враги. Мы все любили будущего
Императора Николая II и его брата Георгия и не доверяли Николаю Николаевичу.
Вражда между моим старшим братом Николаем Михайловичем и будущим
главнокомандующим русской армии Николаем Николаевичем — вражда, начавшаяся со
дня их первой встречи еще в детские годы, — внесла острую струю раздора в
отношения между младшими членами Императорской Семьи. Нужно было выбирать между
дружбой к высокому Николаше или к начитанному Николаю Михайловичу.
Хотя я и был новичком в области придворных взаимоотношений, еще задолго до нашей
встречи, которая произошла в 1879 году, я начал относиться неприязненно к врагу
моего старшего брата. Когда же я его увидел (впервые на одном из воскресных
семейных обедов в Зимнем Дворце, то не нашел причины изменить свое отношение к
нему. Все мои родные без исключения сидели за большим столом, уставленным
хрусталем и золотою посудой.
Император Александр II, мягкость доброй души которого отражалась в его больших,
полных нежности глазах, Наследник Цесаревич — мрачный и властный; с крупным
телом, которое делало его значительно старше его тридцати четырех лет; суровый,
но изящный Великий Князь Владимир; Великий Князь Алексей — общепризнанный повеса
Императорской Семьи и кумир красавиц Вашингтона, куда он имел обыкновение ездить
постоянно; Великий Князь Cepгей, сноб, который отталкивал всех скукой и
презрением, написанными на его юном лице; Великий Князь Павел — самый красивый и
самый демократичный из всех сыновей Государя.
Четыре Константиновича группировались вокруг своего отца Великого Князя
Константина Николаевича, который из-за его либеральных политических взглядов был
очень непопулярен в семье.
И наконец, наш «враг» Николаша. Самый высокий мужчина в Зимнем Дворце, и это
действительно было так, ибо средний рост мужских представителей династии был
шесть футов с лишком. В нем же было без сапог шесть футов пять дюймов, так как
даже мой отец выглядел значительно ниже его. В течение всего обеда Николаша
сидел так прямо, словно каждую минуту ожидал исполнения национального гимна.
Время от времени он бросал холодный взгляд в сторону кавказцев и потом быстро
опускал глаза, так как мы все, как один, встречали его враждебными взглядами.
К концу этого обеда мои симпатия и антипатия установились: решил завязать дружбу
с Никки и с его братом Георгием, с которым был уже знаком во время нашего
пребывания в Крыму.
Точно также я был не прочь избрать товарищами моих игр Великих Князей Павла
Александровича и Дмитрия Константиновича. Что же касается остальных Великих
Князей, то я решил держаться от них подальше, насколько мне позволить этикет н
вежливость. Глядя на гордые лица моих кузенов я понял, что у меня был выбор
между популярностью в их среде и независимостью моей личности.
И произошло так, что не только осенью 1879 года, но и в течение всей моей жизни
в России, я имел очень мало общего с членами Императорской Семьи, за исключением
Императора Николая II, и его сестер и моих братьев. Бедный Георгий умер от
скоротечной чахотки у нас под Боржомом. Великий Князь Павел (отец Великой
Княгини Марии Павловны младшей) заключил в 1902 году морганатический брак и
должен был покинуть пределы России. Что же касается Великого Князя Дмитрия
Константиновича, то в нем с ранних лет развился интерес исключительно к лошадям
и к военной службе, что не могло способствовать установлению между нами интимных
отношений, хотя мы и были хорошими друзьями.
Когда-нибудь романист, обладающий талантом Золя, который не побоится потратить
долгие годы на архивные изыскания, изберет историю последних Романовых в
качестве сюжета для большого романа хроники, и это будет произведением, не менее
замечательным, чем «История Ругон-Макаров». Отцы и сыновья, кузены и братья,
дяди и племянники — мы были между собою так непохожи характерами, наклонностями
и интересами, что почти невозможно поверить, что всего какие-нибудь сорок лет и
два царствования прошли между смертью железного правителя Европы Николая I и
вступлением на престол его несчастного правнука, последнего Императора
Всероссийского Николая II .
7.
Брак моей сестры
Анастасии послужил как бы прологом к расколу нашей личной семьи. Трое моих
старших братьев начали службу в гвардии, и нужно было принять решение и о моей
дальнейшей судьбе. Во всяком случае, мне стало ясно, что мы скоро все будем друг
с другом разлучены. Анастасия первая начала взрослую, самостоятельную жизнь.
Высокая, стройная и темноволосая, в тяжелом платье из серебряной, парчи
(традиционном для Великих Княгинь) — она была изумительно хороша, когда
Император Александр II повел ее, во главе свадебного шествия, в котором приняли
участие представители всех царствующих домов Европы, чрез залы Зимнего Дворца в
дворцовую церковь. Сейчас же вслед за венчанием по православному обряду,
состоялось второе — по протестантскому. Таким образом и Император BceРоссийский
и Император Германский были удовлетворены, и их родственники — Великая Княжна
Анастасия Михайловна и герцог Фридрих Мекленбург-Шверинский были дважды в
течение сорока минут соединены брачными узами.
Семейный завтрак, поданный после второй брачной церемонии, и большой
торжественный обед заполнили программу дня. Следующее утро было посвящено приему
иностранных дипломатов, придворных и представителей духовенства. Потом состоялся
еще один семейный обед. Только к концу второго дня жених и невеста могли сесть в
специальный поезд, который должен был доставить их в Германию. Раздался свисток,
почетный караул отдал честь, и мы потеряли из виду нашу Анастасию.
Мать плакала, отец взволновано теребил перчатку. Суровый закон, предписывавший
членам Царствующего Дома вступать в браки с равными, по крови членами
иностранных династий, впервые поразил нашу семью. Этот закон тяготел над нами
вплоть до 1894 года, когда я первый его нарушил, женившись на Великой Княжне
Ксении, дочери моего двоюродного брата, Императора Александра III.
Брак моей сестры Анастасии был поводом отъезда моей матери весною заграницу.
Официальным предлогом этой поездки было ее желание, чтобы мы познакомились с ее
братом, Великим Герцогом баденским, неофициально — мать мечтала повидать свою
любимую дочь.
В течение четырех месяцев тысячи верст будут отделять нас от нашего любимого
Кавказа. Напрасно я пробовал прибегнуть к всевозможным хитростям, чтобы остаться
в Тифлисе, мои родители не хотели считаться с моими желаниями. Так летом 1880
года в Бадене я впервые встретил представителей нации которым было суждено
занять такое значительное место в моей жизни. Невдалеке от герцогского дворца, в
парке, играли в теннис две хорошенькие молодые американки.
Я влюбился в обеих сразу и не мог решить, которую из них я предпочитаю. Однако
это не могло ни к чему привести, так как мне было строжайшим образом запрещено
разговаривать с кем-либо из американцев, и за этим строго следил адъютант
великого герцога. Девушки заметили мои влюбленные взгляды, и не имея
представления о суровом приказе моей матери, решили, что я или застенчив или же
глуп.
Каждый раз, когда они оканчивали трудный сэт, они садились на скамейку
неподалеку от того места, где я стоял. Громко разговаривая, он делали замечания,
которые мало щадили мое мужское самолюбие.
— Что такое, с этим мальчиком, — говорила более высокая из них — неужели он
глухонемой? Может быть, нам придется изучить язык глухонемых?
Я молил Бога, чтобы этот проклятый адъютант оставил бы меня хоть на минуту в
покое, дабы я мог опровергнуть убеждение этих прелестных барышень в отсутствии у
меня дара речи, но немецких офицеров учат в точности исполнять приказания.
В случае надобности, он был способен простоять около меня, не отходя, круглые
сутки. Мои робкие попытки улыбнуться незнакомкам стали вскоре известны и во
дворце и явились поводом к тому, что два моих брата и немецкие кузены, под
предводительством будущего рейхсканцлера Макса Баденского, стали меня беспощадно
дразнить. Я начал находить под подушкой коротенькие записки, написанные рукой
Михаила или Георгия: «Любящие вас американские девушки».
Маленькие американские флажки втыкались мне на пальто или же, тогда я входил в
гостиную, то меня встречали звуками популярного американского марша, который
играл один из моих мучителей на рояле. Только после двух недель молчаливой
борьбы, я уступил и стал держаться в отдалении от тенниса и в течение всего
остального нашего пребывания в Баден-Бадене.
К началу осени, мы возвратились в Тифлис.
Зимой 1880 года,
в один из туманных, тихих вечеров, сильный взрыв потряс здание Зимнего Дворца.
Было повреждено помещение, которое занимал караул Л.-гв. Финляндского полка;
было убито и ранено 40 человек офицеров и солдат. Это произошло как раз в тот
момент, когда церемониймейстер появился на пороге столовой и объявил: «Его
Величество!»
Маленькая неточность в расчете адской машины, помещенной в фундамент дворца,
спасла личные покои Царя от разрушения. Было разбито только немного посуды и
выбито несколько стекол в окнах.
Судебное расследование обнаружило совпавшее с взрывом внезапное исчезновение из
дворца одного, недавно нанятого камер-лакея. Последний, по-видимому, принадлежал
к партии, которая получила название «нигилистов» — людей, задавшихся целью
уничтожения, ниспровержения существующего строя и форм жизни и являющихся, в
сущности, зародышем будущего большевизма.
Партия эта начала свою террористическую деятельность в семидесятых годах и
значительно усилила ее после введения Императором Александром II суда присяжных,
который заранее обеспечивал этим господам полное оправдание за их преступления и
убийства. Так и после покушения Веры Засулич, пытавшейся убить в 1878 году
Петербургского генерал-губернатора Трепова, русское общество впервые услышало,
как представитель судебной власти, в своем резюме, произнес красноречивую речь в
защиту нигилизма.
Писатели, студенты, доктора, адвокаты, банкиры, купцы и даже крупные
государственные деятели играли в либерализм и мечтали об установлении
республиканского строя в России, стране, в которой только девятнадцать лет перед
тем было уничтожено крепостное право.
Восемьдесят пять процентов русского народа было еще неграмотно, а наша
нетерпеливая интеллигенция требовала немедленного всеобщего избирательного права
для созыва Учредительного Собрания. Готовность Монарха пойти на уступки еще
более разыгрывала аппетиты будущих «премьер-министров», а пассивность полиции
поощряла развитие самых смелых революционных планов.
Идея цареубийства носилась в воздухе. Никто не чувствовал ее острее, чем Ф. М.
Достоевский, на произведения которого теперь можно смотреть, как на удивительные
пророчества, грядущего большевизма. Незадолго до его смерти, в январе 1881 г.,
Достоевский в разговоре с издателем «Нового Времени» А. С. Сувориным заметил с
необычайной искренностью:
— Вам кажется, что в моем последнем романе «Братья Карамазовы» было много
пророческого? Но подождите продолжения. В нем Алеша уйдет из монастыря и
сделается анархистом. И мой чистый Алеша — убьет Царя...
2.
При известии о
покушении в Зимнем Дворце отец сразу собрался в Петербург. В такое время он не
мог оставаться вдали от своего любимого царственного брата. Нам было сказано
готовиться провести эту зиму в столице.
Тяжелые тучи висли над всей страною. Официальные приемы, устроенные нам властями
по пути нашего следования на север, не могли скрыть всеобщей тревоги. Bce
понимали, что покушения на Государя, ставшие хроническим явлением, прекратятся
лишь тогда, когда более твердая рука станет у власти. Многие предполагали, что
мой отец должен взять на себя полномочия диктатора, ибо все уважали в нем
твердость убеждений и бесстрашие солдата.
Но мало кто из русского общества сознавал, что даже самые близкие и влиятельные
члены Императорской семьи должны были в то время считаться с посторонним
влиянием женщины на Государя. Мы, дети, узнали об ее существовании накануне
прибытия нашего поезда в Петербург, когда нас вызвали в салон-вагон к отцу.
Войдя, мы тотчас же поняли, что между нашими родителями произошло разногласие.
Лицо матери было покрыто красными пятнами, отец курил, размахивая длинной,
черной сигарой — что бывало чрезвычайно редко в присутствии матери.
— Слушайте, дети, — начал отец, поправляя на шее ленту Ордена Св. Георгия
Победоносца, полученного им за покорение западного Кавказа: — я хочу вам что-то
сказать, пока мы еще не приехали в С. Петербург. Будьте готовы встретить новую
Императрицу на первом же обеде во дворце.
— Она еще не Императрица! — горячо перебила моя мать:, — не забывайте, что
настоящая Императрица Всероссийская умерла всего только десять месяцев тому
назад!
— Дай мне кончить... резко перебил отец, повышая голос: — мы все —
верноподданные нашего Государя. Мы не имеем права критиковать его решения.
Каждый Великий Князь должен так же исполнять его приказы, как последний рядовой
солдат. Как я уже начал вам объяснять, дети, ваш дядя Государь удостоил браком
княжну Долгорукую.
Он пожаловал ей титул княгини Юрьевской до окончания траура по вашей покойной
тетушке Императрице Марии Александровне. Княгиня Юрьевская будет коронована
Императрицей. Теперь же вам следует целовать ей руку и оказывать ей то уважение,
которое этикет предписывает в отношении супруги царствующего Императора. От
второго брака Государя есть дети; трое: мальчик и две девочки. Будьте добры к
ним.
— Вы, однако, слишком далеко заходите, — сказала матушка по-французски, с трудом
сдерживая свой гнев.
Мы пятеро переглядывались. Тут я вспомнил, что во время нашего последнего
пребывания в Петербурге, нам не позволили подходить к ряду апартаментов в Зимнем
Дворце, в которых, мы знали, жила одна молодая красивая дама с маленькими
детьми.
— Сколько лет нашим кузенам? — прервал вдруг молчание мой брат Сергей, который
даже в возрасте одиннадцати лет любил точность во всем.
Отцу этот вопрос, по-видимому, не понравился.
— Мальчику семь, девочкам шесть и четыре года, — сухо сказал он.
— Как же это возможно?.. — начал было Сергей, но отец поднял руку:
— Довольно, мальчики! Можете идти в ваш вагон.
Остаток дня мы провели в спорах о таинственных событиях Зимнего Дворца. Мы
решили, что вероятно, отец ошибся и что, по-видимому, Государь Император женат
на княгине Юрьевской значительно дольше, чем 10 месяцев. Но тогда, неизбежно
выходило, что у него были две жены одновременно. Причину отчаяния моей матери я
понял значительно позже. Она боялась, что вся эта история дурно повлияет на нашу
нравственность: ведь ужасное слово «любовница» было до тех пор совершенно
исключено из нашего обихода.
3.
Сам старый
церемониймейстер был заметно смущен, когда, в следующее после нашего приезда,
воскресенье вечером, члены Императорской семьи собрались в Зимнем Дворце у
обеденного стола, чтобы встретиться с княгиней Юрьевской. Голос
церемониймейстера, когда он постучал три раза об пол жезлом с ручкой из слоновой
кости, звучал неуверенно:
— Его Величество и светлейшая княгиня Юрьевская!
Мать моя смотрела в сторону, цесаревна Мария Федоровна потупилась...
Император быстро вошел, ведя под руку молодую красивую женщину. Он весело кивнул
моему отцу и окинул испытующим взглядом могучую фигуру Наследника.
Вполне рассчитывая на полную лояльность своего брата (нашего отца), он не имел
никаких иллюзий относительно взгляда Наследника на этот второй его брак. Княгиня
Юрьевская любезно отвечала на вежливые поклоны Великих Княгинь и Князей и села
рядом с Императором в кресло покойной Императрицы. Полный любопытства, я не
опускал с княгини Юрьевской глаз.
Мне понравилось выражение ее грустного лица и лучистое сияние, идущее от светлых
волос. Было ясно, что она волновалась. Она часто обращалась к Императору, и он
успокаивающе поглаживал ее руку. Ей, конечно, удалось бы покорить сердца всех
мужчин, но за ними следили женщины, и всякая ее попытка принять участие в общем
разговоре встречалась вежливым, холодным молчанием. Я жалел ее и не мог понять,
почему к ней относились с презрением за то, что она полюбила красивого,
веселого, доброго человека, который к ее несчастью был Императором
Всероссийским?
Долгая совместная жизнь нисколько не уменьшила их взаимного обожания. В
шестьдесят четыре года Император Александр II держал себя с нею как
восемнадцатилетний мальчик. Он нашептывал слова одобрения в ее маленькое ушко.
Он интересовался нравятся ли ей вина. Он соглашался со всем, что она говорила.
Он смотрел на всех нас с дружеской улыбкой, как бы приглашая радоваться его
счастью, шутил со мною и моими братьями, страшно довольный тем, что княгиня,
очевидно, нам понравилась.
К концу обеда гувернантка ввела в столовую их троих детей.
— А вот и мой Гога! — воскликнул гордо Император, поднимая в воздух веселого
мальчугана и сажая его на плечо. Скажи-ка нам, Гога, как тебя зовут?
— Меня зовут князь Георгий Александрович Юрьевский, — ответил Гога и начал
возиться с бакенбардами Императора, теребя ручонками.
— Очень приятно познакомиться, князь Юрьевский! — шутил Государь. — А не хочется
ли молодой человек, вам сделаться Великим Князем?
— Саша, ради Бога, оставь! — нервно сказала княгиня.
Этой шуткой Александр II как бы пробовал почву среди своих родственников по
вопросу об узаконении своих морганатических детей. Княгиня Юрьевская пришла в
величайшее смущение, и в первый раз забыла она об этикете Двора в назвала
Государя — своего супруга во всеуслышание уменьшительным именем.
К счастью, маленький Гога был слишком занят исполнением роли парикмахера Его
Величества, чтобы задумываться над преимуществами императорского титула, да и
Царь не настаивал на ответе. Одно было ясно: Император решил игнорировать
неудовольствие членов Императорской фамилии и хотел из этого первого семейного
обеда устроить веселое воскресение для своих детей.
После обеда состоялось представление итальянского фокусника, а затем самые юные
из нас отправились в соседний салон с Гогой, который продемонстрировал свою
ловкость в езде на велосипеде и в катании на коврике с русских гор. Мальчуган
старался подружиться со всеми нами, и, в особенности, с моим двоюродным
племянником Никки (будущим Императором Николаем II), которого очень забавляло,
что у него, тринадцатилетнего, есть семилетний дядя.
На обратном пути из Зимнего Дворца мы были свидетелями новой ссоры между
родителями:
— Что бы ты ни говорил, — заявила моя мать: — я никогда не признаю эту
авантюристку. Я ее ненавижу! Она — достойна презрения. Как смеет она в
присутствии всей Императорской Семьи называть Сашей твоего брата.
Отец вздохнул и в отчаянии покачал головой.
— Ты не хочешь понять до сих пор, моя дорогая, — ответил он кротко: — хороша ли
она или плоха, но она замужем за Государем. С каких пор запрещено женам называть
уменьшительным именем своего законного мужа в присутствии других? Разве ты
называешь меня «Ваше Императорское Высочество»?
— Как можно делать такие глупые сравнения! — сказала моя мать со слезами на
глазах. — Я не разбила ничьей семьи. Я вышла за тебя замуж с согласия твоих и
моих родителей. Я не замышляю гибели Империи.
Тогда настала очередь отца рассердиться.
— Я запрещаю — он делал при этом ударение на каждом слове: — повторять эти
позорные сплетни! Будущей Императрице Bcepoсcийcкой вы и все члены Императорской
Семьи, включая Hacледника и его супругу, должны и будете оказывать полное
уважение! Это вопрос конченный!
Где я видел княжну Юрьевскую? — спрашивал я себя, прислушиваясь к разговору
родителей. И в моем воспоминании выросла картина придворного бала в один из
прошлых наших приездов в С. Петербург.
Громадные залы Зимнего Дворца были украшены орхидеями и другими тропическими
растениями, привезенными из императорских оранжерей. Бесконечные ряды пальм
стояли на главной лестнице и вдоль стен галерей. Восемьсот служащих и рабочих
две недели трудились над украшением дворца. Придворные повара и кондитеры
старались перещеголять один другого в изготовлении яств и напитков.
Мне разрешили надеть на бал форму 73 Крымского пехотного полка, Шефом которого я
состоял от рождения, и я важно выступал между кавалергардами в касках с
двуглавым орлом, которые стояли при входе в зал.
Весь вечер я старался держаться подальше от моих родителей, чтобы какое-нибудь
неуместное замечание не нарушило моего великолепия.
Высочайший выход открыл бал. Согласно церемониалy, бал начинался полонезом.
Государь шел в первой паре рука об руку с Цесаревной Марией Федоровной, за ним
следовали Великие Князья и Великие Княгини в порядке старшинства, Так как
Великих Княгинь, чтобы составить пары, было недостаточно, младшие Великие
Князья, как я, должны были идти в паре, с придворными дамами. Моя дама была
стара и помнила детство моего отца. Наша процессия не была, собственно говоря,
танцем в совершенном значении этого слова.. Это было торжественной шествие с
несколькими камергерами, впереди, которые возвещали наше прохождение через все
залы Зимнего Дворца. Мы прошли три раза через залы, после чего начались танцы.
Кадриль, вальс и мазурка — были единственными танцами того времени, допущенными
этикетом.
Когда пробила полночь, танцы прекратились, и Государь, в том же порядке, повел
всех к ужину. Танцующие сидящие и проходящие через одну из зал часто поднимали
глаза на хоры, показывали на молодую, красивую даму, и о чем-то перешептывались.
Я заметил что Государь часто смотрел на нее, ласково улыбаясь. Это и была
княгиня Юрьевская.
Граф Лорис-Меликов часто покидал залу. Возвращаясь, он каждый раз подходил к
Государю и что-то докладывал ему. По-видимому, темой его докладов были те
чрезвычайные меры охраны, которые были приняты по случаю бала. Их разговор
заглушался пением артистов Императорской Оперы, которые своей программой,
составленной из красивых, но грустных мелодий, усиливали напряженность атмосферы
и навевали тоску. Как бы то ни было, но низким басам и высоким сопрано не
удалось согнать бодрой улыбки с лица Государя.
Государь удалился сейчас же после ужина. Танцы возобновились, но моя дама
заснула. Я пробежал по залам, чтобы поговорить по душам с бывшим адъютантом
моего отца, только что прибывшим из Тифлиса. Я жаждал услыхать новости о милом
Кавказе, где можно было спать спокойно: двухмесячное пребывание в С. Петербурге
приучило меня слышать взрыв в каждом подозрительном шорохе.
4.
Губительное
влияние княгини Юрьевской явилось темой всех разговоров зимою 1880—1881 г. г.
Члены Императорского Дома и представители петербургского общества открыто
обвиняли, ее в намерении передать диктаторские полномочия ее любимцу графу
Лорис-Меликову и установить в Империи конституционный образ правления.
Как всегда бывает в подобных случаях, женщины были особенно безжалостны к матери
Гоги. Руководимые уязвленным самолюбием и ослепленные завистью, они спешили из
одного великосветского салона в другой, распространяя самые невероятные слухи и
поощряя клевету.
Факт, что княгиня Юрьевская (Долгорукая) принадлежала по рождению к одному из
стариннейших русских родов Рюриковичей, делал ее положение еще более трудным,
ибо неугомонные сплетники распространяли фантастические слухи об исторической
вражде между Романовыми и Долгорукими. Они передавали легенду, как какой-то
старец, 200 лет тому назад, предсказал преждевременную смерть тому из Романовых,
который женится на Долгорукой. В подтверждение этой легенды они ссылались на
трагическую кончину Петра II. Разве он не погиб в день, назначенный для его
бракосочетания с роковой княжной. Долгорукой? И разве не было странным то, что
лучшие доктора не могли спасти жизнь единственному внуку Петра Великого?
Напрасно наш лейб-медик старался доказать суеверным сплетникам, что медицинская
наука в восемнадцатом столетии не умела бороться с натуральной оспой, и что
молодой Император умер бы так же, если бы обручился с самой счастливой девушкой
на свете. Сплетники выслушивали мнение медицинского авторитета, но продолжали
свою кампанию.
Начало романа Государя с княжной Долгорукой общественное мнение связывало с
выступлениями нигилистов.
— Мой милый доктор, — говорила одна титулованная дама с большими связями, при
всем уважении к успехам современной науки, я право не вижу, как ваши коллеги
могли бы воспрепятствовать нигилистам бросать бомбы в направлении, указанном
нашим великим диктатором?
Последнее относилось по адресу графа Лорис-Меликова, примиренческая политика
которого вызывала бурю негодования у сановников без постов и у непризнанных
спасителей отечества. Карьера и деятельность Лорис-Меликова являлись
неисчерпаемой темой для разговоров в светских и политических салонах. Храбрый
командир корпуса и помощник моего отца во время русско-турецкой войны 1877—78 г.
г. граф Лорис-Меликов, по мнению своих врагов, стал послушным орудием в руках
княгини Юрьевской. Назначенный на пост канцлера Империи, Лорис-Меликов
пользовался полным доверием Царя, и его глубокая привязанность к Монарху была
очевидна. В его страшной борьбе против террористов, пред его глазами часто
возникал образ двух влюбленных Зимнего Дворца, которые молили не нарушать их
идиллии.
Классическая фраза про человека, который знает хорошую дорогу, но предпочитает
идти по худшей, как нельзя более подходила к этому честному солдату. После
долгих колебаний, он решил внять мольбам влюбленной женщины и протянуть руку
примирения революционерам, что и ускорило катастрофу. Революционеры удвоили,
свои требования и стали грозить открытым восстанием. Люди, преданные престолу,
возмущались и уклонялись от деятельности. А народ — эти сто двадцать пять
миллионов крестьян, раскинутых но всему лицу земли русской, — говорил, что
помещики наняли армянского генерала, чтобы убить царя за то, что он дал мужикам
волю.
Удивительное заключение, но оно представлялось вполне логичным, если принять во
внимание, что, кроме С. Петербурга, Москвы и нескольких крупных провинциальных
центров, в которых выходили газеты, вся остальная страна питалась слухами.
Правитель страны, обладавший известным политическим цинизмом, мог бы легко
использовать эти народные настроения для поддержания принципа абсолютной
монархии, но питомцы Военной Академии никогда не изучали тонкое искусство
политического цинизма. Накануне нового года 1881 г. Лорис-Меликов представил на
утверждение Александра II проект коренной реформы pyccкого государственного
устройства, в основу которого были положены принципы английской юстиции.
5.
Было бы слишком
слабым сравнением, если бы я сказал, что мы все жили в осажденной крепости. На
войне друзья и враги известны. Здесь мы их не знали. Камер-лакей, подававший
утренний кофе, мог быть на службе у нигилистов. Со времени ноябрьского взрыва,
каждый истопник, входящий к нам, чтобы вычистить камин, казался нам носителем
адской машины.
В виду значительности пространства, занимаемого Петербургом, полиция не могла
гарантировать безопасности всем членам Императорской семьи за пределами их
дворцов. Великие Князья просили Государя переселиться в Гатчинский дворец, но
доверчивый Александр II, унаследовавший от своею отца его храбрость, наотрез
отказался покинуть столицу и изменить маршрут своих ежедневных прогулок. Он
категорически настаивал на неизменности его обычного образа жизни, включая
прогулки в Летнем саду и воскресные парады войскам гвардии. То, что мой отец
должен был неизменно сопровождать Государя во время этих воскресных парадов,
приводило мою матушку в невероятный ужас, а отец подсмеивался над ее страхами,
ссылаясь на непоколебимую верность армии, но женский инстинкт оказался сильнее
логики.
— Я не боюсь ни офицеров, ни, солдат, — говорила мать, — но я не верю полиции, в
особенности в воскресные дни. Путь к Марсову полю достаточно длинен, чтобы все
местные нигилисты могли видеть ваш проезд по улицам. Я ни в каком случае не могу
рисковать жизнью детей, они должны оставаться дома и не ездить на парады.
В воскресенье, 1 марта 1881 года мой отец поехал по своему обыкновению на парад
в половине второго. Мы же, мальчики, решили отправиться с Никки и его матерью
кататься на коньках. Мы должны были зайти за ними в Зимний Дворец после трех
часов дня.
Ровно в три часа раздался звук сильнейшего взрыва.
— Это бомба! — сказал мой брат Георгий. В тот же момент еще более сильный взрыв
потряс стекла окон в нашей комнате. Мы кинулись на улицу, но были остановлены
воспитателем. Через минуту в комнату вбежал запыхавшийся лакей.
— Государь убит! — крикнул он: — и Великий Князь Михаил Николаевич тоже! Их тела
доставлены в Зимний Дворец.
На его крик мать выбежала из своей комнаты. Мы все бросились к выходу в карету,
стоявшую у подъезда, и помчались в Зимний Дворец. По дороге нас обогнал батальон
Л. гв. Преображенского полка, который, с ружьями на перевес, бежал в том же
направлении.
Толпы народа собирались вокруг Зимнего Дворца. Женщины истерически кричали. Мы
вошли через один из боковых входов. Вопросы были излишни: большие пятна черной
крови указывали нам путь по мраморным ступеням и потом вдоль по коридору в
кабинет Государя. Отец стоял там к дверях, отдавая приказания служащим. Он обнял
матушку, а она, потрясенная тем, что он был невредим, упала в обморок.
Император Александр II лежал на диване у стола. Он был в бессознательном
состоянии. Три доктора были около него, но было очевидно, что Государя нельзя
было спасти. Ему оставалось несколько минут жизни. Вид его быль ужасен: его
правая нога была оторвана, левая разбита, бесчисленные раны покрывали лицо и
голову. Один глаз был закрыт, другой — смотрел перед собой без всякого
выражения.
Каждую минуту входили один за другим — члены Императорской Фамилии. Комната была
переполнена. Я схватил руку Никки, который стоял близко от меня, смертельно
бледный, в своем синем матросском костюмчике. Его мать, Цесаревна, была тут же и
держала коньки в дрожащих руках.
Я нашел Цесаревича по его широким плечам: он стоял у окна.
Княгиня Юрьевская вбежала полуодетая. Говорили, что какой-то чрезмерно усердный
страж пытался задержать ее при входе. Она упала навзничь на тело Царя, покрывая
его руки поцелуями в крича: «Саша! Саша!» Это было невыносимо. Великие Княгини
разразились рыданиями.
Агония продолжалась сорок пять минут. Все, кто были во время ее, никогда не
могли ее забыть. Из всех присутствовавших никого, кроме меня, не осталось в
живых. Большинство из них погибло 37 лет спустя от руки большевиков. Комната
была убрана в стиле «ампир», с драгоценными безделушками, разбросанными по
столам, и многочисленными картинами по стенам. Над дверями была повешена наша
увеличенная фотография моих братьев Николая, Михаила, Георгия и меня, снятых на
уроке артиллерии у орудия в Тифлисе. Вид этой картины разрывал мое сердце.
— Спокойнее держись! — прошептал Наследник, дотрагиваясь до моего плеча.
Прибывший градоначальник сделал подробный рапорт о происшедшей трагедии. Первая
бомба убила двух прохожих и ранила казачьего офицера, которого злоумышленник
принял за моего отца. Император вышел из экипажа невредим. Кучер умолял его
вернуться боковыми улицами обратно во дворец, но Государь стал оказывать помощь
раненым. В это время какой-то незнакомец, который все время стоял на углу,
бросил вторую бомбу под ноги Государю. Это произошло менее, чем за минуту до
появления моего отца; его задержал визит к Великой Княгине Екатерине Михайловне.
Задержка спасла ему жизнь.
— Тише! — возгласил доктор: — Государь кончается!
Мы приблизились к умирающему. Глаз без всякого выражения по-прежнему смотрел в
пространство. Лейб-хирург, слушавший пульс Царя, кивнул головой и опустил
окровавленную руку.
— Государь Император скончался! — громко промолвил он.
Княгиня Юрьевская вскрикнула и упала, как подкошенная на пол. Ее розовый с белым
рисунком пеньюар был весь пропитан кровью.
Мы все опустились на колени. Влево от меня стоял новый Император. Странная
перемена произошла в нем в этот миг. Это не был тот самый Цесаревич Александр
Александрович, который любил забавлять маленьких друзей своего сына Никки тем,
что разрывал руками колоду карт или же завязывал узлом железный прут. В пять
минут он совершенно преобразился. Что-то несоизмеримо большее, чем простое
сознание обязанностей монарха, осветило его тяжелую фигуру. Какой-то огонь
святого мужества загорелся в его спокойных глазах. Он встал.
— Ваше Величество имеет какие-нибудь приказания? — спросил смущенно
градоначальник
— Приказания? — переспросил Александр III. — Конечно! Но, по-видимому, полиция
совсем потеряла голову! В таком случае армия возьмет в свои руки охрану порядка
в столице! Совет министров будет собран сейчас же в Аничковым дворце.
Он дал рукой знак Цесаревне Марии Федоровне, и они вышли вместе. Ее миниатюрная
фигура подчеркивала могучее телосложение нового Императора.
Толпа, собравшаяся пред дворцом, громко крикнула «ура». Ни один из Романовых не
подходил так близко к народным представлениям о Царе, как этот богатырь с русой
бородой.
Стоя у окна, мы видели, как он большими шагами шел к коляске, а его маленькая
жена еле поспевала за ним. Он некоторое время отвечал на приветствия толпы,
затем коляска двинулась, окруженная сотнею Донских казаков, которые скакали в
боевой готовности, и их пики ярко блестели красным отблеском в последних лучах
багрового мартовского заката.
Из комнаты почившего выносили бесчувственную княгиню Юрьевскую в ее покои, и
доктора занялись телом покойного Императора.
Где-то в отдалении горько плакал маленький Гога...
Главная