УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Воспоминания

 

Не имею верной записки в котором году последовало рождение мое, но по исчислению полагаю оное в 1733 году1 в государствование Императрицы Анны Ивановны2. Предки мои, происходя от российского княжеского колена* с отличностью от современных своих государей были употребляемы. Самой отец мой3 по воле Государя Императора Петра Великого послан бывши в Голландию обучаться мореплавательной науке и, приобретши в оной довольно знаний, вступил в действительную голландскую службу, в которой по достоинствам его произведен был корабельным порутчиком. И, проведя несколько лет на море, возвратился в Россию и тем же чином во флот российский принят. Знание его доставило бы ему вышния чины, но вскоре несчастным случаем разбило ему ногу прижатою к кораблю шлюбкою. Таковым повреждением принужден был оставить службу с награждением капитан лейтенантского чина. И в 1740 году умер, оставя меня в сущем младенчестве. Мать моя4, происходящая из роду князей Голицынах, и дочь бывшего, по древнему названию, дяткой у Петра Перваго, князя Бориса Алексеевича Голицына5, оставшись во вдовстве, и ведая, что указом Петра Перваго предписано не производить из дворян в офицеры, когда не будут прежде служить в гвардии, сверх же того, услыша якобы Государыня Императрица Елисавет Петровна6 имеет выдать указ о записании во флот детей всех служивших в оном, вследствии которого и я, по служению в оном отца моего, также должен был войтить в таковую же службу, разсудила для отвлечения меня от последняго рода службы определить в первой. И для того в 1742 представила меня в Москве, где тогда высочайший двор был, для записки гвардии в Семеновский полк. В сем полку были тогда подполковниками Степан Федорович Апраксин7 и Андрей Иванович Ушаков8, но как первой правил полком, то и принял меня того ж 1742 году августа 25 Дня солдатом и отпущен, как и протчие малолетныя, для окончания наук на попечение родителей своих.
Прямой долг родителей есть в том, чтоб научить детей всему нужному, но всякому россиянину известен непростительный порок в родительском чадолюбии относительно сего предмета. Мало таких в России отцов и матерей,


* При конце сего сочинения присовокуплено будет для любопытствующих подробное описание родословия князей Прозоровских.


-39-

которые бы прямую пользу детей своих разумели, или слепая любовь помрачает их разсудок, и они почти никогда их не отлучают от себя в отсудственныя публичныя училища. Домашних же хороших учителей и ныне очень мало. Да и неестественно, чтоб могло их столько быть годных, чтоб удовольствовать все те домы, в которых есть дети. В одной только Москве несколько же времени тому назад еще было их меньше, почему из многих, которых я имел, два только способными назваться могли. Однако, обучаем я был французскому и немецкому языку, географии, истории и инженерному искусству. По сей последней части и на практике под руководством учителей бывал, а, наконец, в совершенных уже летах чтением более уже приобрел знания, а наипаче в части истории и в теоретическом военном познании. К таковому прилежанию в сем упражнении подвигнут я был единственно врожденною во мне страстию к военной службе, зная совершенно, что науки — суть основанием всякого состояния, а наипаче военной службы.
В 1744[августа 1-го] дня произведен я капралом, а в 174[6, авг.1-го] фуриером9. Явясь же 1752 году генваря 1-го в Санкт Петербург, вступил в действительную службу и в том же году [февраля 1-го] дня — каптенармусом10. 1753 года, когда блаженной памяти Государыня Императрица Елисавет Петровна изволила прибыть в Москву, командирован и я был во отряженном от полку батальоне и [декаб. 18-го] числа произведен сержантом11. 1754 году приказано было подавать желании в выпуске в армию; в числе желающих подписался и я, и 25-го апреля того же года по Высочайше конфирмованному докладу выпущен был в армию порутчиком12 и, по желанию моему, написан во Второй Московской полк13, где родной по отцу мне брат14 служил тогда подполковником. *Сей выпуск производил тогда в полку во удивление многих, ибо прежде подполковник Степан Федорович Апраксин старался познатнее и богатее дворян, желающих в армию, иногда уговорами, иногда и отказом удерживать. А в сей раз, кроме самых старших, все лутчие сержанты, в числе коих Николай Иванович Салтыков15, князь Долгоруков16, умерший от раны под Хотином, и еще сей фамилии четыре или пять человек, также и других лутчих фамилий, многие даже из ундер офицеров, выпущены в армию. Не знаю, не было ль на сие каких-либо придворных причин, но помню, что однажды, как был я пред выпуском на ардинарцах у Степана Федоровича шуткою спросил он у меня, не дарил ли я его чем когда нибудь? И, как чего в самой вещи никогда я не делал, то, по отрицательном моем ответе, оборотясь к бывшему у него собранию сказал: "Говорят, будто я живу богатыми дворянами, но нынешней выпуск докажет существо сего заключения"*.
Между тем данное всем нам, выпущенным в армию, увольнение на год в домы для исправления екипажей, по желанию тогда матери моей, отсрочено мне еще от 25-го апреля 1755 году генваря по 1-е число 1756 году. Стараясь явиться до истечения онаго и приехал я благовременно в Санкт-Петербург, в окрестностях которого генерала Фермара17 дивизия и, находившийся -40- в оной, Второй Московской полк расположен был на зиму. В сей столице имел я неудовольствие получить оспу и, по причине оной болезни, не могши в даль предпринимать пути, остаток зимы провел там же, и, по некотором выздоровлении, дабы не считаться праздным, определен я был при дивизии в генеральной крикзрехте18 асесором19.
По наступлении же весны явился я действительно в свой полк, которой имел тогда квартиры на реке Волхове, а штап квартира в Старой Ладоге, и, как все полки в то время составлены были из трех батальонов, в каждом из коих было по одной гранодерской роте, то брат мой, произведенной в сем же году в оном полковником, поручил мне в командование вторую гранодерскую роту, за отсутствием капитана оной Еворлакова, которая расположена была близ болховских порогов, в селе Архангельском, в деревне Порогах и в протчих местах.
В том же 1756 году, помнится в мае месяце, последовал указ о сочинении из третьих гранодерских рот четырех гранодерских полков, по чему одна из рот и Второго Московского полку назначена была в новосоставляемый третий гранодерский полк20, к составлению котораго в Риге назначен был генерал-майор князь Василей Михайлович Долгоруков21. А как оной находился еще в Петербурге и, будучи обязанный родством жены брата моего, которой он был родной дядя, писал к нему, что намечают его туда полковником, в надежде чего и отряжена была туда с капитаном Еварлаковым и мною наша вторая рота, с прибавлением из полку лутчих людей. В следствие того, выступя в поход в мае месяце, в конце июня прибыли в Ригу в назначенное место к сочинению полку, где и князь Долгоруков из Петербурга туда же уже прибыл. Но между тем, как вместо брата моего, чрез покровительство обергофмаршала Сиверса22, определен был туда полковником родственник его, Сиверс23, то в Риге взят я был к князю Василью Михайловичу [Долгорукову] и, по старанию брата моего, для соединения с ним, переведен опять во Второй Московской полк, где я прежде находился. Осенью ж вместе с князь Васильем Михайловичем отправился я в Петербург, но, встретя в Нарве и весь свой полк, идущий вместе с Троицким в Лифляндию, возвратился со оным, которой так, как и собравшаяся тогда в Лифляндии целая армия, расположен был там в контонир или зимних квартирах, а сей полк имел свою штаб-квартиру в Карее мызе.
В начале 1757 года произведен я по старшинству24 в тот же полк капитаном. В сие самое время начиналась уже война с прусским королем25.
Сия война была для меня первым училищем, в котором я положил основание воинского искусства, и для того и начинаю оною журнал или историю служения моего Российской Империи, сожалея только, что по молодости тогдашних моих лет, не вел журнала26 маршам и многим публичным произшествиям, что действительно и в малых чинах делать можно было. По неимению же онаго, пишу сие напамять, что вспомнить только мог, не означая месяцов и чисел. -41-

Прежде, нежели начну описывать первую в оной кампанию, нужным почитаю кратким образом представить состояние собранной тогда и в Пруссию определенной Российской армии.
Воинское искусство оставалось до того времени в России на том основании, на котором его труды и победы над шведами27, бессмертной памяти Государя Петра Перваго, законоположили. После бывшей в царствование Анны Ивановны турецкой войны28, которой особливой род не имеет в себе ничего подражания достойнаго. Начавшаяся паки29 по вступлении на престол Елисавет Петровны шведская война30 была очень кратка, а затем всем долговременным упражнением в покое более, нежели пятнадцатилетний мир счасливаго сей Императрицы царствования содержал армию в недействии. Уже в оной из именитых генералов Петра Перваго никого не было. Многие из сих людей выбыли по разным случаям, а некоторые, из иностранцев, как то Кейте31 и Левандаль32, взяли абшид33, как сказывают, по притеснениям от придворных вельмож. По чему в сей армии сверх множества новых и войны не видавших солдат. Много таковых было не только между штаб и обер офицерами, но и между самим генералитетом. И в примечательном звании генерал-квартермистр Штофельн34 служил только в турецкой войне. Пехота была довольно хороша, но маневрировать совсем не учена. О коннице же сказать можно, что ее не было: Гусарских полков было, помнится, только три; драгунские, в рассуждении худого их содержания и неучения, почти не употреблялись; конные гранодеры35, бывшие в пехотной аммуниции36, с большими сумами и фитильными для гранат трубками, разнствующие от пехоты большими только палашами37, были мало способны; вновь названные кирасирские полки38 не имели еще и виду своего. По чему только два старые кирасирские могли называться изрядною, но несовершенною конницею. К сему присовокуплялося множество всякаго роду легких нерегулярных войск, яко то казаков, татар, диких калмыков и протчих, каковы только есть звании в России, а потому и набрано было их более надобности.
Командир армии определен был генерал-фельдмаршал Апраксин, который зимою прибыл в Ригу, а весною, помнится в мае месяце, армия выступила в поход в Пруссию. Реку Двину переходила под Ригою, продолжая марш свой через Курляндию39, город Митаву40, а оттуда через Саможисию41 и город Кейданы, потом далее в город Ковну, где останавливалась армия около месяца близ прусских границ. Сие остановление для чего так долго последовало, неизвестно, но тут зделали распоряжение из примеченных некоторых в марше неудобств, ибо, как до сего места не было никакого учреждения с обозами, то всякой столько повозок имел, сколько хотел. Происходившее от того обременение столь было велико, что армия почти двигаться не могла. Сверх того, оное пособствовало к умножению недостатка в фураже и провианте, а следственно, и к дороговизне онаго. Не меньше ж вздорожило хлеб и заготовление неслыханные в тех местах цены польских магазейнов42. Доказательством сему служит то, что по неимению -42- доставать в покупку провианта и фуража, принуждены мы были брать оной из магазейнов, за которой после вычитали от нас овса по шести, муки по девяти, а круп по шестнадцати рублев за четверть43. И тут зделано было расписание капитанам иметь по две повозки, а субалтерн-офицерам44 — по одной, а по пропорции сего распоряжение простиралось и до всех вышних чинов.
Оставивши таким образом лишния тяжести, армия из Ковны вступила, при местечке Каушаны, в прусския границы. -43-
Первое действие с неприятелем открылось посланною вперед, под командою майора Деларуа партиею, которая частию прусских войск, сколько по худому сего офицера предводительству, столько и по расставленному ему обману, была разбита. Один лютеранский пастор под видом угощения, удержав его и всю ему порученную команду, дал сам знать близлежащей прусской партии, которая напала на них в то самое время, когда сей несмысленный офицер имел всю команду на дворе пасторском, и так на них накрыла, что иные без обороны там же отдались, другие, едва успев сести на лошадь, спаслись бегством, по мере скорости своих лошадей. Одни только бывшие в том числе чугуевские казаки45, которые, видя начальника своего неистовое поведение, выехав в поле учредили отъезжий караул, ретировалися с отбоем46 и малую имели потерю. За которую оплошность сей майор был судим, выгнан из службы или написан в солдаты.
В армии нашей тогда было правилом построять на марше войско образом батальон каре47 по примеру, как оный наблюдаем был в турецкой войне во время предводительства фелдмаршала Миниха48. Но всяк может рассудить, что сей строй, кроме открытых степей, каковы в турецкой Империи, в лежащих от российских границ местах находятся, ни в какой населенной земле не способен. Почему, вошед в Пруссию, которая наполнена лесами, болотами и разными дифилеями49, а селения и поля окопаны рвами, нашли мы себя таковым распоряжением не в строю, а в сущей расстройке и опасность была всечасно от неприятельского нападения. А всего еще страннее было то, что когда представляли начальники наши неприятеля с правой стороны, то поставленные с оной полки по рядам, лицом к мнимой стороне неприятеля, для облегчения их имели дозволение "в ружье" лежать пока между тем прочие полки, войски, парк50 и великие обозы проходили. Когда же воображали нападения с левой стороны, то по тому же исполнялось. Часто, за теснотою места, лежащие солдаты подвержены были опасности раздавленными быть везущими тягости лошадьми. Сверх того, сей батальон каре по узким местам так протягивался, что полки заднего фасу тогда вступали в лагерь, когда передний фас51 из оного выступал. Так что первого вступление бывало после половины дня по состоянию, как рано выступят из старого лагеря, а вступление последнего фасу едва к свету другого дня успевало. Почему сей батальон каре был мнимой только, а не существительной. И вместо защиты, так разрываться принуждены были войски, что могло б случиться, чтоб передний фас был разбит, а задний разве б от бегущих о том сведал.
Продолжая таким образом поход свой во внутренность Пруссии чувствовали мы, и паче еще, недостаток фуража, который тем был несноснее, что происходил от поведения описанных мною легких войск и отряжаемых от армии и самовольных фуражиров52, которыя невзирая на строжайшее от фельдмаршала запрещение, с начала вступления в сию землю жгли и разоряли деревни. Устрашенные через то жители, оставляя свои жилища, уходили -44- в леса, защищались там засеками, от чего армия имела вокруг себя одну только пустыню, в которой ничего нужного сыскать нельзя было.
Сие самое было главною причиной, что для фуражирования принуждены были посылать команды в отдаленные места.
Между тем армия подвигаясь беспрепятственно, но тихими шагами к реке Вилау, впадающей в Преглу, приблизилась к лежащей между городами Алленбургом и Вилау деревне Егерсдорфу53. Тут получено известие, что неприятельская армия под предводительством графа Левалда54 находится в близости. По чему армия наша остановилась и продолжались военные советы. Накануне Егерсдорфской баталии отряжен был я от полку в команду генерал-майора Александр Никитича Вильбоо55 к прикрытию фуражиров верст за тридцать и более от Армии, где будучи слышали производимые в армии пушечные выстрелы и заполночь с 18-е на 19-е число пришли с фуражирами к лагерю и распустили команды по полкам. Я, прибывши со своею частью в полк, и распустя оную по ротам, пошел с рапортом о благополучном прибытии команды к майору, которого нашедши уже не в лагере, но перед фронтом, под ружьем, в каком положении все полки стояли, будучи сверх рогаток обставлены вагенбургом56, и, донеся по должности моей, расположился несколько отдохнуть. На рассвете же, по пробитии утренней зори57, получили мы повеление от дивизионного своего командира Василья Аврамовича Лопухина58 выступить с поспешностию вперед и, отойдя несколько от лагеря, увидели прусскую армию под предводительством фельдмаршала графа Левалда, выходящую из предлежащего лесу. Но, как ордер баталии59 назначен не был, то мы с дивизиею подались вправо. Подле лесу ж, оставляя деревню Егерсдорф пред фрунтом, в версте и более впереди шел Второй Гранодерской, Киевской60, Второй Московской, а затем Шлюшенбургской61 и Санктпетербургской62 полки по рядам. Таким образом, правый фланг дивизии нашей построен был противу неприятеля, а левый — в заворот, прямо входящим углом. Тут начали стрелять по нас из пушек, которые доставали во фронт, где и я в плутонге63 своем из ряду двух солдат потерял. Потом из полевой нашей Артиллерии под командою, помнится, капитана Вулфа64, подвезены были четыре пушки на правый фланг нашего полку. Сей офицер так искусно и удачно производил стрельбу, что подбил неприятельскую батарею и в колонны их доставал ядрами. После приказано было нам направо по рядам не только итить, но бежать, так что полковые пушки, будучи с нами же отряжены, отстали. А между тем прусские войски деплоировавши65 свой фрунт от деревни Егерсдорф, маршировали фрунтом весьма хорошо, хотя в генеральном правиле и дали они свой фланг тем полкам, которые еще на фланге нашего полка заворотились, ибо наш только полк и часть Шлюшенбургского успели задом стать к лесу, а в линию с правым дивизии нашей флангом. Тут неприятель производил по нас из мелкого ружья скорую пальбу, маршируя всем фрунтом вперед весьма стройно. Сей вид скоро покрылся густым дымом. Наш полк не успел порядочно, патрона -45- по три, выстрелить, как сборные конных гранодер роты, под командою тогда волонтера Билова (умершего после уже генерал-порутчиком в службе армии российской) бывши пехотой примкнуты к Второму Гранодерскому полку, дрогнули от неприятельского огня и смешали Второй Гранодерской полк, а сей — Киевской, Второй Московской и далее. Но за всем тем солдаты не бежали и, будучи уже в расстройке, не преставали стрелять. А особливо побуждены бывши к сему примерною храбростию дивизионного своего командира Лопухина, который взял свое место при Втором Гранодерском полку, удержал фланг онаго и тем все полки остановил. Сей отменного духа начальник, получая в сражении раны, присутствовал до тех пор, покуда ранен будучи сквозь желудок, отведен в сторону. От которой раны чрез несколько часов и жизнь прекратил с духом усердного патриота и храброго человека, ибо, лежа в своем экипаже спросил? "Побежден ли неприятель?", и, как сказали: "Побежден", то отвечал: "Теперь с покоем я умираю", что чрез полчаса и последовало. Действие сие и слово достойны древних времен героев. Таким образом мужество одного начальника может привлечь на свою сторону победу! В сие самое время ранен я был пулею в левую ногу и едва только выведен был за фрунт, то победа осталась на нашей стороне и неприятель побежал.
Сколь ни выгодна была сия победа, но Армия не пользовалась всеми способами, которые тогда счастье ей подавало, ибо, оставшись на месте сражения, неприятеля не преследовала и никаких отделениев для того сделано не было. Славное сие произшествие было августа 19-го66. На другой же день принесено было благодарственное молебствие с пальбою.
Сие торжество стоило нам немало, ибо, не исчисляя потери в других, помню, что полки нашей дивизии в сем сражении столько потеряли, что после оного Вторым Гранодерским полком командовал порутчик. А в нашем полку полковник, брат мой, тяжело ранен был в ногу близ вертлуга67, отчего принужден и службу оставить. Капитанов, сколько ни было, все были ранены, а всего в нашем полку было офицеров убитых и раненых 21, да нижних чинов 650 человек.
На сем месте Армия стояла в лагере более недели. Между тем, дивизия наша, называемая Вторая, поручена была в команду генерал-порутчика Ивана Алексеевича Салтыкова68. Раненых нижних чинов отправили в город Тильзит, а офицерам дано было на волю от фелдмаршала туда же ехать или остаться. Но, как надеялись скоро вступить в Кенигсберг, отстоявший от места сражения только миль семь, и там иметь более к излечению себя пособий, то всякий, чуствующий себя в состоянии до того времени ждать, остался.
После таких распоряжений Армия сделала движение чрез близлежащие в лесу дифилеи, которые она проходила вышеизъясненным, удивительным по своей странности, построением батальон-каре. Таковое название не излишно, ибо, как в лесу у прикрытия, несколько полков по дороге лежали, везущие ящик лошади задавили было полковника Гёрнера. Дивизия же наша, -46- бывшая в заднем фасе насилу на другой день пришла в лагерь, а передний фас накануне еще туда прибыл. Не доставало примечавшему все сие в виду нашем по другой стороне реки Вилау стоявшему неприятелю силы, чтоб напасть и разбить один из наших фасов, конечно бы в конце находящиеся не прежде как от бегущих о том осведомились.
В сем лагере собран был военный совет, в который сверх генералитета приглашены были и все полковники. Предметом рассуждения было то, как Армию довольствовать провиантом. Хотя многие из членов, как носился слух, настаивали, чтобы идти под Кенигсберх, в котором надеялись найти провианта довольно, хотя привоз оного из Риги водяным путем назначен был в находившуюся уже в наших руках крепость Мемель, а оттуда заливом в Пилау и под Кенигсберг привозим быть мог. Но все представления не помогли и положение сделано обратить войски назад. Может быть начальствующий в сем совете фелдмаршал и приданный ему без дивизии для одного совета генерал Юрья Григорьевич Ливен69 имели на то сокровенные причины, но на их положили тогда покрывало от недостатка в провианте заимствованное. К чему представляли еще много встретиться могущих невозможностей и самое приближение зимы. Таким образом, в самую дождливую осень, когда растворилась чрезвычайная грязь, войски наши взяли обратный путь tia Тильзит самым делом претерпевая нужду в фураже, которой в Кенигсберге преждевременно опасались. Неприятельский малочисленный корпус под командой генерал-порутчика, помнится, Голштеина Готорпта70 -47-  преследовал нас даже до Тильзита. Под сим городом перешед наша Армия весьма поспешно мост чрез реку Неман и перевезя чрез него всех, там прежде отосланных раненых, разломали оный и близ сей реки расположилась Армия лагерем на правом берегу. Но, как левый берег, на котором и город лежал, был нагорный, то сей малый корпус с высоты оного пушечными выстрелами принудил части Армии перенести свой лагерь.
Легкие наши войски от самого Егерсдорфа до Тильзита не преставали жечь и разорять деревень, по одному своему обыкновению оставляя следы страшного опустошения. И хотя выше помянутый преследовавший нас до сей реки неприятель так был слаб, что и малейшего существительного вреда не делал, а только нас тревожил и привел в робость, а далее итить он был видно и не намерен. Но наши начальники возмечтав, что он нас будет преследовать до самой границы, для отнятия всех к тому способов дали тут было войску повеление, чтоб все селения на пути и близ оного жечь, что исполнено было тем с большею точностию, что оное с желанием многих развратных мыслей было согласно.
Под Тильзитом так же увидели, что конница наша в такое худое пришла состояние, что лошади насилу ходили, а у некоторых уже их и не было. То для приведения оной в порядок отделили ее от Армии под команду бывшего тогда генерал-майором Петра Александровича Румянцева71, дабы она прямою и ближайшею дорогою шла в Польшу и там близ Курляндских границ расположилась. А армия взяла путь влево к Мемелю, но неизвестно для чего, не дорогой, а болотами почти непроходимыми. Воображать неприятно в какое состояние повергла тогда себя наша победоносная Армия! Обозы отставали, фуража не сыскивали. Обремененные лошади издыхали, здоровые солдаты от ненастья делались больными, для раненых не было никакого пристанища, множество их и вновь заболевших умирало, часть недозженного при Тильзите обоза сожжена.
Таким образом прибыли мы в Мемель и, постоя тут мало, распущены полки в Курляндию по квартирам, где полк наш получил оную близ местечка Газен-Пот и Гулдинге, а я с ротою имел оную в Штемпель мызе и в Карее мызе.
Главная же квартира Армии была в Либау, откуда фельдмаршал граф Апраксин с генералом Ливеном скоро отправилися в Россию. Таким образом окончилась первая компания!
По отбытии сих двух начальствующих особ, как по-видимому, высочайший двор не доволен был всем поведением их и Армии, то и поручена команда генералу Фермору, от которого, по вступлении в начальствование, приказано было отменить фуры в полках, а сделать все малые повозки или телеги. И дано было по рублю на каждого солдата, из которых денег велено иметь им шапки, рукавицы и овчинные душегрейки, а сверх того розданы в каждый полк для часовых овчинные шубы и такие же парики, но солдаты, видя сколь последние их безобразили, никогда не употребляли. -48-
1758 году генваря 11-го войски вступили разными колоннами в Пруссию. Первая из них, правую колонну Армии составлявшая дивизия под предводительством самого главнокомандовавшего тогда генерала Фермера, взяла свой путь на Мемель и чрез Гаф72, в Кенигсберг. А, по занятии оного, и не найдя во всей Пруссии неприятеля, генерал Фермор простер свой марш сквозь всю Пруссию до реки Вислы и в Марией Вердере73 занял главную квартиру. Вторая же дивизия, левую колонну сочинявшая, в которой тогда и Второй Московской полк находился, под предводительством генерал-порутчика князь Александр Михайловича Голицына74, продолжала марш свой чрез часть Самогиции сперва в Тильзит, а оттуда прямо в Торун.
При сем переходе недавно нами разоренных и опустошенных в Пруссии мест сами мы ощутили сколь вредно войску производить грабежи и в неприятельской земле. Идучи чрез оные, посреди зимы и в самые жесточайшие морозы, так мало находили пристанища войски, что нередко доставалось по одной квартире только на целую роту с офицерами и рядовыми. Сверх того, в каждом доме много было обывателей, которые собравшись из сожженных деревень должны были по нескольку фамилий жить в одном жилище. Почему, а особливо в рассуждении немалого числа больных жителей, надобно было или обходить некоторые квартиры, где находили больше десяти больных, или сводить их в один дом, чтобы другие очистить для постою. А для фуража брать из Жмуди и Курляндии обывательские подводы, везя оной с собой назади, каковых невыгод конечно бы войски не понесли, да и казна б не потеряла столько чрез подвоз фуража, ежели б описанного беспорядку в Армии не было.
Столь живо и во всей обширности изображенная картина бесчеловечия войск и неумения начальников ими повелевать возбудило генерала Фермера ввести многие полезные учреждении: ненадобные или больше к отягощению служащие разных родов легкие войски отпущены в домы, устрашенные напавшею оспою дикие калмыки, почитая ее смертельною, сами зимою ушли; оставшиеся легкие войски из гусар, донских и чугуевских казаков состоящие хотя не имели всего познания о маленькой войне75, свойственной роду их службы, но с лучшим против прежнего и успехом к деланию разъездов и содержанию отсудственных постов употреблялись; наглые грабежи и сожжение деревень несколько прекратились; словом, выключая малые солдатские шалости, по-французски marode76 называемые, дисциплина приняла некоторый вид. Один только оставался образ расположения Армии в маршах и лагерях и вперед идущую кампанию — батальон-каре.
Таким образом главная квартира дивизии нашей была в Таруне, а полки были расположены около оной. А, наконец, при вступлении в кампанию оной дивизии сборное место было под Тарунью, где имел я удовольствие, вместе с прочими на Егерсдорской баталии бывшими, получить повышение секунд-майорского77 чина, ибо, блаженной памяти Государыня Елисавет Петровна, указала всех бывших на баталиях непременно производить преимущественно -49- пред старшинством на ваканции78, ежели ж оные после такового произведения останутся, тогда для наполнения их производить уже по-старшинству. По сему указу мы не только производство, но и старшинство получили. В сем уже новом чине был я взят в дивизионное дежурство к князю Александр Михайловичу в дежур-майоры79. Тут же полки нашей дивизии соединясь выступили в Познань, где было сборное место всей армии. Оттуда взяли марш свой в лежащий в Брандебурии80 город Ландсберг.
По выступлении Армии из Ландсберга первое действие ея было то, что корпус под командою графа Петра Александровича Румянцева отделился для прикрытия Армии к местечку Швету от реки Одера, от которого вверх по сей реке драгуны и казаки под командой полковника Хомутова81 протягивали цепь до Гроскамина82. Вся же Армия, прибыв к Кистрину, заложила траншеи, но, не имея осадной артиллерии, никакого вреда крепости причинить не могла, кроме, что форштат83 сожжен и то, помнится, сам неприятель исполнил. Тут получено было известие о приближении прусского короля с армиею. С вечера 24 [августа] 1758 Армия, сняв блокаду и лагерь, от крепости сделала движение к деревне Цорендорф, где усилилась еще соединением с нею, называемого тогда, обсервационного корпуса84 под командою генерала Броуна85. И, как известно было, что неприятель имеет намерение нас атаковать, то предварительно тяжелый наш обоз с достаточным прикрытием отправлен был к Грос Камину с левого фланга Армии в шести или семи верстах находившемуся, где поставлен был на довольно крепком и весьма хорошем местоположении. Между тем неприятель стал в близком расстоянии.
Теперь сколько могу опишу качества выбранного на то местоположения. Сей ордер баталии расположен был обыкновенным образом батальон-каре, которого задний фас примыкал к болотистому лесу и все место было низкое и весьма для войск не авантажное86, в сем Армия находилась чрез целую ночь. Наконец настал сей достопамятный день! На рассвете, по пробитии утренней зори, увидели мы неприятельскую Армию, приближающуюся к нам со всем устроением. Мы ожидали ее на своем месте в готовности к бою. В десятом часу началась канонада и как неприятельской же Ордер баталии, сколько помнить могу, был облик: в левый его фланг, которым и атакован был угол правой двух фасов сочиняемой из полков нашей и Первой дивизией части генерал-порутчика Панина87. Тут раскрылись неприятельския батареи в самом сильнейшем действии, так что картечными выстрелами по целому плутонгу вырывало. Но Армия, выдерживая мужественно всю жестокость сего огня, сохранила еще свое расположение. Как вдруг в бригаде Панина, сочиняющей целый правый фас, ударен был, неведомо по чьему повелению, поход, что приняла и дивизия наша, и по сему пошла вперед и через то оторвалась от линий из обсервационного корпуса составленных. И хотя для остановления ее били отбой в барабаны, но то было тщетно, ибо пушечный звук и бои на других барабанах походу, отбою сего слышать не -50- допущали. Тогда князь Александр Михайлович послал меня сказать генералу Броуну, чтобы как можно скорее старался примыкать к ней и свой корпус. Я, скакав по фронту, наехал первого из раненых генералов уже едущего прочь князя Василья Михайловича Долгорукова. От которого сведавши о Броуне, в крайней скорости донес ему сказание своего генерала. И по получении от него ответа, что по его уже приказанию корпус идет вперед, возвращался встретил я еще другого раненого генерала-порутчика Панина. Еще я не достиг до моего генерала, как вся Армия, дрогнув с места и смешавшись, все побежали назад в разных толпах. Пробираясь я между сими толпами, наехал на своего генерала, при котором остался тогда из здоровых один только офицер. И тогда вся надежда потеряна устроить войски. Итак, когда мой генерал проезжал между сих толпов, то кучи солдат разных полков, в числе коих казанския только гранодеры, по старым шапкам, данным им от Санкт-Петербургского полку, приметны мне были, усильно нас просили о построении себя. Я должностью поставил исполнить столь похвальное их желание и, принявшись за сие, часть их уже было и построил, как вдруг получил жестокую рану пулею в правое плечо. От которого удара сделался почти обморок и я уже валился с лошади, но бывший при мне из дежурства ординарец сержант Вельяминов-Зернов подал мне помощь, но я так изнемог, что принужден был оставить место баталии и ехать сыскать себе возможной покой, а при том и лекарю дать себя перевязать. Посему поехал в близстоявшей лес, куда и легкия обозы въехали, дабы сыскать лекаря, но лишь по тропинке в оный въехал, встретился с раненым же артиллерии генерал-порутчиком Гольмером88, которой советовал мне ехать с собою далее, сказывая, что не в далеком расстоянии раненый генерал Броун и при нем есть лекари. По приезде к которому кирасирский лекарь Еинброд вырезал оставшуюся у меня за кожею пулю, пустил из другой руки кровь и перевязал мою рану. Здесь прибыл к нам еще нынешний гетман граф Броницкий89, который был тогда волонтером в Армии и, находясь при Саксонском принце Карле90, отстал от оного. В сем месте, наконец, положа генерала Броуна на телегу, повезли из лесу для сыскания пристанища в какой-нибудь деревне, куда и я с прочими ранеными тут собравшимися, с нуждою на лошади потащился. А особливо, будучи почти наг, поелику рубашка от перевязки и кровокидания была изорвана, а кафтан, не только за кровью, но и за раною, употреблен быть не мог, для чего и прикрыт я был только плащом, чувствуя столь сильную слабость, что едва мог сидеть на лошади. Смущение наше увеличилось, когда по выезде из сего лесу, еще в другой раз в живейшем виде представилось глазам нашим неустройство и, можно сказать, несчастное состояние Армии. Знатная часть солдат сделавшись у бывших при легких обозах маркитентеров91 пьяными, смешавшись все вместе толпами без начальников, и совершенно во всем их поведении похожи были на безумных. Когда я, собрав последние силы, продолжал ехать на лошади, то вдруг попался мне неподалеку оттуда удовольственный случай. Квартирмейстер92 -51- Вологоцкого полку93 Егерсдорф, не имея слуги, которые в равном беспорядке находились, вез сам в коляске тяжело израненного родного своего брата, того же полку полковника. Умножающаяся во мне немощь заставила меня просить позволения сесть к нему на козлы, но не долго я пользовался его снисхождением и малым сим успокоением. Мы лишь въехали в деревню, то множество нашли тут наших обозов и генералитет в крестьянском доме, думать надобно, для совету собравшийся. Сошедши с козел и увидя в окне князя Александра Михайловича, хотел было я наведаться об обстоятельствах, но вдруг все генералы поехали прочь, а князь Александр Михайлович спросил только меня, в состоянии ль я ехать? Я сказал: "Куда? Если далеко, то я ехать не могу". После вдруг закричали: "Неприятельская конница идет!" От чего все обозы сделали великую тесноту и, как надобно было перебираться через мост на предлежащей реке, то севши я опять на свою лошадь и объехав с трудом уже от теснящегося тут обоза ниже моста весьма болотистою речкою, присоединился опять к генералу Броуну, где и собственный его обоз нашел он при лесе. Здесь приехал к нам раненой генерал-майор Языков94. Смятение было безмерное! Все наше собрание не знало куды ехало и все вообще полагали — не избежать плену. В сих мыслях генерал Броун приказал из канцелярии своей некоторыя письмы передрать95. Наконец, перед сумерками сего несчастного дня, приехал к нам кирасир, кажется ескадрону господина Мансурова96, бывшего тогда ротмистром97, и объявил, что место сражения наше и неприятель удалился. Весть сия привела в несказанную нас радость. Почему генерал Броун и все мы поворотились к месту сражения, но генерал-майор Языков, будучи легче прочих ранен, поехал впереди и, как сказывают, один он собирал войски и велел каждому свой полк сочинять.
Я ж весьма изнемог и, между обозов наехав коляску Ивана Алексеевича Салтыкова, лег в ней. И затем всю ночь зачем и куда мы ездили не знаю для того, что от стужи принужден был закрыться кожею. А при рассвете увидел я Армию нашу построенную. Но, как к неудовольствию, везущие меня люди были пьяны и со всех безумство еще не сошло, от чего часто кричали? "Неприятель! Конница!", то, не слушаясь моих приказаниев, и возили меня не туды, куда надобно. Для чего, сев я опять на лошадь и распрося о генерале Броуне, нашел его, с числом раненых чиновников, в деревне с небольшим конвоем и трубачом, который для того приготовлен был, чтобы в нужде, когда покажется неприятельская команда, то предупредя прибытие ее трубачом, отдаться военнопленными. Приведенный в устроение остаток нашей Армии едва только успел осмотреться, как около полудня увидели неприятеля вторично приближающегося, и опять пушечная пальба открылась.
Надобным почитаю уведомить о причине вторичного сего подступления. Сколь не велико было наше поражение, однако и неприятельской стороне не только великой был урон, но и совершенное разбитие. Доказательством -52- тому то, что многие прусские дезертиры, приходившие в самой день сражения к генералу Броуну во время его в лесу пребывания, уверяли, что полки, в которых они сами находились, так разбиты, что он чает, что один живой остался. Из чего всякой уже заключить может в каковой расстройке была их Армия, что в одном полку один о другом не знал. А в подтверждение сему удостоверены мы были после от самих прусских офицеров, когда в 1762 году были союзными с ними войсками, о чем ниже будет говорено, с тем еще прибавлением, что их Армия на сем сражении толь потерпела потерю лучших войск, что они бывшую тогда войну почитают первым разорением хорошей их Армии. Такое их обстоятельств положение очень удалено было от того, чтоб начинать новое сражение. Но командующий наш генерал Фермор, уехавши с места сражения, как я выше уже сказал, с прочими генералами в Швет к корпусу графа Румянцева, сведав там о удержании места, возвратился к Армии и к с[о]вету и со оной соединился так как потом и все генералы съехались. Тут он сам или по общему совету, подлинно противу здравого рассудка, без всякой нужды, послал письмо к королю98 просить на три дни перемирия для собрания раненых и погребения убитых, так и салвогвардии99 генералу Броуну, яко весьма израненному, о свободном до спокойного места, с другими ранеными, проезде. На что получил унижающий ответ. Граф Дон100 по приказу короля писал к нему, что в поле перемирия не бывает, что же касается до мертвых и раненых, то первых похоронить, а о последних иметь попечение Его Величество прикажет. Равным образом генералу Броуну, с прочими, прислал паспорт о безопасном от войск его проезде, куда заблагорассудит. Сим уничижением король не довольствовался, но, заключив из сего о крайней слабости наших сил, восхотел опробовать, не удастся ли иногда что-либо вредное Армии нашей причинить, а, по меньшей мере, показать свету, что он выиграл баталию и место одержал101. В следствии того переменив свое намерение, которое он имел, собрав рассеянную свою Армию и перейдя под Кистрином Одер итти далее, напротив того, собрал свои остатки и, сколь ни слаб был, приближась к нашей Армии, начал делать перепалку и, нашед уже оную в строю по изнеможенным своим силам, атаковать ея не мог.
Остаток сего дня препроводил я лежа в вышеупоминаемой деревне с генералом Броуном и с немалым числом раненых, с которым в тот же день ввечеру, по получении им от короля позволения ехать невозбранно куды захочет, отправился в Ландсберг так, как он мне, в числе некоторых только раненых, ехать с собой приказал.
Покрытым ранами весьма ощутительно нам было сколь нужно иметь лекарей при Армии в довольном числе, как одними полковыми исправиться не возможно, ибо, когда от полку оный возметца, то полк без оного тоже обойтитца не может102. Вот сему доказательной пример. По потери екипажа секунд-майором Степаном Матвеевичем Ржевским103 приехали мы с ним вместе и расположились на одной квартире. Уже от первой перевязки раны -53- наши пришли в суппурацию104 или загноение, но не только другим чинам ниже, и нам, яко штаб-офицерам, перевязать в другой раз их некому было, потому что бывший при генерале Броуне лекарь, за тяжелыми сего генерала ранами, отлучиться не мог. Мы же, между тем, ища городского лекаря, едва на третей день могли нанять его в Ландсберге для перевязки.
Армия тогда отошла к Грос Камину и, наконец, к Ландсбергу и, как на сем сражении убитых и раненых было более 16000, то с сего места всех раненых, коих считали до 10000, отправили в Пруссию в Прейш Голланд и другие близлежащие места, в котором числе и я из Ландсберга отъехал. При сем везении раненых упомянутый мной недостаток в лекарях еще более был ощущаем. Я видел, что у одного лекаря было по сту раненых офицеров, да нижних чинов сот по шести и по семи на руках. По чему неестественно было никому из них со всею прилежностью успевать в пользовании больных. От чего доходило до того, что у многих рядовых от неперевязки были черви в ранах. По местечкам же некоторые солдаты, имеющие деньги, принуждены были платить за перевязку городским фершалам.
В числе определенных раненых и я лечился в Прейш Голанди и, по выздоровлении в наружности раны, то есть, что простреленное место зажило, но, как между тем Армия еще к Висле не возвратилась, но ожидалась уже, то рассудил я поехать в Кенигсберг, а, особливо, чтоб советовать там с медиками о своей руке, как не мог я ея разгибать совсем. И по совету тамошних медиков клал ее в убитого и еще теплого быка и в зарезанных собак, а потом делал ею всегдашние движения, чрез то привел ее в прежнее состояние.
Между тем Армия, которая была на время в Померании105, прибыла на Вислу для занятия зимних квартир. Левой ея фланг лег в Торуне, а правой простирался по реке Висле до Диршавы и, как Второй Московской полк был в дивизии у генерал-порутчика Фролова-Багреева106, которого дивизионная квартера была в Елбинге, то я туда по выздоровлении и явился. По отъезде главнокомандующего армиею генерала Фермора в Петербург, Армия поручена была от Высочайшего Двора на временное командование генерал-порутчикам Фролову-Багрееву и князю Голицыну107 и главная на то время квартира была в Таруне.
Таким образом кончилась вторая компания. Она столько тронула российский Высочайший двор, что в рассуждении многого числа убитых чиновников108, за нужное почтено было, хотя в самом деле и тщетно, прислать в Армию не только отпущенных до отставки в разные и давние времена штаб и обер офицеров, но и в действительной отставке находящихся и большею частью стариков, не могущих уже более и службу продолжать. Из числа оных был и дивизии нашей командир Фролов-Багреев, престарелый и слабостью здоровья объятый муж так, что и верхом уже ездить был не в состоянии.
Но сия баталия принесла существительное добро войску, ибо в российских солдатах господствовало мнение, что выигрыш в сражении зависит от одной их отважности, почему для умножения оной охотно пили вино. Строевой -54- порядок был по их рассуждению к одному украшению служащий обряд на который они столько же мало, сколько и на соблюдающих оный офицеров, полагались. Но беспорядок сего сражения истребил пагубное сие мнение. Ясно они на оном увидели, что пьянство не производит храбрости, но совершенную гибель, для чего после, на Пальцигском сражении, сами они просили об отделении от Армии легких обозов и маркитантеров с вином, и с сего времени, как всяк служивший с ними засвидетельствовать может, сами искали своих начальников и столь безмолвное всегда имели к ним послушание, каковое желать можно, чтобы оставалось навсегда.
В отсутствии графа Фермора, уже перед весной, так как в марте месяце дошли известия, якобы неприятель прибудет к Диршаве, для чего командирован я туда с гранодерским батальонном в команду генерал-майора князь Михаилы Никитича Волконского109 в подкрепление его войск, как оный там имел команду. Которое место некоторыми полевыми укреплениями укрепили, но, пробыв там с месяц, отпущен я был обратно к дивизии, где за бытие на Цорндорфском сражении произведен пример-майором110 и определен в Воронежской полк111, куда и отправился. Полк сей был в Первой дивизии в -55- части графа Петра Ивановича Панина, с которым весной пришли мы на старое рандеу Армии в Познане, куда для принятия главной команды прибыл и генерал граф Петр Семенович Салтыков112.
Выступление в третью кампанию пребудет достопамятно в российской Армии истреблением столь странного построения в походном строю. Батальон-каре отставлен и Армия с сего времени пошла колоннами. Тут встретил нас знатный неприятельской корпус под командою графа Доуна. Мы сделали смелое к нему движение и, поровнясь с левым его флангом так, что почти оный проминовали, и стали лагерем только из пушечного выстрела вон. Сие принудило его поворотить к нам фронт.
Уже тогда легкими войсками начальствовал граф Тотлебен113, который дал им познание о маленькой войне. Сам же он, имея свои деревни в Слезии114, знал совершенно локальное положение тамошних мест, почему и сии войски отправляли свое дело с успехом.
Как же сзади прусского лагеря был окруженный болотами лес, тут же через одну болотистую речку переправы были необходимы и, утвердительно сказать, очень трудные находились дефилеи, то неприятель к проходу к своим границам других способов не имел, кроме одной дороги, по которой он должен был всем войском, не шире четырех рядов, проходить, ибо с левой стороны нашими войсками было занято, а легкие войски простирали разъезды свои до сего лесу. По поводу сих обстоятельств командующий нашей Армии, имея мысль отрезать неприятеля от его границ, командировал в ночь к находившемуся впереди с легкими войсками графу Тотлебену три батальона пехоты, в числе которых был и я с воронежским батальоном, для занятия батареи.
Явясь мы к Тотлебену пред светом получили приказ выступить далее и, взобравшись на высоту, на которую простирался означенный лес, не доходя до оного версты с две, в разных местах остановиться. Сам же граф Тотлебен с частью легких войск поехал к вышеозначенной дефилеи, но тут он, против чаяния, нагнал только арриергард отступающего уже неприятеля, с которым легкие его войски и вступили было в перепалку но как то была пехота, то оная, отстреливаясь пушками, марш свой продолжала. По получении сего от Тотлебена известия нам приказано однако остаться в своей позиции на тех высотах, пока низом Армия пройдет, а потом возвратились к полкам.
Армия, обойдя оный лес, чрез который проходил неприятель, стала лагерем на таком месте, что в виду ея он выходил из сего леса и между оным и нашим лагерем был только болотистый вражек, о котором генерал-квартермистр Штофельн донес графу Салтыкову, что он непроходимый. Но сей главнокомандующий поехал сам в правый фланг Армии и, осмотрев сие место, нашел тому противное. Так что посланные от него свободно через него переехали. Но между тем неприятель, из дефилеи выбравшись, построился порядочно, а к вечеру ушел в свои границы. Сим проступком господина Штофельна неприятель был из рук упущен, за что сей генерал-квартирмистр -56- жестоко был бранен. Для сего то потребно, чтоб сам командующий был впереди, что прусский король всегда исполняет.
Переночевав на сем месте сделали движение к деревне Палцыгу и проходили самое то болото, которое господину Штофельну казалось непроходимым, дабы сим движением приближиться к реке Одеру и тем самым отрезать неприятеля от Кросена и Франкфурта, то есть от Бранденбургии, как известно было, что он туда сам сделал движение. По сделании перваго маршу, где только до вечера пробыли, а в ночь выступили, дабы предупредить неприятеля к вознамеренной позиции. Что самым делом и исполнилось, ибо вдруг к неприятелю приближились, имея его влеве, чем принудили его снять свой лагерь, еще более влево податься. А мы, простирая свой марш далее, достигли в 8 часу пополуночи до красенской дороги, лежащей по над Одером, так, что между оною и рекою находятся великие болота.
Сею удачною позициею действительно отрезали его от Бранденбургии. Ибо для вступления в оную должен он или, захватя Польши, сделать великий круг и через то еще более отдалиться от главной с королем и принцем Генриком115 находившейся в Лаузнице Армии, или, обходя к стороне Глогау, сделать равномерно великую окружность или, наконец, очистить себе путь по занятой нами дороге к Кросену. Неприятель решился предпринять сие последнее. Почему, как только мы вступили в наш лагерь, занятый на кросенской дороге по выбору самого главнокомандующего, а не господина Штофельна, который было оный не занял, то неприятель стремительно атаковал правый фланг нашей Армии, занимавшей оную дорогу к бывшей перед ним роще. Но, получа храбрый и приведший его в замешательство отпор, ретировался назад, а потом, построясь, возобновил свою атаку, которую, будучи паки отбит, повторял до трех раз.
На сей баталии116 воины наши доказали прямую храбрость и твердость свою, повинуясь, как дисциплинированному войску должно, своим начальникам. Доказывает сие то, что они в самом жесточайшем огне порядку своего не теряли. Сибирской117 полк был третий или четвертый и фронт его был открыт. Он, потеряв убитыми и ранеными две трети людей, так разредился, что оттого сделался великий интервал. Чем воспользуясь, прусская конница въехала между линий и тот час поворотила на свое лево, а на наше право, имея в предмете пройтить по дороге к Кросену. Но во фланге второй линии была на возвышении батарея, которая вдоль по кросенской дороге била. Как на оную сия конница и наскакала, то командующий флангом генерал-майор князь Михайло Никитич Волконский дал приказ, заредя картечами пушки, выдержать, дабы в меру по них стрелять. Который с таким успехом исполнен, что в один миг знатная часть их побита, а достальные были опрокинуты и поскакали между двух линий. Но драгунами нашими и конными гранодерами будучи со всех сторон окружены, часть их побита, а достальние, пометав палаши, отдались в полон. Не взирая на сие, еще от неприятеля была атака во время которой Резанской118 полк сменил Сибирской, будучи оба в -57- таком строевом порядке, как бы они были на учении. Правый же фланг по многоповторяемым атакам расстрелял все свои ящики119 так что оные приданы были из второй линии, которых также довольно было расстреляно. Самые же ружья так были разгорячены, что солдаты пережгли руки и многие из них завертывали платками то место ружья, где в левой руке держат.
Таким образом неприятель был совсем разбит, так что полк или батальон оного, брося на кроссенской дороге ружье, пришел к нам в Армию, а прочие в крайнем беспорядке ретировались или лучше сказать побежали. Но и тут был порок, что кроме легких войск, не могших причинить большого вреда неприятелю, не послали никого более его преследовать, но поступили по пословице, которая гласит, что неприятелю надобно золотой мост сделать. Мне кажется лучшим графа де Сакс120 рассуждение, что не давая неприятелю опомниться должно его, хотя малым числом, преследовать, дабы его если не совсем истребить, но по крайней мере, в такой слабости оставить, чтоб не мог препятствовать воспользоваться по обстоятельствам, кому какие полезны, приобретениями и победами. Сие заключение есть очень справедливо и неоспоримо.
Сей то случай, как я выше молвил при описании Цорндорфской баталии, доказал сколь много солдаты переменили тогда свои мысли и заключения в рассуждении строевого порядка и своих нравов, так что они совсем были уже другие люди. Таковая ощутительная перемена была следствием оной баталии. Наипаче же способствовал к тому имянной указ покойной Императрицы Елисавет Петровны, которым приказала объявить солдатам свое неудовольствие за все их непослушание и пьянство во время Цорндорфской баталии. Они сие приняв с великой чувствительностью признавались в своем преступлении, и тут, как я уже выше сказал, просили о удалении легких повозок, а особливо маркитентеров с вином. Но всех уже удивили после сражения, где неприятель оставил своих убитых и так же раненых. Прежде они имели обычай часто прикалывать раненых, а всех без изъятия грабить. Тут, напротив того, оказывали совершенное человеколюбие, так что даже денег у убитых прусских солдат и офицеров не брали, а раненым носили пить своими манерками, клали их от жару солнечного с бережением под тень, к лесу. Когда ж приказано было всех неприятельских убитых похоронить, а раненых собрать для перевязки, то посыланные как шли с доброй воли, так и носили их со всей возможной бережливостию, дабы не умножать движением от переноски их страдание. И когда многие из нас похваляли их такое хорошее поведение и человеколюбие, то они отвечали, что всякой солдат сему жребию подвержен, так как каждый из них долгом своему государю обязан исполнить свою должность, пока сражается неприятель, — по неприятельски с ним и поступать должно, а когда кто в руках, тому тем более подать надобно помощь, что сие самое с нами случиться может.
Сия победа сделала, что мы не имели неприятеля в Бранденбургии, кроме некоторых слабых гарнизонов. В Шлезии так же их не находилось, а король с главную Армиею был в Лаузнице. -58-
Потом скоро командированы от Армии два корпуса: один в Кросен под начальством генерал-майора князя Волконского, а другой, под начальством генерал-порутчика Вильбоа, в Франкфурт на Одере, и с ним Воронежской полк, в котором я был, а напоследок, и сама Армия пошла в Кросен. По прибытии к Франкфурту нашли мы в оном неприятельский гарнизон и, по учинении некоторого числа пушечных выстрелов с обоих сторон, заставили оный ретироваться. И, заняв город, на правом берегу реки расположен был лагерь. Тут ожидаем был к соединению с нами генерал Лаудон121 с корпусом цесарских войск. Но между тем получено известие, что прусский корпус под командою принца Генриха находится между им и нами. Для извещения о чем Лаудона командирован я был с двадцатью гусарами с тем, чтобы ночью старался объехать войска Принца Генриха и для того брал бы свою дорогу к стороне Берлина, откуда меньше неприятель имеет примечание. И, как только изготовлен был я к сему и команда собралась, то от генерала Лаудона получено известие, что он беспрепятственно прибыть может. Почему вместо того, чтобы ехать к Лаудону, отправлен я, с прибавкою команды, всего пятидесятые гусарами и двадцатью казаками, по нескольких днях для разведывания о неприятеле по берлинской дороге. Которую прошедши, за Фирштейвалд наехал в лесу посты прусских камер-гусар, но числа их за лесом видеть было не можно, для чего поворотясь в Фирштейвалд покормить лошадей, послал для разведывания во околичности по два человека. Казаки ж, отставая без позволения, по частям почти все разъехались. Самих сих казаков имея после у себя в команде во время Турецкой войны неистовства такового никогда я в них не приметил, кроме кампании 1769 года, где они ухаживали по ночам с постов. Но то сначала происходило от коренного их страху от турецких войск, что якобы они прежде часовых живых крадывали, чему вероятия дать неможно, разве они спали или неосторожны были.
Не более дву часов, покормив лошадей, извещен я был чрез одного моего разъездного капрала, что он, наехав в лесу на мужика, узнал от него, что милях в трех есть большие гусарские партии прусских войск. Я тот час приказал собраться команде но при сем случае видел я сколько старые гусары дурно были дисциплинированы. Под начальством моим командовал оными порутчик, которому и велел я понудить их скорее собраться, взнуздать и сесть на коней, но, как за всеми подтверждениями, разошлись из них некоторые по квартирам, то один гусар шел весьма не проворно, имея муштук122 в руках, на которого закричал порутчик, а он, ударил его муштуком. Порутчик, принявши сие равнодушно, собрал команду. Поелику уже в то время по ровному месту и сам я видел в миле строящихся на дороге пред деревней, между меня и корпуса господина Вильбоа прусских гусар, то и оставался мне один способ взять влево, разумеется, ехав назад к кистринской дороге, на которую надобно выходить чрез лес. А время было уже при захождении солнца, для чего взял я тут проводника, который однако ж, отзываясь на требование мое незнанием, отказался -59- вести и я принужден был, вынув пистолет, погрозить ему. После чего уже он повел и мне надобно было до лесу ехать хорошей рысью. Сие доказывает сколь затруднительно вести войну в неприятельской земле по причине, что в ней проводника сыскать очень неудобно. И, как наши войска в Шлезии не преставали делать грабительств, то хотя оныя не столь варварские были, каковые в 1757году происходили. Однако, тамошние обыватели сверх привязанности к своему Государю и Отечеству, за то нас паче прочих неприятелей ненавидели. Так что уходили в леса или удалялись в города, оставляя в каждой деревне двух конных, которые, как только завидят наше войско, то вперед от деревни до деревни о нас знать дают. Чрез что в близости стоящие прусские войска всегда уведомлены были о наших движениях, тем более, что нам деревень нельзя было обходить. Поелику все поля окопаны столь частыми и глубокими рвами, что когда хотел сделать опыт, чтоб объехать деревню, то никак не мог сего произвести в действо. По чему всякий судить может, сколь с трудностию совокуплено было делать партии.
В лес уж обмеркши поехал шагом, в темноте уже выехав на кистринскую дорогу всю ночь был в марше, а со оной поворотил вправо, прямо к реке Одеру, в такой дистанции, чтоб мне приехать на оную между Кистрина и Франкфорта, но ближе к последнему, что и удалось мне хорошо исполнить. И тут в одной деревне найдя большой казачий пост на берегу реки, что было уже при всходе солнечном, приказал покормить лошадей притупевших от большого маршу.
Место сие было расстоянием от Франкфорта в трех милях. Выкормя ж, после половины дня пришел я с командою в Франкфорт, где была уже вся Армия наша и корпус генерала Лаудона. Также и прусская Армия расположилась в виду Франкфорта, почему до тех пор, покуда явился я, считали меня пропавшим.
На сем месте простояла несколько времени Армия и около себя сделала ретраншамент123.
Прусский король сделал движение в свой левый фланг, то есть к переходу реки Одера между Кистрина и Франкфорта. И в самый тот день командирован я был от авангарду для фуражированья к стороне Кистрина около трех миль, ибо ближе ни в которой стороне фуража получить было негде. Которой отряд благополучно оконча поздно уже возвратился я назад. По утру на другой день перешедший уже Одер прусский король атаковал нас во фланг, в самом ретраншаменте, имевшем положение свое над оврагом, столь невыгодно, что под него подойти без вреда можно было, где обсервационного корпуса гранодерский полк расположен был.
Начало сего нападения столь проворно было, что сей полк неприятелем выгнат был из своего места не выстреля ни патрона. Но и с нашей стороны противу стали другие полки того корпуса, выходя с бокового ретраншамента и смыкаясь справа налево, составляя линию. Даже что и нашему -60- правому флангу досталось некоторым полкам быть в деле. Причем прострелена у меня на седле задняя лука. Видя таковую твердость и храбрость российских войск, неприятель равным образом переменял и подкреплял в самом бою свои войски. Наконец от сильного противоборствия и неутомимой храбрости войск наших неприятель, истоща все силы, в совершенном беспорядке обратился в бег. Но и тут подлинно золотой мост построили, не сделав для преследования его никакого от войск отделения, чего Лаудон, как сказывают, требовал с тем, чтоб прибавили к нему наших войск. Однако, не взирая на то, легкия войски посланы были, которые никакого знатного поиску не сделали.
Но победа была всесовершенная! Мы ея заключили принесением богу благодарения обыкновенным на сей случай молебствием.
Граф Салтыков за сию баталию пожалован фельдмаршалом. Многие генералы также награждены. А Армии манифестом пожаловано за полгода жалованья с таким сверх того предписанием, чтоб бывших на сем сражении солдат, по прибытии их в Россию, не употреблять в работы. Но за неимением тогда в государственной казне денег сей обещанной прибавки никто не получил. Последним же предписанием коллегия и правительство весьма затруднились, доколе таковые солдаты выбыли из службы. Казалось бы, что если сии обещания неосмотрительны, так их и делать не должно было* (Это предложение автором зачеркнуто (Прим. публ.).
Прусской король с разбитою своею Армиею не останавливаясь нигде пошел к берлинской стороне, а оттуда в Нидерлаузниц. Армия ж наша, простоя тут несколько времени и перейдя реку Одер под Франкфортом, пришла в местечко [Либероз], где и прусской король с Армиею стоял в самом крепком месте окруженном лесными дефилеями и болотами. Фельдмаршал Доун124, стоявший с другой оного стороны, несколько подале нас, сделал было требование свое графу Петру Семеновичу Салтыкову, чтобы он его атаковал. Но фельдмаршал сказал, что он, два раза побивши неприятеля имеет и у себя раненых и убитых для чего и предлежит ему паки очередь атаковать. Он же дает с своей стороны честное слово в том, кто б из них победителем ни остался, но в обеих сих случаях обещается он еще в тот же или на другой день его атаковать. Между тем принц Генрих прошел с находившимся под его командою корпусом в Саксонию. И граф Доун, пропустя его, за нужное нашел туда за ним следовать. Тогда от Армии нашей отправлен был с переговорами к Доуну граф Петр Александрович Румянцев о содержании которых я, будучи полковым штаб-офицером, не знавши тогда, и сказать не могу. Армия наша сделала движение к Гернштату, а оттуда к Королату, где, перейдя реку Одер и вошед в Польшу, взяли кантонир квартиры125 в местечке <...>Пропуск в тексте (Прим. публ.). Тут же вместе с нами имел их несколько времени корпус генерала Лаудона и оттуда, наконец, пошел к соединению с своею армиею. Но марш был ему небезтруден, ибо должно -61- было проходить Польшею близ границы Шлезской до тех мест пока пройдя все прусские владения вошел в австрийския земли.
Зимния наши квартиры по прежнему взяты были на Висле и главная квартира тогда взята в Мариенбурге. По пришествии полка [около Риденсбурга] я, будучи нездоров, с позволения дивизионного командира графа Петра Александровича Румянцева, остался для излечения в сем городе. И зимою произведен был по старшинству подполковником, ибо производство отличившихся на сражениях отставлено было, поелику из сего сделано злоупотребление, наипаче тем, что за тяжелыми ранами отпущаемы были в отставку с награждением через чин. А некоторые и легко будучи ранены тем же воспользовались, что дошло до сведения Ея Императорского Величества. И самой сей случай нанес нещастие Алексею Алексеевичу Ступишину126, который, имея легкую рану, из полковников прямо пожалован в генерал-майоры, что поставляя в пример Ея Императорское Величество с гневом, в бытность тогда в Петербурге графа Петра Семеновича Салтыкова и других генералов, приказала послать его в Моздок в гарнизон, а из Армии выключить и оттуда не выезжать.
Фельдмаршалу, без всякой моей просьбы, угодно было сим новым чином поместить меня в Первый Гранодерский полк на место господина Байкова, представленного к произведению в полковники. Но, как из гвардии выпущены были тогда полковниками князь Репнин127, Измайлов128 и Апраксин129, то господин Байков с прочими без производства, а я сверх комплекту остался. Однако, сие не мешало мне получать жалованье, которое и все сверх комплектные тогда получали.
Между тем и граф Петр Александрович к командованию Первой дивизиею нашею, в которой и полк Первой Гранодерской был, по расписанию переведен в город Тарун, то угодно было ему определить меня туда комендантом. Где, кроме бывшего при дивизионной квартире обыкновенного многих чиновных людей собрания, присланныя для держания военнаго суда над гусарским генералом Стояновым130, генералы и штаб-офицеры находились.
В сем городе видел я тогда страшной пожар: артиллерия будучи всегда под особливым своим управлением, парк ея поставлен был за каменной города стеной на старинном и оплывшем уже вале пред которым был еще ров, и расположение артиллерии учреждено было на конце онаго к реке Висле. Нещастие сие случилось в понедельник на святой неделе. Ибо, хотя от графа Петра Александровича и было подтверждаемо, чтоб на то время работы оставить, дабы в рассуждении праздника, когда бывают люди иногда пьяны, не могло от неосторожности последовать чего-либо неприятного. Но оной артиллерии начальники командировали штык-юнкера131 с девятнадцатью рядовыми перекладывать в ящиках сваленные заряды, в числе которых были и от неприятеля взятые ящики. И как между сими зарядами от ветхости картузов132 ядры вывалились из картузов, то при разобрании оных, одно ядро, упав как-то опять в ящик и ударясь об другое ядро, сделало огонь, а заряды, -62- будучи старые и имея уже много мякоти, подорвало тотчас. И как ветер, по щастию, был к реке, то тот край только взорвало, что делало половину парка, ящиков сорок, так что и следу не осталось чтобы там что-нибудь было. Команда вся поднялась на воздух и никто не остался живым, кроме трех человек, которые столь безгласны уже взяты были ко мне в генеральный гошпиталь, что с нуждою один из них рассказать мог о сем происшествии. На другой же или третий день и они все померли, а часовой, к удивлению, бывши сброшен в ров, остался невредим. Спасения его причиною было совершенное неисполнение должности, ибо он, сойдя на половину вала, лег. Почему его только пониже сбросило без всякого вреда в позасыпавшийся уже от долговременности и неглубокий ров.
Удар сего подрыву столько был силен, что нам, бывшим у графа Петра Александровича за обеденным столом, казалось потрясся дом. И вдруг открылся густой верный дым. Квартира его была в средине города и не близко от места подрыву, куда поспешая для учреждения видел бегающих по улицам обывателей, а особливо женской пол, в плаче и отчаянии прибегающих ко мне с просьбою о сохранении их. Других же, показывающих совершенное -63- неудовольствие и ярость сердца, для чего и принужден был главному и всем караулам приказать стать в ружьи, покуда все успокоится. И как в караул прихаживали всегда по две смены, то по сделании тревоги другая тотчас собралась, с которою и поспешил я на место пожара. Магистрат же отрядил трубу для утушения обывательского дому, которой будучи в форштате неподалеку от пожара загорелся было. Тут проходя с командою находил я у городских ворот множество людей, боящихся пройтить сквозь оныя, щитая что там еще все бьет. Наибольше вселяло им сей страх то, что оторванные части от тела убитых людей перекидывало через стену и куском железа от шин попало в окно лютерской церкви. А близ стены во всех домах не осталось ни одного окна целого и перебило всю посуду глиняную, которая, по тамошнему обыкновению, вешается у них на стенах. Пришедши ж на место пожара нашли мы, хотя и не опасно раненую куском дерева обывательскую женщину и, как по счастию не было близ сего места больше сказанного обывательского дому, а отделен был весь форштат довольно, то по утушении оного дому прерван был и пожар.
Таким образом продолжали мы пребывание свое в городе Таруне до самой весны, пока повелено нам выступить на генеральное Армии сборное место в Познань. Первой Гранодерский полк написан был тогда в дивизию генерала Броуна. Но скоро после того, когда он, как кажется в рассуждении слабости его здоровья, отпущен был. Поступили мы уже в дивизию старшего генерала Фермора и оттуда, по соединении с Армией, шли мы неспешными маршами к реке Одеру под местечко Гундсфелд. Тут переправился через реку [нрзб] передовой корпус под командою графа Захара Григорьевича Чернышева133, как слышно было, к соединению с корпусом генерала Лаудона. Но прусской корпус успел воспрепятствовать сему соединению и Лаудон отступил назад. Откуда потянулись мы в верх реки Одера весьма тихими маршами, простаивая после одного или двух маршов по неделе и более в одном месте. Наконец приближились опять к Геренштату, где по получении известия о неприятельском корпусе был совет и положена дорога маршу чрез некоторыя болота. Для чего, по рекомендации генерала Фермора, отряжен я был от Армии с пионерами134, получа в свою команду от каждой дивизии по одному штаб-офицеру и с полков по офицеру, да с каждой дивизии по 500 человек рядовых, а всех 1500. По пробитии вечерней зори135 я выступил и на первом болоте сделал гать, простирая путь свой, как назначено было, чрез лес, где мало случилось мне исправлять. На рассвете ж, приближаясь к новозанятому лагерю при Геренштате сведал, что неприятельский небольшой деташамент136 ретировался за Геренштат и Армия взяла другую дорогу. Я, дождавшись Армии, распустил команду, донеся о том куда надлежало и сам явился в полк.
В сем лагере фельдмаршал граф Салтыков жестоко занемог лихорадкою, По нескольким дням пребывания, перешла Армия в Каралат, тут простояв несколько, командирован был генерал-майор Тотлебен к Берлину с двумя тысячами гранодер и двумя карабинерными Санктпетербургским и, -64- как помнится Каргапольским полками137 под начальством бригадира Мельгунова138. А при гранодерах, которые составлены были из четырех гранодерских полков, от каждого по 500 человек наряжены были начальниками по старшинству: полковник Перваго Гранодерского полка Маслов139, Третьяго Гранодерского подполковник Бурман140, Второго — пример-майор Паткуль141 и Архангелогородского — секунд-майор Гневушев. При артиллерии же находился артиллерии подполковник Федор Иванович Глебов142. Я ж, будучи сверх комплектным и оставаясь при полку без дела, как комплектный подполковник господин Байков командовал полком, просил частного своего командира генерал-порутчика Панина о неходатайствовании мне позволения (от командовавшего тогда, за тяжелою болезнью фельдмаршала, по поручению от него Армией, генерала Фермора), чтоб был командирован я в сию експедицию сверх числа. Как старшинство не позволяло мне пользоваться сим случаем к исполнению моего желания, что с удовольствием от моих начальников и позволено мне было. Полковник же Маслов поручил мне батальон Второго Гранодерского полка, а Гневушев правил при гранодерском корпусе должность дежур-майора. И поелику эспедиция сия, как французы называют была "coup de main"143, то граф Тотлебен приготовил фуры144 для пехоты, на которых всю ее повезли. Нам не велено было брать никакого рода повозок, кроме одной полковнику. Мы взяли свой марш близ Кросена в Нидерлаузниц чрез Саган и Зарау и достигли замка <Пропуск в тексте> в трех милях от Берлина лежащего, имея в дороге во всем довольствие для войск.
Скоро ж после нас и граф Чернышев выступил с корпусом и близ Кросена марш свой продолжал, но только по другую сторону реки Шпрее и назади нас в дву маршах. От сего замка прибыли мы под Берлин. Тут несколько было камерных и других сборных гусар, которые однако имели шармицель145, где Санкт-Петербургской карабинерной полк их прогнал с малым уроном в город. Корпус же наш приближась построился против Котбуских ворот на высотах. Но, как город Берлин не крепость, а обширно обнесен каменною стеною без валу, вороты ж все укреплены снаружи рендантами146 и снабжены пушками, а внутри у самых ворот сделаны подмостки из досок, на которые взойдя можно стрелять чрез стену, то граф Тотлебен учредил одну батарею против ворот Гал на высотах. И ввечеру наряжены мы были на штурм. Подполковник Бурман от Котбугских ворот вправо, к воротам называемым Клейн Франкфурт, майор Паткуль к Котбугским воротам, а я под батарею атаковать ворота Гал. С каждым из нас было по 300 человек, по одному ескадрону драгун и две полковых пушки, но Паткуль имел больше у себя людей. Как он из своего батальона увел лишних, за что от полковника с крепким выговором на сутки отказано ему было от команды. Со мною же в сем деле все гранодеры были Перваго Гранодерского полку, коих и просил я, будучи того полку подполковником. Таким образом отправились мы на штурм. -65-

Но к общему неудовольствию сказывают [что], господин Бурман не дошел — за болотами найдя не проходимым путь [и] воротился. А Паткуль должен был переходить при своем приступе маленькую речку чрез мост, который был от батареи при воротах в пушечном выстреле. То приближась сделал несколько выстрелов из пушек, чем побудил и неприятеля себе отвечать, чем и остановлен был или почел по тому самому за невозможность далее марш свой простирать, а, наконец, остановясь, воротился назад. Я ж не зная сего происшествия подошел так тихо и близко к воротам, что часовой начал откликать. Я подвинув пушки выстрелил по батарее у ворот и большими шагами прямо шел на батарею, но когда пришел ко рву, то жестокая пальба производилась на меня из батареи и из примостков чрез стену. Между тем подполковник Глебов зажигал несколько раз находившиеся близ сих ворот строения, но оне всегда погашаемы были. И как в то время от пушечной и ружейной от неприятеля стрельбы так светло сделалось, что мог я видеть пред собою наполненный водою ров и извнутри контрескарп147 весь одет стоячим полисадником148 стеною, так, как обыкновенно делается. То попробовав воду шпагою, нашел ее весьма глубокою, и широкою, почему не мог далее поступить в сем случае. Я потерял ранеными и убитыми всех офицеров, кроме одного порутчика, 150 рядовых, а у самого меня только шляпа была простреляна в заднее поле сквозь угол и пуля вышла между уха и виска. Итак, с остальными ретировался я назад под прикрытием небольшого деревянного строения, которое по счастью случилось. Тут явился ко мне в самом огне ротмистр Кович Санктпетербургского драгунского полка с своим ескадроном, но я ему с сею командою приближаться туда не приказал, дабы людей и лошадей напрасно не подвергнуть опасности, а велел ему в некотором расстоянии приостановиться, дабы он прикрывал меня при отступлении моем от сих ворот, пока я достигну до находившихся на ближней горе наших батарей, что было тем нужнее, что удаляясь оттуда я был обременен взятыми мною не только своими ранеными, но убитыми. Сверх того, как фурлейты149 с лошадьми при сем случае ушли или пропали, то гранодеры принуждены были везти на себе и пушки. На рассвете прибыл я в лагерь, а чем свет отошли мы от Берлина в рассуждении полученного графом Тотлебеном известия, что все, которые только в Шпандау150 и околичных местах собрать могли и до шести тысяч всякого войска под командою принца Вертимбергского151 приближились к Берлину. Итак отойдя мы с корпусом пять миль в местечко Шенгент расположились отдыхать. Тут взяли в полон команду находившуюся у прикрытия моста на реке Шпрее — одного офицера, сорок или пятьдесят рядовых, которой натаскал было солоты на мост, чтоб его зажечь. Но казаки не допустили его до исполнения, переехав мимо мосту и заехавши его сзади, отчего принужден он был отдаться. Тут получили мы из корпуса графа Чернышева под начальством бригадира Бахмана152, два полка пехотных Второй Московской, где был полковником князь Репнин и Киевской пехотной полк и с оными тотчас возвратились назад. Но высоты -66- противу Галских ворот, которые между нашим отсутствием по поводу, что в Берлин неприятельских войск прибавилось, оными заняты были, и весьма укреплены батареями, на которых в разных батареях пушек не менее шестидесяти было. Однако граф Тотбелен велел подполковнику Глебову поставить батарею в лесу на левом фланге неприятеля из которой по малому числу наших пушек сильная производилась канонада и все прусские батареи не могли принудить ее замолчать. Мы ж с войсками, построясь вон из пушечного выстрела, стояли в одну линию противу сих батарей, а наша сказанная батарея была впереди против правого нашего фланга. Здесь Тотлебен, получа известие, что идет из Магдебурга153 гарнизон с числом артиллерии, или больше сказать прикрытие оной, приказал Второму Московскому полку поспешно иттить сей сикурс154 от города отрезать. Который почти бегом достиг край высоты, но неприятель уже спустился вниз к городу, где и был закрыт уже вышесказанными батареями. Для чего князь Репнин с полком тут и остановился. А в самое то время показались и сзади нас войска конные и бригадир Бахман послал разведать драгун, да и по рапортам казачьим тотчас узнали мы, что то идут цесарцы. И скоро потом приехал к нам командующий оными граф Ласси155 и, спрося, где граф Тотлебен, поехал к нему. Он, идучи с корпусом в 30000 к Берлину, был тогда в дву маршах и, оставя оной, сам с одним конвоем из разных конных войск, в котором числе были и уланы саксонские или польские, вперед приехал увидеться с нашими начальниками войск. Тут известилися мы, что от нашей Армии в подкрепление господину Чернышеву был еще отделен генерал-порутчик Панин, который в тот день или другой соединился с ним и взяли свою позицию от нас на другой стороне реки Шпрее и города Берлина. В самое сие время пришел рапорт, что прусский генерал Гильзен156 идет к Берлину с корпусом в 20000. И, как близко позади нашего правого фланга были высоты весьма для нас вредные, на которые прямо Гильзен и стремился, то граф Тотлебен приказал Второму Московскому полку их занять. И князь Репнин, пустясь в бег с полком более дву верст, успел их занять и въезжающую на оные конницу пушками отвратить. Равно и нам приказано было, поспешно взойдя на те же высоты, примкнуть к Второму Московскому полку и построиться. Почему корпус с Гильзеном оставался внизу в равной подине157 и, как видно в рассуждении авантажной нашей позиции, не знал он обстоятельно силы наших войск. А притом, как и конница цесарская примкнула к нашей с левого фланга, то, может быть, считал он, весь корпус Лассиев уже пришедшим к нам. Для чего стал маневрировать и, когда деплоировал часть, а другую ретировал, то, принимая в свой левой фланг, поудалился наконец от нас на высоты, которые он уже было прошел. Однако ж наши войска оглядывались назад, поелику окружены мы были неприятелем. Хотя ж мы старались подкреплять своих солдат всякими уверенями, но были в самом деле слабы, Почему все штаб офицеры предложили Бахману, чтоб он донес о сем графу Тотлебену. И ввечеру стали мы опять на прежнее место, против батареи, а граф -67- Ласси возвратился с конвоем своим к его корпусу. По утру, по пробитии утренней зори, с предлежащих гор неприятель стал спускаться. Но, как мы не имели никакого предмету с ними входить в бой, то правым флангом потянулись по рядам и неприятель, увидя нас, идущих прочь, остановился, а мы, наконец, пройдя довольную дистанцию, спустились с сей высоты по дороге к Шейнгейту, расположились при оном. Тут, помнится, был на горе небольшой шармицель. В сей день случился столь сильный дозж с бурею, что на нас нитки сухой не осталось, а особливо, как мы ни обозу, ни палаток не имели. Для чего некоторые из штаб офицеров по близким избам несколько осушились, а все вообще штаб офицеры вместе с бригадиром ночевали близ фронта в сарае, где на рассвете от графа Тотлебена перебудили нас и велели как можно скоро итить в Берлин, который сдался. А только командировать велено, где были батареи против Галских ворот, одного подполковника с гранодерским батальоном, куда и послан был господин Бурман с его 500 баталионом Третьяго гранодерского полку. Прочие ж войска вошли в Котбуския ворота в город. И, как бригадир Бахман был еще вперед потребован в город к графу Тотлебену, то при сем входе за бригадного командира при пехоте был полковник Маслов, -68- а при гранодерах место полковника занимал я. И выходя на площадь удивились, увидя подполковника Ржевского с трубачем. Тут граф Тотлебен объявил нам, что комендантом определен от него бригадир Бахман, а мне приказал быть плац подполковником158. От чего хотя и отпрашивался я, но первое, поелику говорю я языки159, приказал он мне быть в своей должности. А сверх того сделал мне честь, сказавши, что он полагается на меня и поручил мне расставить наши посты, а прусские снять, что исполнил я. Естли Тотлебен погрешил против чести и верности службы, то надо, чтоб то было в сем случае. Я больше заключаю о сем потому, что когда я прихаживал к нему рапортовать и за паролем, то всегда находил его в размышлении с смущением. И, хотя и обходился он со мной ласково и случалось входить с ним в посторонний разговор, но он бывал тогда похож на человека в глубокой меланхолии, даже, что не то отвечал, что надобно, да и по службе говаривал, делай, что хочешь, я на тебя полагаюсь. И во все время пятидневного нашего там пребывания он почти из горницы не выходил. Правда, что у них сделалась было великая тут злоба с графом Чернышевым, которой я в то время и относил таковую его досаду. -69-
А потом одни ворота отданы были пришедшему корпусу графа Лассия. Хотя ж и велено ему быть у меня в команде, однако, они худо выполняли приказания и весьма немало от войск их входили в город и делали там великия шалости, что я принужден был одного офицера с грабежом из замка королевского посадить под караул. А, как он ушел из под караула, то только отослать его шпагу к генерал-майору Бринтано, который прислан был в город для лутчаго сохранения порядка в находящихся в городе войсках. Тут разорили мы весьма хорошо убранный арсенал в котором было на 20000 человек новаго оружия и взяли все пушки, которые найдены были в нижнем етаже, нарочно для них сделанном. Аммуничные же два цейгауза160 в добычь отданы были солдатам, которые тут же продали их обывателям за безделицу. Сверх того сломали пороховую мельницу близ самого города, которую небрежением подорвало, причем и наших 60 человек убило и ранило. Сии раненые отданы были в их генеральный лазарет, которых, вылеча, после уже прислали они на Вислу. Наконец забрали кадецкой корпус и взяли часть контрибуции деньгами. Да сверх контрибуции дал граф Тотлебен гранодерам по три таллера161, а бывшим со мной при атаке — по шести, подполковникам — по триста таллеров, а мне — шестьсот. Таким образом всей той команде его корпуса доставлено было некоторое удовольствие.
*-Сей от мельницы пожар привел в отчаяние многих берлинских обывателей. Как то мне случилось испытать во время самого пожару. Когда он начал утихать, то шел я в мою бывшую на площади, против замку королевского, квартиру в дом одного богатого купца из выгнанных за веру из Франции и в Пруссии принятых французских реформаторов, известных под именем рефюжие162, который на тот час был по торговле своей в отсутствии. Остававшаясь одна в доме его жена, встретя меня на самой лестнице, в слезах и отчаянии просила во-первых, войти в свои покои, где дать двух солдат для провожания ея в Фридрихстат. Я удивился и говорил ей, что я не понимаю причины для чего бы она хотела оставить дом, присоединив, что если она то почитает нужным для своей безопасности, то уверяю ее, что мое стояние у нее на квартире должно ей быть кажется лучшея залога. Но она, начиная отдавать все свое имение, отвечала только слезною просьбою, чтоб я ее сохранил. Хотя я, отрицаясь от всего, сказал, что я ничего не требую и, что и без того она будет здорова и благополучна. Но страх ею столько овладел, что она, не довольствуясь моими уверениями, привела пред распятие и, напоминая мне, что она почитает меня честным человеком и христианином, просила еще подтвердить себе, что их жечь и убивать не станут, повторяя паки просьбу свою, чтоб я взял ее имение. Я всеми возможными уверениями, стараясь истребить ее беспокойство, утверждал, что речи, будто их убивать будут рассеяны попустому. Напротив того, их не только умерщвлять не станут, но еще и сберегать будут и кроме контрибуции ничего с них брать не велено. Такие уверения привели ея наконец в спокойство. -70-
При вступлении войск наших в Берлин подарены мне от города золотые часы. Я их принужден был принять, как Тотлебен и Бахман приняли поднесенные им от города же подарки. Но дабы показать берлинским жителям, что я ими не пользовался, то подарил их сей своей хозяйке в знак благодарности, как за квартиру, так и за стол, которым я тогда, не имея ни поварни, ни времени часто ходить в трактир, пользовался.-*
Граф Чернышев и Панин пошли за сутки прежде нас по получении известия, что король идет, а мы чрез сутки после их выступили, оставя по просьбе обывателей в залогу роту Второго Московского полку с капитаном Шишковым на два дни. И так, выступя перед вечером, пришли мы в полночь в Шеингейт, а отдохнув несколько часов, пошли к Ферштенвальду все лесом. На сем походе столько ночь темна была, что люди по корням и пням все падая никак почти итить не могли. Для чего бригадир Бахман посылал меня к бывшему впереди графу Тотлебену просить, чтобы приказал до свету остановиться, поелику с нами великой был обоз на набранных в Берлине фурах, на которых кроме артиллерии и денег весь кадецкой корпус и премножество вещей помещено было, что и позволил он. Итак около половины дня пришли мы в Фирштенвальд, где располагались покормить лошадей, но, получа сведение, что прусской король приближался к Франкфорту и был уже за два марша до Мильрозе тотчас выступили оттуда и невероятно поспешили так, что двенадцать немецких миль сделали в сутки. И в 7-м часу пришли в Франкфорт, маршируя всю ночь насквозь, не давая войскам, как только очень мало времени для отдохновения. Между тем много обходили оставленного обозу от корпусов Чернышева и Панина и несколько и артиллерии. В Франкфурте нашли мы комендантом полковника Александра Ильича Бибикова163 с его полком, от которого приказал мне граф Тотлебен принять команду и стараться пропускать ночью обоз. А от него партии посланы были для понуждения его скорее проходить. Партии ж передовые прусского короля между тем пришли в Милероуз, который лежит в пяти милях от Франкфурта. Граф Тотлебен взял свою квартиру на форштате при реке Одер, а войски, перейдя реку, расположились на другой стороне. Тут граф Тотлебен назначил меня к отправлению в Петербург, о чем хотел просить, по выздоровлении своем, командующего графа Салтыкова. И между сего обозы по счастью через ночь убрались, а со мною остался батальон 4-го гранодерскаго полку. На другой день чем свет граф Тотлебен пошел в поход, а мне приказал пробыть сутки дождаться залоги и сделать всему ариергард. Таким образом на другой день собравшись совсем пошли мы в Броунзберг, где, нашедши армию, распущены были по полкам.
Отсюда отправлен я в Петербург с знаменами, серебреными и прочими вещьми, взятиями в цейгаузе в Берлине, кои невеликой важности стояли, к высочайшему двору. В рассуждении грязной дороги и имея накладенные две фуры с собою на мог я никак поспешить. Наипаче ж, как до Познани почтовых лошадей учреждено не было, то принужден был брать обывательских, -71- которые мелки и худы, да и приготовлены нигде не были, а надобно было на каждой перемене останавливаться и ждать покуда их соберут. В Познане ж нашел я почтовых, а далее опять обывательских, но тут уж остановки не было, поелику везде для перемены назначены были станции. Из Торуна ж приближаясь к Грауденцу встретил меня фельдмаршал граф Бутурлин164 и, как провожал его генерал майор Петр Петрович Яковлев, командовавший в Грауденце, то фельдмаршал, остановясь, спрашивал меня, где Армия. Я докладывал ему, что оставил ее в Браунзберге, но услышав от меня о сделанном, хотя и не выданном еще расписании, что пойдет она на зиму в Бранденбургию и Померанию, а главная квартира назначена в Ланзберге, выговорил он сии слова: "Все не так", и приказал свой путь продолжать.
По прибытии в Петербург явился я к вицканцлеру графу Воронцову165 и, нашедши его больным, принят был со всею ласковостью, которой приказал мне ехать к Ивану Ивановичу Шувалову166. И как я имел депеши от генерала Фермора, который во время болезни графа Салтыкова, командуя производил берлинскую експедицию и по приказанию фельдмаршала и сие отправление сделал, то и велел вицканцлер вручить мне депеши или Ивану Ивановичу Шувалову или Дмитрию Васильевичу Волкову167. Почему, приехавши к Ивану Ивановичу, вручил я ему депеши и особенно им обласкан был. На третий же день моего приезду приватно извещен я был чрез знакомых, что ЕЯ ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО будучи за ужином у Ивана Ивановича Шувалова изволила при столе сказать, что она располагается пожаловать меня полковником во уважение сильной рекомендации графа Тотлебена, который, как сведал я, уже в Петербурге в донесении своем к ЕЯ ВЕЛИЧЕСТВУ писал обо мне, что естли б и сам он был на моем месте, то бы ни храбрее, ни лучше меня ничего бы не сделал. И поелику тогда репутация его при дворе в великом была уважении, то такое одобрение и могло составить мне щчастье. Не меньше ж и граф Чернышев писал к брату своему графу Ивану Григорьевичу168 и, как записка его не была запечатана, то и помню, что окончена была сими словами по французски: faites lui tout се, qu'il dependra, de vous il le merite par sa bravoure et par sa tres bonne conduite*. Между тем сказано мне было, что я буду иметь щастие представлен быть ЕЯ ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ. Но долго сие продолжалось поелику ЕЯ ВЕЛИЧЕСТВО очень редко изволила выходить в публику. Причиною сему была, как говорили, слабость ЕЯ здоровья. Наконец со многими представлен был и я на куртахе169 ЕЯ ВЕЛИЧЕСТВУ, а потом представлен был и Их Высочествам170, где милостиво был принят как от Его Высочества, так и особливо от Ея Высочества и оставлен был обедать, куда и вперед приказано мне приходить, которою честью и впредь идущее время я пользовался. Равно и графом Никитою Ивановичем Паниным171 приглашаем был к обеду, к великому князю Павлу Петровичу172. Итак -72- продолжая уже до трех месяцев свое пребывание в Петербурге не видел еще решения судьбы своей, для чего и просил о позволении съездить в Москву, как я с 1755 году матери своей не видал. Но Иван Иванович удерживал меня, давая чувствовать, что буду пожалован полковником.
Причина сему медлению была, как с первым известием о успехе сей експедиции прислан был адъютант и племянник Ферморов Вертер, а с обстоятельной реляциею граф Брюс173, то ЕЯ ВЕЛИЧЕСТВО, будучи недовольна первым, поелику он и под Берлином не был, а и второй, пришедши с корпусом генерала Панина, был там только один день, изволила отозваться в то время: "с известиями о успехах все племянников присылают, а лутче б таких, кто хорошо служил", упомянув тут, по рекомендации графа Тотлебена о моем имени. Хотя ЕЯ ВЕЛИЧЕСТВО никак меня знать не изволила, ибо выехал я из Петербурга весьма молод и чину порутчичья, а протектиров174 я не имел. Протчия ж присланные имели протекцию для чего и доклад к награждению ЕЯ ВЕЛИЧЕСТВО прикажет подать обо мне, а от канференции175 подадут о всех трех, но ЕЯ ВЕЛИЧЕСТВО увидит о трех, не опробировав его бросит. Я же между тем поелику всякий день и час назначаем мне был ездя вседневно во -73-


* Сделал всё, что от него зависело, для нас и он это заслужил по своей отваге и примерному поведению. {Перевод с фр.)


 

дворец к Ивану Ивановичу Шувалову и от него бывая в конференции, езживал часто мимо покоев ЕЯ ВЕЛИЧЕСТВА, где был примечен и, по особливому ЕЯ благоволению, приказано было камер-юнкеру князь Михаил Михайловичу Голицыну176 спросить меня о моих нуждах, чрез которого и донес я об оных ЕЯ ВЕЛИЧЕСТВУ, как и после в течении времени чрез Михаилу Михайловича Измайлова177 докладывал же по обстоятельствам моим. Почему и благоволила она напомнить Ивану Ивановичу Шувалову, чтобы постарался судьбу мою решить, во уважение столь хорошей рекомендации о службе моей, донесенной ей от них же самих, сказавши: "Надобно сделать им поощрение, а не огорчать столь медленным решением". После чего на другой день пожалован я один в полковники178 и отпущен в Москву увидеться с матерью. Тогда, по сделании присяги в военной коллегии179 и будучи определен в Углицкой пехотный полк180, и отправился я в Москву. А в начале апреля, приехав паки в Петербург, и отправился в Армию, которую застал выступившую только с винтер-квартир181 по реке Висле и переправившуюся уже через Вислу, где и явился я в дивизию, которою командовал князь Василий Михайлович Долгоруков, но не более начальствовал я сим полком как месяца полтора.
*-В то время, когда я таким образом продолжал проживать в Петербурге, встретился со мною мудреный случай. Канцелярия конференции была тогда в наемном доме в Луговой182. Дмитрий Васильевич Волков, будучи занят вседневно игрою и другими забавами, очень редко в ней бывал. Один раз заехав ввечеру в сию канцелярию с намерением не удастся ли застать его там, дабы осведомиться о состоянии моего дела, был я немало удивлен услышав от секретаря пенит, для чего я не записал своей квартеры с присовокуплением, что за мною ЕЯ ВЕЛИЧЕСТВА присылать изволила. Я отвечал, что дал записку Дмитрию Васильевичу, но сие тогда так и прошло. Спустя несколько дней заехал я туда опять. Секретарь сказал мне, что за мною приходил от камер-юнкеры184 Скороходовой камерлакей, чтоб я шел на маленкое крыльцо. Я, во-первых, не знал, кроме обыкновенного крыльца, другого проходу, во-вторых, понял я, что она хочет меня спрашивать о графе Салтыкове185, о котором сказали ей, что он с ума сошел. А, притом, и о том, что Армия все ли ей определенное получает, которая по полугоду не получала жалованья. Но о сем, как слухи доходили, не доносили. Граф Салтыков действительно тогда был жестоко болен, но только лихорадкою, не сходя с ума, так как он и совсем ebi3A0poeej\. Предвидя таковые вопросы нашел я себя в великом недоумении: есть ли к ней дойтить, помышлял сам в себе, то надобно будет правду говорить, чрез что самое досажду многим, которые одним или другим манером сделают мне несчастье, а обстоятельствы не пременятся. Не итить же было невозможно. И так я пошел к Ивану Ивановичу Шувалову просить его, чтоб дал мне кого-нибудь проводить к ЕЯ ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ. Но он послал предварительно доложиться, приказано ли будет меня вести, но бъыо отказано. Таким образом я сего случаю свободился-* -74-
Потом, как видно по желанию графа Чернышева, переведен я был фельдмаршалом186 в Санктпетербургский пехотный полк и в корпус его, в который и явился я в Польше до вступления в Шлезию. А марш свой взяли вверх по течению реки187, по правому берегу, оставляя назади уже Бреславль, откуда котоируя188 ту реку пришли к Бреславлю, где легкие войски корпуса графа Чернышева под командою полковника Подгоричани189 заняли по сю сторону близлежащего форштата посты. И нередко была перепалка с прусскими постами, находящимися на сей стороне реки. А в ночи по каким-то известиям командирован был полковник князь Репнин с его Вторым Московским полком и полковник Измайлов с Санктпетербургским драгунским полком. А наконец, тою ж ночью отряжен и я был со вверенным мне Санктпетербургским пехотным полком в команду князя Репнина, яко старшего. Но тут в роще пролежали мы спокойно в ружье, а поутру, как наш деташамент, так и весь корпус выступил и потом котоировали еще вниз реку Одер и прибыли к Аурасу, где корпус наш, перешед реку и отойдя милю, взял весьма авантажную позицию. Тут, получа известие, что и король с Армиею в одном от нас марше. В ту ж ночь прибыл к нам с дивизией генерал-порутчик князь Долгорукий190 и вся конница с генерал-порутчиком князем Волконским, а на другой день ввечеру и вся Армия прибыла. Оттуда выступили вперед к монастырю Валштат191. Приближаясь ко оному впереди мы с корпусом низами были остановлены и слышна была несколько влево перепалка и пушечные выстрелы между прусскими и нашими легкими войсками под командой генерал-майора Берха192, которому поручено было сие начальствование, когда граф Тотлебен по сумнению в приверженности его к прусскому королю и по каким-то перехваченным письмам арестован был193. Тут настигла к нам конница от Армии и мы, взойдя на высоту, заняли лагерь в виду неприятеля, а потом и вся Армия прибыла и примкнула к нашему корпусу при которой и сочиняли мы правый фланг.
В неприятельском лагере тогда производимы были великие маневры и сделалось небольшое сражение между постами обеих лагерей почти против средины Армии. Так же перепалка происходила около монастыря Валштата на левом фланге неприятеля между конницей, на подкрепление коей командированы были батальоны в числе которых и полку моего батальон с подполковником того ж полку Нероновым194. Цесарской генерал Лаудон с немалым деташаментом конницы, проходя близ леваго неприятельского фланга, завел тут же перепалку и произвел небольшое сражение, а между тем сам с частью деташамента проехал к нам в Армию, где был совет. И по оному весьма тихо в ту ночь старались мы выступая пройтить к Лигницу, где и лагерь свой взяли. Но король прусский еще искуснее и тише нас сделал, ибо мы поутру сведали уже, что он пошел и занял близ Шведница славным в сию войну почитавшийся лагерь при деревне Яурник, где была и его квартира. Мы простоя под Лигницом несколько дней неподалеку от которого места находился цесарский корволан195 под командою генерала Бека, пошли оттуда -75- к Фридебергу, где находился Лаудон со своей Армией и переночевав близ оного пошли к Спицбергу, где Армия взяла свой лагерь, а главная квартира была в местечке Стригач под Спицбергом.
Корпус же наш пройдя сие место стал в левом фланге нашей Армии, а в правом прусского короля, почему поставил он против нас линию, сделав в завороте подходящий угол, как в батальон-каре и наконец поделал великие укрепления, то есть ров, полисад, волчьи ямы, рогатины и по всему фронту фугасы196, и хотя полковым военным советом и дана нам уже была диспозиция197 к атаке, осмотрены были места, куда кому иттить и приобщен к ним был деташамент генерал майора Бринтано. Лаудон же должен был атаковать другой фланг, Бек в третьем месте, а наша Армия оставалась в резерве, но как несколко время решитца на сие фельдмаршал не мог, [нрзб.] в военных советах. Король меж тем день от дня укрепляясь, в таковое ввел себя положение, что получа уже диспозицию к атаке перед светом должны были выступить, но в ночи уже прислано повеление об отмене атаки. Сия отмена последовала для того, что накануне еще генералы смотрели укрепления прусской армии и нашли в самом деле невозможным атаковать оную без потеряния -76- великого числа людей. После сего скоро Армия наша пошла назад в Померанию и когда перешла уже реку Одер, и когда уже прусский король отделил корпус противу графа Румянцева, который, будучи под Колбергом производил на оной формальную атаку, для чего и от нашей армии командирован был на подкрепление его, генерал порутчик князь Долгорукой, а наш корпус в туж ночь как армия отступила соединился с армией генерала Лау-дона которой стоял на горах, находящихся над городом Фридербергом, где его и главная была квартира. А мы, примкнув к оной, имели левой фланг.
Наконец пришел король, сделал движение назад к Бреславлю, а через два или три дня и Лаудон сделал движение правым флангом по хребту гор под видом для занятия новой позиции лагерем в соответствии будто движением королевским, на котором основании и приказ был отдан. А в самом ( деле оное было для того, чтоб войски приближить к Шведницу и в ону ночь чрез наряженное для атаки отряды взять сей город штурмом. В числе которого отряду было четыре Российских гранодерских рот, две под командою майора Паткуля, а две секунд-майора Посникова, которые присоединены быв к двум полкам цесарских войск храбростию своею весьма отличились, -77- а особливо команда Посникова, которая из первых вошла на демилюн198 и оной уже прошли к городским воротам, где было старинное укрепление. Тут несколько потеряли людей чрез подорвание в самом том демилюне, который они прошли. От грабежа цесарских солдат порохового погреба, а у них от сего подрыву целой батальон полку Битнянева полетел на воздух. Но за всем тем первыя эти наши роты вошли в городския вороты. Наипаче ж в сем деле солдаты наши беспримерную приобрели похвалу повиновением к своим начальникам, ибо войдя в город ни один от фронта для добыча не отлучался. И когда Лаудон в оный въехал, то Посников внутри города построен был в порядке и отдал ему честь, а цесарские войска так все разбрелись на грабеж, что принуждены были отрядить команды их выгонять. О каковом похвальном гранодер наших поступке донесено было ЕЯ ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ ИМПЕРАТРИЦЕ РИМСКОЙ199, которая сделала им за то денежное награждение, а майорам при изъявлении своей благодарности по перстню бриллиантовому пожаловать изволила. Своим же воинам сделать приказала строгий выговор и сказать им, чтоб они не грабителей, но прямых воинов Российских гранодер вперед себе примером сделали. Посникову и Паткулю, яко главнейшим при сем происшествии позволено было от генерала Лаудона просить ордена Святой Терезии в обыкновенном обряде, для получения которого они было к ЕГО ВЕЛИЧЕСТВУ ИМПЕРАТОРУ с восьми человеками свидетелями видевшия таковые их подвиги в самом деле и отправились, но за отделением корпуса нашего от австрийской армии, о чем ниже будет упомянуто, сие осталось без действия.
По взятии города обратились мы опять в свой лагерь и тут простояли даже и часть ноября и когда уже стало холодно, то приказано нам было взять кантонир квартиры. Но сему предшествовало то, что о пребывании войск в сем лагере чрез все почти лето близлежащие деревни столько были истощены, что заборы и сараи в оных пообломаны, ибо хотя строго подтверждаемо было о нечинении подобного, хотя нижние чины за преступление сего повеления и штрафованы были, однако, не взирая на то цесарские войски весьма к мароду склонны, да и офицеры особливо в полках недовольно берут в том примечания. Австрийские войски, приняв зимние квартиры вступили в оныя. Я мы все полковники, как не больше нам определяли 2-х квартир на роту, просили графа Чернышева позволить сделать вместо лагеря землянки улицами, как обыкновенно оный ставится, что позволено и исполнено. Почему мы как для себя, так и штаб и обер офицеры, оные себе устроив [нрзб.] в них весьма спокойно до времени отступления, которое в конце ноября месяца, как помнится, и последовало. Сии кантонир или винтер квартиры были в оставшемся тогда за Австрией Глацком княжестве200, которое так окружено горами, что между оными во внутренность земли имеются только три прохода. Я со своим полком входил внутрь гор в Спангаузене, а в прочие два прохода проходили другие наши колонны. По вступлении в сие княжество, главная квартира корпуса была в Виншелбурге, а я имел квартиру близ Глаца -78- в замке графа Валиса201, называемом Штемпель. Однакож пришли мы туда без обозов, поелику русские упряжи не годятся к употреблению в сих каменных горах, где дороги все в ущелинах выезженные или вырубленные в камне ящиком и так узки, что только при дышле две лошади иттить могут свободно, как у них другим образом упряжки не употребляются. К оглоблям же припряжной лошади уж никак им теснить нельзя, поелику она не только в бок подастся, а тем и не имеет места иттить. (Сверх того калеины в камнях выезжених столь глубоки, что тележного колеса обод достать до дна оной не может, следственно, ступица и ложится на земле на поверхности калеины и потому натурально и колесо вертеться не может, для чего дорогою их и побросали.) В сих квартирах было корпусу нашему назначено и сборное место в случае тревоги, ибо каждому военному человеку известно, что когда войска располагаются в квартирах не в дальном расстоянии от неприятеля, то назначается им сборное на случай тревоги место, которое было и тогда назначено в которое от каждого полку офицеры с фурьерами202 были посланы, дабы узнать прежде для каждого полку команды и артиллерии дорогу, которую в случае тревоги, не дожидаясь повеления, выступать должно. Сверх -79- того поставлены были маяки203, чтоб ближние команды посредством оных всем отдаленным о тревоге весть подать могли.
Граф Чернышев, оставя в сем месте корпус, отъехал в Вену и в отсутствие его поручено было командование оным генерал-порутчику князю Любомирскому204, тем же и нам позволено было приехать в Вену. И уже собрались было полковник князь Репнин, Измайлов и подполковник князь Долгорукой205, но когда съехались мы для сего отъезда в положенный день в Виншелберге, то возвратился из Санкт Петербурга посланный от графа Захара Григорьевича майор Квашнин с известием о кончине покойной ГОСУДАРЫНИ ИМПЕРАТРИЦЫ ЕЛИСАВЕТ ПЕТРОВНЫ и о принятии престола ПЕТРОМ III206. Но как депеши были на имя графа Захара Григорьевича, отъехавшего на то время в Вену, то сообщено было сие нам приватно и мы принуждены были содержать то в секрете до настоящей публикации и для того отъезд свой в Вену отменили.
И наконец по приезде графа Чернышева объявлен был всем манифест о кончине императрицы и о принятии престола ИМПЕРАТОРОМ и войска приведены к присяге. Тут вся система переменилась, с берлинским двором заключен был мир и союз тесный, следственно с венским двором разрыв дружбы и неприятельство. Дацкому кролю объявлена война207. На сем основании и получен указ отделиться нам от австрийских войск. Вследствии того в марте месяце, выступя оттуда, должны были мы выходить из гор с большой осторожностью от цесарцев, которые тогда глядели на нас всеми неприязненными глазами. К сему вступлению успели мы сделать новые обозы и аммуниция вся новая построена была. Как граф Чернышев благовременно отступил на Моден, а равно и подряд вещам с жидами города Праги сделан, коих поставка без исчисления истребована была к срокам. Итак, прибыли мы в местечко Штригау, где войска остановлены дневать. Между тем король Пруссии имел уже сношение с графом Чернышевым, пригласил его к себе и позволил ему также взять с собой из генералов и полковников кого заблагорассудится. Почему граф Захар Григорьевич взял с собою генерал-порутчика князя Аюбомирского, генерал-майора Нумерса208, полковников князя Репнина и меня. Поехал в Бреславль, где тогда сей государь находился. Там приняты мы не только от короля, но и от всего народа весьма ласково, так что при въезде нашем все улицы были заперты множеством веселыми и приятными на нас глазами взирающего народа. На другой день обедали мы у Его Величества Короля, а ужинали у губернатора тамошнего края генерала Таунцеина209. Переночевав же поехали к Ахрасу, куда уже прибыл и корпус наш. Соединясь с ним и перешед реку на прусских пантонах прибыли в Тарун.
Необычайная тогда была и неслыханная в Российском ни в чем нужды не имевшем войске дизерция210, так что наконец принуждены мы были брать великие осторожности и поставить в относящиеся до отвращения способы совершенно на прусском обряде. Приближаясь к Таруне граф Захар Григорьевич поехал к ВЫСОЧАЙШЕМУ двору, а мы с князем Любомирским -80- прийдя в Тарун, как в городе, так и около оного расположились. Главная квартира была в сем городе, а я стоял с полком близ оного в доме купеческом называемом [нрзб.]. Тут сформированы были полки по новому Указу ПЕТРА III, к которым определены шефы. По такому расположению я с полком достался графу Чернышеву. Невзирая на то, что из поступивших моложе меня в генерал майоры Измайлова211, Витгенштейна212 и Летунова, первые два имели полки, да и полковник князь Трубецкой213 также имел полк, хотя был моложе меня. Таким обойдением будучи, как я так и полковник Иван Михайлович Измаилов214, который отдан также с полком его генерал-майору Остгофу215, до бесконечности оба огорчены, тогда же положили взять от службы увольнение. Необходимость к сему налагало то, что, как я уже был полковником и по прежнему узаконению был своему полку шефом, и потому и полк имел. Сверх того, как после так великого произвождения сделался я старшим в числе полковников. Следственно в сравнении с другими надлежало мне иметь и свой полк и быть шефом другого, но наступившая весна в том воспрепятствовала, ибо по указу о вольности дворянства216 запрещается просить абшитов в то время, когда войски выходят в компанию, которое от марта до октября продолжается. А естли какая особая комиссия на кого наложена, то до окончания оной апшита просить не должно. По сему препятствию положили мы, дождавшись окончания компании оные не просить, но, чтоб не подумал никто, что мы удаляемся от службы, а колми паче217 от войны, то имели намерение, получа оные, остаться волонтерами218 в прусской армии, о чем уже я графу Чернышеву в разговоре сказал. Но он меня весьма от того уговаривал, а наконец сказал, что и ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО король прусский в том брал участие и намерен был с донесением о первой победе отправить меня к ИМПЕРАТОРУ с присовокуплением рекомендации.
По возвращении графа Чернышева от ВЫСОЧАЙШЕГО двора в Армию выступили мы весной чрез Познань к соединению с прусским королем. А из Познани, по требованию ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА, отправив оба полка назад к ЕГО ВЕЛИЧЕСТВУ, прибыли к реке Одеру к Аграсу, где по приготовленным для нас прусским пантонам перешли реку и прибыли в Лису, под которой король нас в колоннах смотрел. *-Прежде прибытия армии к Лисе, вперед послан туда от графа Чернышева с делами дежур-майор Кашкин219, которому приказано было сведать там обстоятельно об образе распоряжения их лагеря, караулов и прочего. Который все записав привез к графу Чернышеву, с которого и сделана была лагирная новая диспозиция в отмену прежней. Как то было делано с образца цесарских войск, когда граф Чернышев там был волонтером, то все сии диспозиции исполнялись в его корпусе. А в армии часть оных была принята, а другая осталась, но и то без повеления. Некоторые генералы по частям, а полковники делали по полкам, а некоторые корпусные генералы сами по своим мыслям учреждались. Сия последняя лагерная диспозиция с прибавлением 1-й главы о должности генерал-адъютанта учреждена в армии нашей ВЫСОЧАЙШЕЙ -81- конфирмацией220 в 1763-м году. Сие то было причиной, что когда мы соединилися с прусской армией, не имели нужды ничего уже прибавлять, ибо точно так, как у них и наш лагерь расположился.-*
Тут имели мы лагерь и генералы, полковники, а где не было полковников, полковые командиры званы обедать к ЕГО ВЕЛИЧЕСТВУ. В самом же вступлении войск наших в лагерь казаки наши успели взять в плен цесарских гусар до восьмидесяти человек, которые ими тут и приведены были. В тот же день по пробитии вечерней зори выступили мы в ночь к Цоптен-бергу, под которым стоял цесарский генерал Лаудон с корпусом, против которого в виду расположились мы верстах в десяти, где и прусской армии, кроме графа Ненвита, было генеральное рандеву или сборное место. Тут в ночь и на свету прусские войска прибывали по полкам, а в 6-ть часов по полуночи все назначенные войски соединились.
По таком соединении прусский король, делая расположение, дал нам, так как ИМПЕРАТОРСКИМ войскам, правой фланг. В австрийском же лагере имели мы всегда левой. Лаудон, увидя наше расположение, сняв лагерь пошел к Фридебергу для соединения с своей армией. А мы, переночевав тут, на другой день по пробитии вечерней зори, выступили, помнится, тремя колоннами и наши войски были перемешаны с прусскими войсками в колоннах в построении четырех рядов. А я с полком командирован был к прикрытию прусской полевой артиллерии, за которой я и шел. Приметить также надобно, что во время походу ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО отправляется всегда в новый лагерь после обеда, разумеется за день выступления. То есть часу в 4-м и 5-м пополудни с передовыми или легкими войсками и выбрав сам под лагерь место назначивал фланги оного, который разбивал уже один из его адъютантов. А потом были присланы конные егери вести колонны по назначенным от него дорогам. Сам же король на оном месте ожидает уже прибытия армии и которая на рассвете вступала в новь занятой лагерь. По такому ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА попечению занят был тогда такой при деревне Яурник лагерь, который в сию войну славным почитался. Как уже вышесказано, в сей деревне была и королевская квартира. Мы прибыли в сей лагерь на свету. Правый наш фланг начинался от деревни Зейдлиц, а против левого фланга нашего корпуса предлежащий лес, называемый Нонен буш, занят был австрийскими кроатами221. Оттуда пули доставали в лагерь. Король для очищения оного отрядил пеших егерей и наших казаков, которые их чрез полчаса оттуда выгнали. А австрийская армия имела лагерь чрез находящихся тут, верстах в десяти, на хребте первых гор, где прошедшего году имели мы с ними лагерь. Средина оного или кор-де-баталь был против Фредеберга, где и главная квартира их командующего фельдмаршала графа Доуна была. Левым же армии их флангом командовал Ласси, а правым Лаудон.
В сем Яурницком лагере пробыли мы один день, а по пробитии вечерней зори, командированы были все наши гранодеры Санкт-петербургской драгунской полк, переименованный тогда кирасирским, хотя аммуниции -82- по званию еще своему не имел. Ескадрон гусар и казацкия конницы только с нами и было, и пехотных десять полков. К сим отделенным от нас войскам прибавлено было некоторое число прусских воинов, а генерал Ненвит прямо из квартир ожидал прибытия графа Чернышева. В назначенном и скрытном месте сеи командированные войски по соединении своем подчинены были графу Чернышеву, где и сам король находился. Протчая же армия и оставшиеся полки корпуса графа Чернышева с генерал-порут-чиком Паленбахом222 остались в Яурницком лагере под командою генерала Цитина. Король с командированным войском прошел цесарских войск к левый фланг ущелиною и турнировал223 всю армию, так что к утру рано австрийской армии левый фланг отступил назад, а потом к самой кор-де-баталии к Тангаузену. А в ночи [король] на правый фланг пошел к соединению с своею армиею. Только против Шведница для коммуникации сего города с Армией в укрепленных местах, как то в замках старых или домах, обнесенных оградой и обрытых нарочно сделанными укреплениями оставлены были посты. В ту ж самую ночь, по пробитии вечерней зори и генерал Цитен, выступя из Яурницкого лагеря со всем войском, пошел прямо на горы, где австрийский был лагерь. Помнится на три колонны, но и при сем марше все те колонны были у нас из войск прусских, равно как и начальниками при каждой колонне, в рассуждении совершенного знания ими там земли были их же генералы. Таким образом выступили мы уже в сумерках и прибыли на рассвете к горам, где видел я, что у австрийцев бывает множество дизертиров, ибо вдруг явилось к нам около 200 человек. Тут расположились мы не в прямую линию, но по ситуации и заняли пристойныя места как и все королевские лагери становятся почти обыкновенно в прешпективе. И ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА главная квартира была с корпусом, при нем находящемся, от которой и австрийской армии часть или вся, не упомню, стояла не в дальнем расстоянии, так что наши форпосты были на пистолетной выстрел от противных форпостов или передовых караулов, а тяжелый наш и всей армии обоз был в Штригау.
Надобно приметить, что нам отпускали непеченый хлеб, а по положению нашему муку аржаную, что происходило и при соединении с Австрийской армией. Ибо как начали было сначала в австрийской армии давать по два фунта ситного хлеба, то хотя немецкий фунт или лучше сказать, jito все в свете называемое фунт несколькими золотниками тяжеле РОССИЙСКОГО фунта224, но за всем тем наши солдаты не могли сим быть довольны и заподлинно на ужин им недоставало. Граф Захар Григорьевич несколько времени по донесению нашему сумневался, или лучше сказать, сему не верил. Но очень скоро солдаты ево уверить могли, когда от голода началась дизерция. Для чего после отпускали нам муку по положенному весу в РОССИИ солдату, из которой они сами пекли хлеб и выходил тот же вес печеному хлебу и сухарям, то есть печеного хлеба без четверти три фунта, а сухарей без четверти два фунта на суточную дачу. -83-

Повозок по образу прусской армии приказано было столько мало иметь, сколь можно только по необходимости. Соглашаясь с прусской армией, как в оной кроме батальонных командирам четвероместных карет иметь повозок никому и никаких не позволяется. В которых и та еще польза происходит, что они в случай сражения определяются для отвозу раненых офицеров сколько их вместиться может, для первой перевязки до места, где лекари находятся, которое обыкновенно назначается в ближних деревнях. А оттуда после сражения раненые, как офицеры, так и рядовые, на собранных обывательских подводах, а весьма тяжело раненых способом двух лошадей, называемых по французски бранкиарах225, по назначенным и в безопасности находящимся крепостям или городам развозятся до выздоровления. Протчия ж надобности при войске, как то солдатские целой роты котлы, на одной лошади помещаются. Под палатками же для рот бывает две вьючных лошади, где и офицерские палатки помещаются. Каждый субалтерн офицер имеет одну, а капитан оных может, помнится, иметь до девяти. И батальонные командиры имеют их число ж надобное, а особливо потому, что каждый имеющий у себя роту капитан и штаб-офицер должен довольствоваться столом. Находящихся в ней офицеров, за которых от короны, как помнится, получает положенное число денег. А сверх того малую заплату помесячно дает ему и каждый его роты офицер. А сверх сих лошадей субалтерн-офицеры в пехоте мало имеет и верховых лошадей, небольшая часть оных идут в походе пешими.
В соображение сему положению, и нам приказано было исправить вьючных лошадей, почему седлы для оных и заказаны были, а до времени исправления оных, по самой нужде имели мы малое число фур.
В сем положении ожидался генерал Таунцейн из Бреславля для осады Шведница с корпусом войск и осадной артиллерии. А между тем делал движение или поиск корпус генерала Ненвита в Богемии226, где позволено бывшим в том числе нашим казакам грабить, которые великую сделали там себе добычь, а особливо казачий полковник Денисов227. Скот же, приводимый ими, употреблялся на порции. В сей лагерь прибыл князь Репнин генерал-майором и полковником полку короля прусского, то есть Второго Московского, которым командовал пожалованный в то ж время подполковником Кашин, ибо сам князь Репнин был комиссионером228 двора нашего при короле.
Тут стояли мы около дву недель, а не меньше десяти дней до того времени, как приехал графа Петра Александровича генерал адьютант229 [Лансов] с объявлением о вступлении на ВСЕРОССИЙСКИЙ престол владеющей ныне ГОСУДАРЫНИ ИМПЕРАТРИЦЫ ЕКАТЕРИНЫ II230. По получении сего известия генералы и полковые командиры приведены были в квартере графа Чернышева к присяге с тем, однако, дабы каждый первому по себе штаб офицеру о сем не объявлял, для того, что хотя и было от графа Чернышева тотчас донесено о сем ЕГО ВЕЛИЧЕСТВУ. Но он просил, чтобы объявлением онаго всему войску несколько дней обождать. По колику намерен он был атаковать горы, то по крайней мере присудствовали бы мы тут, хотя употреблены и не -84- будем, что помнится на другой день на рассвете исполнили. Причем русские войски выгнали и заняли все посты австрийские, которые сочиняли коммуникацию между Шведница и их армией. А по пробитии вечерней зори, в тот же день мы с корпусом выступили и пошли к реке Одеру и отойдя два марша, объявлено было уже всем войскам о вступлении ЕЯ ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА на престол. В следствии чего они приведены были по полкам к присяге. Мы имели приготовленный для нас провиант во владениях ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА до самых границ, которые перешедши продолжали путь свой до реки Вислы и до прибытия в город Торун. Тут получен Указ, чтоб быть всем полкам, которые по воле ПЕТРА III были распоряжены по новому образцу, опять во всем на прежнем основании. Но, как при сей перебивке много было неудобности, как все артели должно перебивать, и в рассуждении между солдат рощетов, они должны были претерпевать нужду походом, то все полковники представляли графу Чернышеву, чтоб не перебивая опять полков оставить так, как они есть до прибытия в РОССИЙСКИЕ границы, Которое он и апробовал231, а потому то и Четвертый Гранодерский232, который при ПЕТРЕ III был разделен на три гранодерских батальона, с прибавлением комплекту из других мест по сведении вместе был из восемнадцати рот. И, как граф Чернышев имел тогда еще некоторое пристрастие к Санкт-Петербурскому полку, по причине чего он был в нем полковником. И для того хотел всегда в нем иметь полковником известного ему человека, то, будучи он в сем расположении, судил, что мне, яко из старших полковников обойденному по выданному Манифесту, которым обещено всем обиженным в произвождении, отдать справедливость, следовало быть произведенным в генерал-майоры. Почему и уговаривал меня, чтоб я, взяв Четвертый Гранодерский, уступил князю Юрью Васильевичу Долгорукову233 Санкт-Петербургский. На что, когда я согласился, то он приказом своим сделал сию перемену, прописав, что в рассуждении как всегда я более в продолжении войны командовал гранодерами, то он находит справедливым дать мне полк гранодерский.
Сей князь Долгоруков был тогда без полку по той причине, что при ПЕТРЕ III графу Чернышеву назначено было два полка, то есть Санкт-Петербургский, в котором я был, а другой велено было набрать из кроатов с тем, что по сочинении быть в нем полковником ему. Но тот полк не успел он составить, ибо из цесарских войск успел он подговорить чрез штапов к дизерции только двух офицеров, в числе которых был Лалош, да пять рядовых и один барабанщик. Почему, по заключении мира, рядовые отданы в Санкт-Петербургский полк, а офицеры определены в старый Молдавский к полковнику Подгоричани. После чего граф Чернышев с дороги отправился к ВЫСОЧАЙШЕМУ двору, а в отсутствии его командовал корпусом генерал-порутчик Поленбах и при всякой колонне были определены генералы.
Мы же, захватив часть Пруссии, чрез Вилну и Гродну прибыли в Россию, где по расписанию досталось мне с Четвертым Гранодерским полком и полку Санкт-Петербургскому иметь квартиры в Вязьме. -85-

*-Сия война многих офицеров с примечанием и усердием служивших формировала в военном знании, в числе которых и о себе сказать могу, что в продолжении оной почерпнул я хорошее понятие о военном искусстве, к чему сначала вспомоществовала, бывшая у меня в армии с покойным генералом аншефом Александром Ильичем Бибиковым, приязнь и чуствуемая равномерно обеими нами охота или пристрастие к службе. Сей офицер, сверх природного разума, был искусен в инженерной науке, поелику в оном корпусе и службу свою начал, причем способствовало ему чтение и хорошее французского и немецкого языков знание. Сверх того довольно сведущ он был в истории, о военных авторах и тактике военной и следственно имел о войне хорошее понятие. По связи сей склонности, удовольствием мы находили всякой лагерь нашей армии объезжать. Он был всегда со мною вместе, когда только откомандирование его полку или того, в коем я был, нас не разлучало. Равным образом, когда близость и возможность дозволяли, езжали мы смотреть неприятельский лагерь и его движения. А потом старался я сыскать приязнь барона Ельмта234 и почерпнуть от обращения с ним до войны принадлежащие познания. Равным образом бытность моя в корпусе графа Чернышева доставляла мне много сведения, где обще с князем Репниным и бароном Ельмтом, находившимся в том же корпусе бригадиром езжали для примечания неприятельских расположений и движений, и во всех сих случаях делали свое сорассуждение об оных. Не меньше имел я попечения примечать и распоряжения графа Тотлебена. Соединение РОССИЙСКОЙ армии с цесарской подало изрядное средство примечать ея движения и сравнивать оные. Но всего более получил я пользы тогда, когда армия наша соединясь с прусскою была под предводительством великого в наш век в военном искусстве капитана ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА короля прусского. Словом сия война несколько лет изобиловала такими происшествиями, из которых можно было извлечь самыя полезныя заключения и правила. В сем случае ни одни хорошо исполненные военные обращения учут, но и самыя проступки не меньше того подают наставления. Ибо последствиями ошибок доказывается ясно действительность и польза правила, по которому должно было поступать. От чего естественно рассуждается заключение, какое средство в подобном случае впредь наблюдать должно. Таким образом военные опыты лутче всего могут научить каждого военного человека, а особливо тово, который желает научится и в свете себя поставить примечательным человеком.-*
Мы были в Москве для всеподданнейшего поклонения ЕЯ ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ. И тут приглашаем я был за комиссии военной к определению в оную для сочинения мундирных и аммуничных штатов на пехотные полки. И хотя я и просил сих коммисионеров меня от того уволить, представляя, что я имел новый полк, который и должен был еще сочинить, и потому при всем том, хотя в полку я имел исправного подполковника -86- Колюбакина235, но щитал и мое присутствие при оном тем нужнее, что штаты, сколь великое число людей в полках содержать должно, были уже апробованы. По которым и моему полку следовало быть формированным, как то и действительно в то время таковая реформа с ним учинена и лишние, сверх положенного числа, люди отданы в другие полки. Но не взирая на то определили меня к сочинению штатов, по сочинении которых аппробованы были комиссией и удостоились быть утверждены ЕЯ ИМПЕРАТОРСКИМ ВЕЛИЧЕСТВОМ.
*-Во время бытности моей в комиссии военной Александр Ильич Бибиков был уже генерал-майором. Часть членов, оныя почитая военные его действия и знание и уважая другия его качества, по которым он был лично всеми любим, хотели в награждение таких его достоинств доставить ему произвождение в генерал-порутчики с тем намерением, что своим чином сделать его особым шефом над гусарскими полками. Надобность такового учреждения чуствуема и испытана была всеми, ибо, хотя для содержания гусарских полков от короны весьма много денег определено было, и хотя они всегда получали рационы и парционы, -87- а аммуницию, лошадей, оружие по большим ценам. Отпускались также деньги, однако некоторые гусарские полки более 200 человек в строй не поставляли, из толикаго изждевения другой пользы не было, кроме, что полковники, штаб-офицеры и ротмистры наживались и потому более пеклись о наполнении своих карманов, нежели о укомплектовании полков, ибо некомплект для пользы их им надобен. А усердность и долг прямой службы оставляли в стороне. При получении же ращетов платили они правиантским правлениям хороший оброк. Соображая сии обстоятельства, комиссия ясно видела, что сколь нужно дать сему роду войск особливого смотрителя и попечителя столь надобен был для исполнения таковой должности человек имеющий столько же любви к отечеству и бескорыстие, сколько знания и опытность. Всем сим видам мог удовлетворить господин Бибиков. Почему положив его сим почтить, комиссия хотела меня определить к нему генерал-майором. Как мне должно было остаться в службе полковником в рассуждении того мнения комиссии, которое она, как я выше сказал, положила, чтоб младших выслать вон из службы. Такое намерение от некоторых членов под рукой мне и сказано было. Само по себе разумеется, что сим я тем более доволен был, что к легким войскам определился, где в случае войны более правилам научится можно, ибо ета лучшая школа для познания генеральной или генералу свойственной службы, которая по французски называется la tactique. Но сие решение стало продолжаться, почему я при случае, когда уже Витгенштейн был оставлен в службе, адресовался к графу Чернышеву. Но тут узнал я, что он сего не хочет, сказав мне, что сие для меня, якобы, без всякого авантажа потому, что я никогда не служил в гусарах. И хотя я с пристойностью представлял мой в том авантаж, как по армии я оставался полковником, но он решительно отвечал, что етого быть не может. И так я и господин Бибиков остались при своих местах. Но, как ЕЯ ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО по тогдашнему общему слуху господина Ступишина перевесть в армию соглашатся в приговорах не изволила, то некоторые коммисионеры, а особливо граф Панин, старались употребить сей случай в пользу оного для выведения его в армию из Моздоцкой линии, где он, как я выше о его нещастии упомянул, до сих пор пребывал. Что по приведении в согласие прочих членов, тем успешнее произвели в действо, что гусарские полки в то время не по закону, но по обычаю, ниже армейских почитались. И такой дистанции или уважения к воинам своим, какое армейским оказывается не имели. Так что ни один российский дворянин в гусарах служить не хотел, почему в оных были все сербы, валахи, венгеры и несколко Немцов и украинцев. Под видом сего предразсуждения представлено было ЕЯ ВЕЛИЧЕСТВУ, что естли их перевесть в гусарские полки, то тем обидемы не будут. На что ЕЯ ВЕЛИЧЕСТВО и согласиться изволила и исполнение последовало. Но надобно поставить в примечание, -88- что господин Ступишин скоро потом имел перемещение к кавалерийским полкам, в чем и удовольствие ему сделали. Многие дивились, что он оставил такую службу, в которой во время войны он себя отличить мог и не знали чему сие приписать, но надобно думать, что он не проникал качества легких войск.-*
В том же году августа 3-го уведомлен был ВЫСОЧАЙШИЙ двор о опасной болезни короля польского, почему нашей Смоленской дивизии приказано было быть к выступлению в такой готовности, чтоб по получении первого Указу в 24 часа могли выступить в поход. Итак по сим обстоятельствам просил я чтоб меня уволить от комиссии в полк, а обрасцы доделать в полки всем вещам поручить господину, тогда подполковнику, Ржевскому236, который был в оной должности экзекутора237. По сей просьбе я и отпущен был, а неоконченное исполнить господину Ржевскому приказано.
Тогда же комиссиею военною рассматривано было старшинство и следовало поступить в генерал-майоры Ивану Михайловичу Измайлову, графу Апраксину, князю Андрею Михайловичу Голицыну238 и мне, поелику обойдены мы были произведением прежде нас в генерал-майоры господами Ле-туновым Иваном Ивановичем, Измайловым и графом Виткинштейном. Но комиссия, рассудя, что ежели всех нас произвести, то много б было сверх комплекта. Для чего и сказано господам Летунову Ивану Ивановичу, Измайлову и Виткиштейну, чтоб подали в отставку челобитные. Почему первые два подали и отставлены, а граф Витинштейн оставлен в армии. Мы же все тогда по причине, что нас не произведено просили уволнения от службы, но одного князя Голицына отставили, а других удержали. От меня же граф Чернышев не принял челобитной в рассуждении, что не окончив возложенной комиссии, в которой, как уже выше сказано я был, не велено абшитов давать, хотя бы что и иностранец был. *-Наипаче остановило меня в службе то, что я видел гнев ЕЯ ВЕЛИЧЕСТВА, ибо милостивое ЕЯ обхождение противу меня обратилось в холодность. А особливо граф Чернышев, после отказу принять от меня челобитной, убедительнейше уговаривал меня остаться в службе, сказывая, что мне дан будет чин бригадира. Но я, будучи по пехоте полковником, отказал оный принять, извинясь, что я в том авантажу своего не предвидел.-*
Потом наступил месяц март, тогда уже проситься неможно было, почему я и отъехал в полк свой в Вязьму, а оттуда весною 1763-го года прибыл с оным под^Смоленск. Сперва в бывший там дивизионный лагерь, а потом, в надлежащее время, вступил в непременные в сем же городе назначенные полку моему квартиры, которые там же и полкам пехотным Бутырскому и Выборгскому назначены были.
В сем же городе, как я выше сказал, приказано было расположиться всем шести полков штабам с их унтер штабом239, а ротам, по уезду оного, не распущая протчих полков по их непременным квартирам. Сие же происходило в том рассуждении, что полки Смоленской дивизии приуготовлялись -89- сию зиму к выступлению в поход. В сем положении ожидали с часу на час известия о смерти короля польского240 ПРИ ВЫСОЧАЙШЕМ дворе; как болезнь его столь была опасна, что жизнь его совершенно была отчаянна, а следственно и мы с часу на час ожидали выступления.
Сей ГОСУДАРЬ между тем скончался. Как только в сем получена весть, то весною 1764-го году Смоленской дивизии полки под командой генерал-аншефа князя Волконского выступя из Смоленска взяли лагерь на самой тогдашней границе в местечке Лядах241. После нашего же выступления прибыли под Смоленск командированные в прибавок к Смоленской дивизии полки из Московской дивизии, которая в окресностях города Смоленска по способности и выгодности мест расположились.
Из сего под Лядами лагеря из нашей Смоленской дивизии командирован был внутрь Польши в повеление князя Николая Васильевича Репнина генерал-майор князь Петр Сергеевич Долгорукой с полками Апшеронским, с Санкт-Петербургским и Рязанским карабинерным. А оставшиеся в сем месте полки, простояв до осени, возвратились и расположились по непременным квартирам. Почему и мой полк остался в Смоленске. Зимою ж, то есть генваря 1-го 1765-го году произведен я бригадиром и был в Санкт-Петербурге для принесения ЕЯ ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ всеподданнейшего благодарения. Сей же зимы конфирмован штат о егерях, которых формирование в Смоленской дивизии возложено под главное надзирание генерал-порутчика Нумерса, яко начальствующего дивизией с тем, чтоб он сочинения оным вверил мне. А по сему выбрал я к командованию оными майора Фабрициана242, а с полку своего подпорутчика Мекеньона и корпус оный сочинил.
Сие происходило зимою, а по наступлении лета 1765-го* года взяли мы опять дивизионный лагерь под Смоленском и, простоя месяца два, разошлись по непременным квартирам. И тот же самый лагерь взяли и в 1766 году, куда прибыли вышеупомянутая полки, находящиеся в Польше, кроме Рязанского карабинерного. И сей 1766-й год в июне месяце произведен я был в генерал-майоры, а по окончании лагеря полки распущены были по непременным квартирам.
Как между тем полномочный наш в Варшаве посол граф Кензерлинг243 скончался, то на место его определен князь Репнин с характером посланника.
В 1767 году в генваре велено Смоленской дивизии господину генерал-порутчику Ивану Петровичу Нумерсу выступить в Польшу с своим корпусом, в котором бывший прежде того на избрании короля244 Рязанской карабинерной, а затем еще Рижской же карабинерной пехотный, Четвертый Гранодерский, Бутырский, Выборгский и Пермский пехотные полки, над
 


* Сего году был лагерь войск под Красным селом для сочинения маневров в присутствии ЕЯ ВЕЛИЧЕСТВА, где я был в лице волонтера с протчими полковниками, неимевшими своих полков в числе сего лагеря. -90-



которою пехотою бригадное начальство поручено было мне. А конница, состоящая из Рижского карабинерного, Сербского гусарского полку и тысячи донских казаков определена в бригаду генерал-майора Ивана Михайловича Измайлова, а генерал-майору князю Долгорукову с двумя бывшими уже с ним в Польше полками, с Санкт-Петербургским и Апшеронским, остаться велено на непременных квартирах. В то же время из Лифляндской, Украинской и Севской дивизии отряжены два корпуса, один под командою генерал-майора Николая Ивановича Салтыкова, а другой под командою генерал-майора Петра Никитича Кречетникова245. Наружное намерение объявлено было, что сии войска посылаются споспешествовать восстановлению прав и привилегий диссидентских! *-Но наконец и прямой предмет вступления в Польшу сих войск нам стал известен, ибо некоторые до сего относящиеся материи сказаны нам приватно, а другие и сами по себе в течении дел открылись. Они состояли в следующем: польские магнаты или вельможи не только уклонялись от окончания дессидентских дел с таким ухищрением, что обещавшись еще на Сеймах коронации оные окончить, обманули в том Россиского и прусского министров, но еще хотели переменить нынешний их образ правления, отставив узаконенное на основании древних их привилегий "liberum veto"246 или единогласие на Сеймах, а узаконить вместо того большинство голосов. Но у ведав о сем намерении, министры двух дворов успели при собрании уже Сейма для роспуска оное уничтожить и оставить привилегии их на прежнем основании единогласия. Но работав в сей важной материи, принуждены были оставить на сей раз приведение в действо требований, которые они тогда же делали об отдаче дессидентам247 прав их. По стечении сих обстоятельств открылось, что Петербургский двор, употребляя в пользу сие открывшееся умышление о перемене ГОСУДАРСТВЕННОГО в Польше постановления, желал довести польскую республику до того, дабы они сами просили его о гарантировании ея конституции, то есть, чтобы он споручился, что их должности и привилегии навсегда будут сохранены. В интригах, до вышеупомянутого превращения касающихся, главные были князья Черторижские248, да ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО король249. Стремление их было сделать в Польше короля самодержавным. В сем намерении и вошед было уж он в секретныя с венским двором приговоры, которых была та цель, чтоб ему соединиться браком с одной из австрийских герцогинь. Но как ему на сие ответствовано, что его желание потому не может быть исполнено, что он только сам король, а дети его будут только Понятовские, то он обнадеживал сделать польский трон самодержавным и наследственным. Обязуясь довести дело сие до того, что он таковым сознан будет в Польше и от С. Петербургского двора. Начать же сие предприятие хотел он тем, что поссорить берлинский двор с С .Петербургским. Все сие намерение сведано было заблаговременно королем прусским и сообщено нашему [двору], -91- который посему имел причину за такие предприемлемые интриги отмстить. Посему тому обстоятельству польский король едва тогда трона своего не потерял, ибо петербургский двор на низвержение его был согласен. При Сейме коранационном польская республика признала фамилию Понятовских, то есть ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА короля и его брата польскими князьями, ибо одни природные польские князья и республикою в сем достоинстве признанные получают везде и на Сеймах титул "serenissimus", то есть светлейшие. Прочие же князья, яко то по патентам ИМПЕРАТОРСКОГО римского двора в сие достоинство произведенные не только оного титула от Сейма не получают, но и княжеское их название почитается тщетным.-*
Корпус генерала Нумерса выступил из Смоленска в феврале, имея повеление итьти к Вилне. Средняя его колонна следовала на местечки Леедьдоршу и Минск, а прочия две колонны имели путь: одна в правой, а другая в левой стороне. В самое сие время я еще был в Москве и выступившие уже с генерал-порутчиком Нумерсом войски нагнал в Польше около Минска, который мне до прибытия генерал-майора Измайлова поручил команду над обеими бригадами, а сам поехал в Вилну вперед. Тогда же и генерал-майор Измайлов меня догнал и по старшинству должен он был команду принять. Но он с своей стороны просил меня, чтоб я еще остался также обеими бригадами командовать, в рассуждении, что ехал он со всей своей семьей, сожительница его была беременна, а время было вешнее, когда растворилась вся земля, следственно приближалась водополь250 и большая грязь. На что я, хотя еще и обозу моего не было, согласился. Почему он также вперед поехал в Вилну, куда и я наконец с корпусом прибыл. В самое сие время литовские диссиденты сочиняли в городе Несвиже конфедерацию под защитою полковника Полонского с его полком и несколькими донских казаков. По сочинении которой велено им со всем прибыть в Вилну. Маршалком251 сей литовской диссидентской конфедерации был генерал Грабовский252, а в числе консилияров253 был Могилевский епископ греко-российского исповедания. Протчие ж диссиденты и генерал Грабовский были почти все кальвинского закона. А лютеранского весьма мало, ибо в Литве и Жмудях большею частью кальвинский закон бывает проповедуем!
Ко всем начальникам, находящихся в Польше войск был имянной Указ, чтобы они повеления князя Репнина равномерно, как Имянные Указы исполняли. Вследствии того, до прибытия еще дессидентской конфедерации и от Несвижа, господин генерал-порутчик Нумере получил от него писмо, которым предписывалось отрядить два деташамента, каждый под командою одного генерала-майора. Получа господин Нумере таковое предписание, призвал к себе меня и Измайлова и дал нам на волю избрать тот из двух деташаментов в команду, который кто захочет. И хотя Бржеской деташа-мент был и старее и потому следовало бы в команду Измайлову, но он, будучи с фамилиею, желал быть поближе к Вилне, дабы в сем городе можно -92- было для беременной своей жены сыскать способных лекарей. И для того упросил меня взять себе Бржеский деташамент, на каковую, яко старшею команду, охотно согласился, а наипаче, что оной деташамент тот час должен был выступить. А отделяясь от корпуса изделан я был главным начальником отсудственного уже поста, а, назначенной в Гродно, должен был ожидать еще повеления впредь о выступлении. Следственно, мог он, в рассуждении фамильных его обстоятельств, в Вилне иметь пребывание, доколе получитца повеление.
Исполняя сие и назначены были деташаменты из нижеследующих войск; первый под начальством моим состоял из карабинерного Резанского полку254, одного Сербского гусарского ескадрона255, под командою майора Жандра256, двухсот донских казаков, Выборгского пехотного257 и Пермского полков258 одного батальона с их егарями с четырьмя орудиями полевой артиллерии под командою подпорутчика князя Волконского259. И сей деташамент должен был с дессидентскою конфидерацией для прикрытия ея итти в Бржесц Литовский и там для сего употребления остаться, а в другой деташамент определено два батальона пехоты, один карабинерный полк, часть -93- гусар и казаков. Назначен же он был в Гродне, где должна была сочиняться литовская католицкая конфедерация.
А как вскоре и ожидаемая дессидентская конфедерация прибыла из Несвижа в Вилну, то я с оной и выступил в Бржесц-Литовский в половине мая, куда также назначенный в мой деташамент упомянутый Рязанский полк из Несвижа, где он до тех пор находился, прямою дорогою выступил.
О таком вручении мне Бржеского деташамента из рапорта генерала порутчика Нумерса сведав, полномочный наш посол князь Николай Васильевич Репнин писал ко мне писмо от 17/28 мая следующее: "Письмо Вашего Сиятельства от 13/24 мая, через куриера отправленного, я получить честь имел. Не зная ж прежде, кто командовать будет деташаментом Бржеским, дал я в запас господину генералу Мокроновскому260 ордер к командиру онаго, с которого копию при сем прилагаю. Теперь же, ведая, что Ваше Сиятельство сим деташаментом командуете, прошу покорно по сему ордеру в свое время, когда от Гетмана Броницкого261 или от генерала Мокроновского потребовано то будет, исполнение приказать учинить". Упоминаемый же ордер был следующего содержания: "По требованиям графа Броницкого, великого гетмана коронного или генерала Мокроновского, под предводительством которых будет сочинена в Подляхском воеводстве262 в пользу нашу конфедерация, имеете вы отправить туда таких войск, каких заблагорассудится и какие в вашем деташаменте находятся, сколько они пожелают в назначенное ими место и к показанному от них числу, избрав к сему командиром надежного и расторопного офицера, которому приказать согласно с помянутыми вельможами действовать. Поступая впрочем в силу инструкций деташаментных командиров*, которая уж вам чрез господина генерал-порутчика Нумерса сообщена.
В то время не только в Подляжском и Бржеском воеводстве католиц-кие конфедерации сочинились, но по условию с послом, единовременно и во всех воеводствах и поветах263 или генерально во всей Польше оныя были сочинены. А по поводу чего каждый начальствующий войсками в краю его по равному же предписанию таковое ж распоряжение сделал отделением частей войск в каждое место, где оныя сочинялись, дабы чрез то достичь к желаемому концу Российского двора.
Таковое распоряжение исполняя поспешил я отрядить команду вперед и в самый Бржесц с майором Фабрицианом казаков и егарей потому, что я сам со всем деташаментом и с дессидентской конфидерациею к сочинению там католицкой конфедерации, по причине расстояния от Вилны до Бржеца 80-ть миль, поспеть был не в состоянии. Полковнику ж Полянскому с его Рязанским полком прямо от посла приказано итить не в Бржесц уже по прежнему приказанию, но в воеводство Подляжское, куда он, не доходя до Вилны, отправился. А там получил от посла другое повеление отправить от
 


* Сей копии при сочинении сего "Журнала" не мог я отыскать в письмах, видно что как-либо утратилась.
 


-94-

полку своего три ескадрона в Краков под командою подполковника князя Мещерского264 для такового жив том краю употребления при сочинении там конфедерации, ибо назначенный туда корпус генерала-майора Кречетникова за дальним расстоянием достичь, видно, был не в состоянии.
По прибытии же моем с деташаментом и дессидентскою конфедерацией в Бржесц, сочинявшаяся в оном католицкая конфедерация кончилась, которой маршалом выбран был князь Михаила Радзивил265.
В сие же время кончились и во всех местах частныя конфедерации и надобно приметить, что маршалками или предводителями оных выбраны были те, которых наш полномочный посол предназначил.
Я уже сказал, что главный предмет, к которому сих, как дессидентских так и католицких конфедераций сочинение клонилось, был тот, чтоб на намериваемом Сейме возвратить дессидентам прежния или древния их права, а затем, дабы они просили РОССИЙСКИЙ двор о принятии на себя гарантий в сохранении вольности и прав польской республики, чрез что уже она, как само по себе разумеется, не должна ни в какие новые входить учреждения без согласия своего гаранта. А с сим тогда собран был под конфи-дерацией, как в таком случае на основании их древних привиллегий дела решатся на большинстве голосов. A "liberum veto" на то время оставляется.
Посредством такового Сейма предмет РОССИЙСКОГО двора, для которого и католицкие конфедерации сочинялись, удобнее мог произведен быть в действо, нежели на обыкновенном. Ибо известно, что в Польше Сейм бывает, называемый ординарный, чрез каждые три года, а сеймики начинаются ко оному за шесть недель. Но со всем тем, не иначе, как по универсалу266, выданному от короля. Затем же может созвать король польский вместе с Сенатом и екстроординарный Сейм чрез таковыя же универсалы. Но если бы вся нация или часть оной имела бы какия неудовольствия от короля или республики, то тогда недовольная часть сконфедерируется, а потом должно сделать также Сеймики и с сим, когда же посредством такового Сейма претензии их удовлетворены бывают, тогда и Сейм и конфедерации разрешаются. А в сем случае производство дел было не только с сведения короля, но противу ево сообщников.
Главное искусство и труд состояли в том, чтобы согласить на сие нацию.
Первейшими к достижению сего средствами были обещания и присутствие войск.
В рассуждении первого надобно знать, что многие поляки недовольны тогда были избранным своим королем и ничего так не желали, как свергнуть его с престола и на его место возвесть другого. В сих видах была так называемая саксонская партия с которой был граф Потоцкий267, воевода киевский со своими сообщниками. И как сия партия была главною пружиною всего движения, то с нашей стороны всемерно старались партизанов268 к ней более склонить, чтоб они питали надежду, что российский двор допустит их свергнуть короля с престола. Употреблены были от посла два, взятые из финляндской -95- дивизии без полков полковники Кар269 и барон Игельстром270, которые тогда получали сверх жалованья своего особливое содержание, ездили по земле с тем, чтоб приуготовить поляков к содействию, причем в виде партикулярных разговоров делали многие выражения и противу короля.
Наконец российский двор, когда на перемену короля не согласился, то тогда поляки знатные, а особливо те, которые саксонской партии были говорили, будто бы, когда при начале сих дел собирались они к послу нашему говорить об оных, то он в виде посла на троне у кресел обещал им, что ЕГО ВЫСОЧАЙШИЙ двор конечно согласен, чтоб они переменили короля, и для того они послу обещали все по требованиям нашего двора исполнить.
Но при случае моего с послом разговора, когда я ему сии речи объявлял, то он меня уверил, что он им того ясно никак не обещал. Но в то время, когда они делали обещания принять гарантию РОССИЙСКОГО двора, а к тому были и другие их требования, то на то им отвечал генеральным словом: что естли оную примут то двор РОССИЙСКИЙ все по желанию их стараться будет сделать. Да и действительно в то время, по причине вышеизложенных обстоятельств, то есть, что король интриговал против оного и хотел сделать польский трон самодержавным, двор наш равнодушно снес бы таковое низложение.
Когда таким образом достигнуто до того, что частные конфедерации во всех воеводствах сочинились, то надобно было сочинить из них две генеральные, одну коронную, а другую литовскую. Ибо всякому известно, что по законоположениям польским из частных конфедераций должны сочиняться две генеральные. На сие потребно было несколько времени. Между тем я все оставался в Бржесце при диссиденской конфедерации: деташаментом.
При вступлении наших войск в Польшу ВЫСОЧАЙШИЙ объявлен нам Указ, чтоб под опасением гневу ЕЯ ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА и неизбежного штрафа, отнюдь ни под каким видом обид никому не делать, безденежно ничего не брать, а обходиться ласково. Но я, будучи не раз уже в Польше, опытом дознал, что войски имея надобность посылать в землю или уезды для закупки провианта и фуража команды, хотя при оных для соблюдения в подчиненных порядка отряжают и офицеров, но без того обойтиться не могут, чтоб не было наглостей и грабежей. А особливо что штаб и обер офицеры для партикулярных своих закупок посылали собственных людей и денщиков, с прибавкою рядовых, которые тем более делали обывателям насильства. Что когда и просьбы на них взойдут, то трудно виноватого и найтить, не так, как в посланных от полка командах. С одной стороны был к тому предлог тот, что за неимением фуража и способов, чтоб его купить, таковые посылки были необходимы с другой стороны не меньшим предлогом служило то, что многие поссессоры271 по каким-либо причинам не хотят продавать провианта и фуража, что и заставляло отбивать у амбаров замки и брали оный под видом тем, что им заплачены будут деньги. При чем и другие непозволительности происходили. -96-
Во отвращении таковых непорядков предписал я командированным от меня офицерам, дабы они при сочинении конфедерации собравшееся шляхетство просили для продовольствия войск в моей дистанции до самой Варшавы выбрать от земли комисаров. Что по требованию моему они и исполнили, с которыми положил я цену провианту и фуражу весьма для казны сходную. А они уже имели попечение поставлять оной в назначенное место с тем, что за таковую поставку им платить, смотря по дороге, летом и зимою по равной цене, а осенью и весною противу оной с прибавкою. Первой магазеин определил в Бржесце, куда и свозить оный приказал, а расположенным в близлежащих около сего города деревнях и в других местах войскам повелел доставлять прямо на их квартиры. Сие учреждение, как в то, так и в предбудущее время, делало мне великое вспомоществование к содержанию войска в надлежащей дисциплине. Тем самым мог я точнее исполнять вышепомянутый ВЫСОЧАЙШИЙ Указ, ибо я, приложа цены провианту и фуражу, дал крепкое подтверждение войскам, чтоб отнюдь никто не дерзал посылать для покупки оного в уезд, а получал бы для казенных людей и лошадей из магазеина. А равно и для партикулярных лошадей и людей, как цена была очень сходная, то я за наличные деньги или с тем, чтоб при выдаче жалованья вычитать, дозволил из магазеина брать. Разве что для себя может дешевле на месте нет, <то> слал в уезд получать и важную покупку для себя купить. А за насильно взятые, хотя б и денги отданы были, будет всякий штрафован, как продерзатель272. А тем все способы были отняты делать посылку сысканию оного. Сим самым, предупредя зло, не имел нужды наказывать преступников потому, что их и быть не могло *-Правило поставить себе должен каждый военный начальник, чтобы все необходимые надобности без требования подчиненным доставить, а потом взыскивать от них порядку, ибо [нагота], голод и холод принудят каждого служащего в войске делать излишества. А затем надобно и все Учреждении основывать так, чтоб без дела никто и никуда не таскался. И словом сказать, предупреждать и отымать все способы к сочинению зла, а тем будет меньше преступников, а следственно и наказания, что ясно компания фелтмаршала Апраксина доказывает.-*
После сего учреждения не имел я более никаких особых военных упражнений, почему не оставалось, как стараться сколь можно удовольственней провождать время. Способствовало к тому то, что от города Бржесца чрез реку Буг жил в имении своем местечке [Тересполь] граф Флеминг, благоразумный и почтенный муж. Затем дессидентская конфедерация была довольно людна, да и фамилии их уже прибыли. Сверх того охота к стрельбе составляла изрядное провождение времени.
В сие ж время познакомился со мной тамошний помещик господин Ланьсарский, который имел в том краю весьма не малую и хорошую охоту и позволил мне оною всегда пользоваться. В тамошних же способных для охоты лесах довольно находятся зверей, как то лосей, коз и диких кабанов. -97-

А полезнее я нашел в оной, что посредством забавы формировать совершенно к стрельбе бывших в моей команде егарей из 90 человек. А, наконец, командующий оными порутчик Ганрек завел уже и своих гончих и почти вседневно в том имел упражнение и в самом деле успел их научить совершенно хорошо стрелять, так что и оне изделали привычку охотно сим упражняться, а к тому получали они изрядную прибыль от продажи кож и мяса!
Когда я таким образом продолжал пребывание свое в Бржесце с дессидентской конфедерацией, то получил от посла письмо от 17/26 мая следующего содержания: "Имею я известие, что князь Михаила Радзивил, который выбран маршалом Бржесцкой католицкой конфедерации, посылал приглашение к оной конфедерации делать с некоторыми угрозами и усилием к Господину Корицкому273, полковнику уланского полка в службе его польского ВЕЛИЧЕСТВА, принуждая его и с полком к сей конфедерации подписаться, при чем был и один из наших офицеров, а понеже никого принуждать не надобно. Сей же Корицкий и его полк, не поляки, а поселенные здесь татары, не имеющие преимуществ здешнего дворянства, то и нет никакого следа им к конфедерации приставать, быв особливо в собственной службе королевской, а не республики. Почему и прошу Ваше Сиятельство сказать сему князю Радзивилу, чтоб принуждения такового не делал, а офицерам своим приказать, чтоб в оном не помогали, оставляя в совершенной вольности и спокойствии сего полковника Корицкого и с его полком".
Получил от него паки от 8/19 июня ответ на письмо мое от 5/16 того же месяца, поводом к нему было следующее. Маршалка дессидентской конфедерации Грабовского брат родной был в польской службе генералом и шефом гвардии конного Литовского полку, имевшего всегдашнее свое расположение близ Бржесца. Сей первый писал к брату своему, спрашивая его о поведении с полком в рассуждении Генеральной литовской конфедерации, хотевшей, по-видимому, приобщить его в свое общество. А особливо, как гвардия сия, хотя из давних лет учреждена от республики, но в точной состоит зависимости от ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА короля польского, выключая то, что он не имеет власти персоною своею ея командировать для какой-бы ни было в земле полиции или усмирения, так как он не имеет власти без согласия республики ни войны объявлять, ни мира заключать. Маршалок не применул о сем деле говорить со мною, а я разрешение сего отнес к послу, который вышепомянутым письмом извещает мне, что он уже прямой к Генеральной литовской конфедерации о том писал. Но естли его письмо туда опоздает, а конфедерация сделает между тем присылку к шефу оной гвардии Грабовскому, то препоручает мне сказать находившемуся в Бржесце брату его, маршалку, чтоб он к нему отписал, дабы он, в случае таковой присылки конфедерации противиться не дерзал, а объявил бы только, что он ее признает и почитает, но, зависев от повелений королевских, об том ЕГО ВЕЛИЧЕСТВУ донесет и будет от него дожидать приказания. В сем же письме посол приносил мне благодарность за отправление войск по требованию великого гетмана коронного Броницкого -98- (который уже умер) и паки препоручает учредить от Бржесца до Варшавы, расстоянием на двадцати шести милях, почту сими словами: "ежели у вашего Сиятельства есть еще довольное число гусар или казаков, то прошу покорно учредить из оных до Варшавы почту, определив на каждые четыре или пять миль человек по пяти, чрез что, как убытку от пересылки куриеров иметь не будете. Так и ординарная по той почте корреспонденция сколь наша, столь, особливо, между двумя дессидентскими конфедерациями вернее и безопаснее будет. Отсюда, то есть от Варшавы до Торуня, где другая дессидентская конфедерация находится, таковая почта учреждена".
В то время получил от господина генерал-порутчика Нумерса ордер, которым, сообразно положению в РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ, предписано было Смоленской дивизии подъемным лошадям с половины мая по 15 сентября фуража не давать, равно и гусарам, а казакам положено отпускать оный только на шесть месяцев. Хотя я исполнить должен был предписания господина Нумерса, но представлялись тут не только неудобства, но и совершенная невозможность, а особливо по поводу ВЫСОЧАЙШЕГО повеления войскам о удалении себя от всякого роду обид обывателям! А пуская табуны на луга не могло не быть обидно. Когда же и пашни их на пасьбах вместе с скотом обывательским, то столь мало пользовались бы кормом, что не получая еще к тому овса, были бы совершенно изнурены. Сия невыгода чуствительна еще была в расставленных по почтам лошадях, так что в рассуждении их никак сего предписания исполнить было неможно. Но при первом расставлении оных удовольствовал я вперед их на фураж денгами, о чем принужден я был писать к князю Репнину, а особливо об расставленных по его повелению на почтах лошадях. На письмо мое отвечая он от 23 июля/3 августа, что он при писме моем копию с данного мне ордера от господина Нумерса получил, присовокупляет сии слова: "Мне на оное отвечать нечего, как только то, что ваше Сиятельство должны поступать в силу сего ордера, как от главного вашего командира присланного, которым, сверх того, учреждается предосторожность, дабы корреспонденция не медлилась. А что касается до выданных уже на фураж денег, то прошу ваше Сиятельство отрапортовать, что то учинено по моему писму .
В августе месяце получил тоже от посла писмо от 3/14 того месяца следующего содержания: "Господин Матушевич, секретарь генеральной конфедерации и коронной имеет две деревни в воеводстве Бржесцком, называемые Розна и Рогач. А как он человек привязанный к нам и своим поведением заслуживает к себе уважение, то я прошу покорно Ваше Сиятельство приказать, чтоб те ево деревни были совсем освобождены, как от квартир, так и от всех поставок провианта и фуража, несмотря на то, ежели польские комиссары сами назначили из оных брать. Между тем обе генеральные конфедерации сочинились. Первая из них должна была быть в Варшаве, но яко там присутствие владеющего короля, то местом оной назначен недалеко от Варшавы лежащий город Радом274, ибо при живом короле столь редко бывает -99- конфедерация, то по архиву известна только одна бывшая в давных временах при владеющем короле такая конфедерация! Старая же генеральная конфедерация должна была быть в литовском городе Гродне, однако оная не знаю для чего не там, а в Вильне сочинялась.
При сочинении сей последней не было упорных затруднений.
Но Радомская не хотела иначе утвердить свою конфедерацию и удовольствовать наши требования, как с тем, чтоб низложить короля. И как тогда ВЫСОЧАЙШИЙ двор не хотел уже чтобы король был низвержен и так сие собрание в такое вошло упорство, что не хотели никак подписать требуемый акт конфедерации. А как при производстве оной был приставом полковник Кар, то оный с согласия принужден был привести тут батальон пехоты с пушками, чем уже и заставили ея всё по предложению нашему подписать!
Посол таким образом сочинил две генеральные из частных конфедераций. Назначен был называемый конфедерационный Сейм*, на котором уже, как я сказал, "liberum veto" не имеет места. Но одно большинство голосов утверждает. Вследствии того надлежало прислать на оный из каждого воеводства и повета земских послов, которые и сочиняют Сейм, представляя тут себя в лице всего шляхетства того воеводства или повету. Для чего при отправлении их на Сейм собравшее общество дает им инструкцию, чего они требовать и настоять должны. Также предписано было от посла, чтоб внесть веема для обоих сторон важные пункты, а особливо пункт прошения ВЫСОЧАЙШИЙ наш двор о принятии на себя гарантий.
По поводу сего и получил я нижеследующее письмо от нашего посла, князя Репнина от 30 июля/10 августа: "В воеводстве Подляжском сеймики имеют держаться под предводительством господина генерала Мокроновского, а как к оным потребны наши войски, то я прошу Вашего Сиятельства послать к 9/20 числу сего месяца по сту человек под надежными офицерами в три разные места, где Сеймики сего воеводства держатся. Таких войск какие заблагорассудите, а лутче б было естли б конница была. Места ж, где Сеймики держатся будут и в которые командам нашим надлежит прибыть суть следующие: 1-й Драгечин; 2-й Брянск) 3-й Мелник. Приказать сим офицерам главным в каждом деташаменте надлежит, чтоб они согласно поступали во всем с генералом Мокроновским и с теми, и что от него им предпишется. И предводители назначены будут тем Сеймикам. Выбраны ж на оных будут на каждом Сеймике по два земских посла, из которых половина оставлена от меня на рассуждение генерала Макроновского, а другая уже от меня точно ему предписана, а именно: назначенный мной в Дорогочин земским послом господин Муравский, в Брянск господин Вильчевский, подкоморжий275 Виский, а в Мелник господин Карповский, староста276 Августовский. Следственно сим офицерам надлежит их избрание, каждому в назначенном месте всячески


* Как слышно было, что он приватно приносил в том великия прошения и обещанья быть не только в тесном союзе, но и все по воли двора исполнить.


-100-
подкреплять и удерживать, хотя бы к тому страх и угрозы по необходимости употребить, в протчем дисциплину строжайшую наблюдать нужно.
Еще я прилагаю три экземпляра польских с переводом русских инструкций, которую желаю, чтоб на сих Сеймах земским послам дали. Следственно надлежит оную сообщить всем сим трем деташаментным командирам с повелением, чтоб они всячески наблюдали и хотя под страхом и угрозами требовали, дабы сия инструкция дана была, и оная разделена на три пункта. И естьли в самой крайности, невозможно будет всю удержать, то хотя б два первых пункта, а по совершенной невозможности, хотя б и один первый учинен был. С тем только, чтоб противного ничего сим пунктом в инструкцию внесено не было и, чтоб совсем, сколь возможно, ничего более не вносили. Ибо в нам предписанной инструкции ссылаясь уже на акт конфедерации, разумеется чрез то все нужное исправление законов и тако подробности лишь лишнее затруднение нанесут. Рекомендую ж еще, сколь можно удерживать все три пункта помянутой инструкции! То ж прилагаю на особом листе еще один пункт инструкции сеймиков и к послам об том, чтоб князь Радзивил был маршалом на Сейме, которую тако ж всем сим трем офицерам сообщить надлежит".
В Бржесце сам я был, так и во всех местах моей дистанции, с таковыми же предписаниями отряжены были команды, на которых все вышеписанные пункты внесены в данные послам инструкции или лучше сказать во оных вписана была копия.
Все сие случилось произвесть в действо без открытого принуждения, включая один сеймик в Подляхии, при котором был господин полковник Полянский. Ибо, как собрание сеймика их по введенному в Польше обыкновению в главнейшем того города костеле происходило и, по представлению полковника Полянского, ничто не успевало, чтобы согласились внесть вышеозначенные пункты в инструкции своим послам, то наконец, принуждены оне были объявить им, что он их оттуда до тех пор не выпустит, пока они требуемого не исполнят. Почему уже они принуждены были все подписать. Да и в самом Бржесце взял я осторожность, тако что около батальона солдат, под видом смены главного и протчих караулов, стояли в ружье на площади против езуицкого монастыря, в котором сеймик держался. Равныя меры взяты были и в прочих местах, а посему нельзя сказать, чтоб все сие происходило с доброй воли. Справедливее же можно утверждать, что знатные велможи, как то гетман Броницкий, Потоцкий, воевода киевский и протчие, заведены были желанием и надеждою питались низвергнуть короля, а протчие вперяемым от присутствия наших войск страхом к тому привелечены были.
По окончании сих сеймиков посол писал, чтоб десседентскую конфедерацию перевесть в Варшаву. *-Надлежит приметить относительно писма князя Рернина, что хотя он в нем говорит о сеймиках одного Подляжского воеводства, однако им было так учреждено, что таковыя ж сеймики и во всех частях Польши в сей день происходили, а потому и все командующие корпусами имели равныя ж наставления. К сожалению сия -101- инструкция утратилась, по которой причине я в копии ея приложить не могу. Однако ж выше сего все ее содержание, хотя не теми словами, но самою тою же материей внесено.-* Почему и я просил позволения туда же приехать, поелику в Бржесце не оставалось уже мне никакого дела, а войски в спокойном расположении лежали на квартирах, ибо лагерей я не делал, как сие влечет за собою многие отягощения обывателям. Край тот наполнен лесами и болотами, остающиеся же удобные земли или вспаханы или сделаны сенокосными лугами. Почему одно занятие места уже убыточно владельцу оного, но пасьба табунов, рубка дров случающаяся даже и в сберегаемых хозяйством лесах соединины обыкновенно с такими для обывателей обидами, что самый осторожный начальник не в силах их отвратить, а особливо на покупку дров и соломы отпуску денег от короны не бывает, а потому и невозможно предуспеть.
Напротив того, стояние на квартирах не подвержено сим затруднениям. Даемая на варение пищи часть дров хозяину неощутительна, как и когда в той же печи, где он сам варит, сие исправляться может. Солдаты спят в избах, сенях и сараях и получают без отягощения каждый от своего хозяина по стольку соломы или что другое случится. Каждая рота имеет свой табун близ ея квартиры, а штатные лошади у штаб-квартиры находятся. Больные солдаты успокоиваются в отведенных под лазарет домах. Да и опытами дознано, что во время стояния на квартирах гораздо меньше больных бывает, нежели в лагерях. Словом сказать, что сбережение войска много зависит от того, чтоб их без нужды в лагерях не ставить. *-Когда я в войске служить начал, в то время правилом почиталось, чтоб не только пехота, но и конница в летнее время выходили в лагерь, а квартирование нарушением порядка почитаемо было. Но граф Чернышев был первый, который находясь волонтером при цесарской армии, зачал ставить войски по квартирам, хотя уже приближались к неприятелю. Таким образом, что пехота переставала на походе кантонировать277 и занимала лагерь, а конница на то время близ лагеря становилась на квартирах. А когда уже в очень близкой дистанции неприятель как то маршах в трех, то тогда занимался лагерь для конницы при пехоте. Ибо каждый военный человек знает, что ничем так изнурить лошадей неможно, как пребыванием в лагерях, а когда у конницы лошадей нет, следственно и она сама не существует.-*
Причина для которой желал я быть в Варшаве состояла, во-первых, в том что будучи ближе к каналу тому, где я мог иметь сведения о всех текущих политических обстоятельствах, которыми мы были и руководимы, ибо военного обращения никакого не было; во-вторых, чтоб видеться с князем Николаем Васильевичем, с которым издавна находился в приятельском обхождении. Наконец, чтоб и время веселее проводить в такой столице, в которую тогда сверх обыкновенных ея жителей, должны были приехать несколько наших генералов, как то Салтыков и Кречетников. Сверх того на приближающийся Сейм собралось все польское шляхетство. -102-
В ответ на сие мое прошение получил я следующие строки: "Я весьма согласен на прошение Вашего Сиятельства приехать на короткое время в Варшаву и рад буду Вас видеть, но надлежит о том потребовать дозволения у Господина Нумерса. Только надобно при том, чтоб в сем случае господин полковник Полянский не отлучался от команды". Сверх того посол и с своей стороны о сем писал к Нумерсу. Я не умедлил получить таковое дозволение и вследствии онаго, поручив команду над деташаментом полковнику Полянскому, который уже тогда, по окончании сеймиков, из Подляхии возвратился, сам поехал в Варшаву.
Между сим временем, когда я ожидал просимого мной дозволения ехать в Варшаву, находившаяся в Бржесце дессидентская конфедерация во исполнении посольского, как прежде упомянуто, повеления, также в Варшаву отправлена.
По прибытии моем в сей город князь Николай Васильевич оказал мне приятельский прием, пригласил взять квартиру в его доме. И как обыкновенно, руководством посла был я познакомлен со всеми в том городе именитыми людьми польской нации и других дворов министрами. И по сделании им обыкновенных визитов, зван был на обед и асамблеи. И в то ж время был французский спектакль в Варшаве. Так же от посла велено было приближить к Варшаве корпусы генерал-порутчика Салтыкова и генерала-майора Кречетникова, то по прошествии некоторого времени дано было мне от посла повеление о приведении к Сейму деташамента моего из Бржесца и расположении его неподалеку от Варшавы с предписанием мне, чтоб я поехал навстречу оного и избрав способное для расположения его место уведомил ево.
Вследствии того я послал в деташамент повеление, чтоб, оставя один только Пермской батальон, без гранодерской роты, к Варшаве приближился. И сам навстречу ему поехал и, осмотря в подробности все местоположение, избрал деревню Велишеву в 3-х милях от Варшавы лежащую при реке Буге. О избрании сего места донес князь Николаю Васильевичу сентября 1-го дня того же года. На что получил в ответ нижеследующее: "Получа письмо Вашего Сиятельства из Орчехова от 3/14 сентября, в котором вижу, что вы за способнее всего признаете учредить магазеин для вашего деташамента к будущему Сейму в деревне Велишево, принадлежащей князь Аббату, и около оной деташамент свой расположить, согласуюсь я на то, хотя она и в трех милях только отсель состоит. Но прошу Вашего Сиятельства, чтоб вы с крайним прилежанием приказали сберегать сии местности князя Аббата с совершенною ласкою и облегчением в них поступая, которое особливо потому весьма возможным почитаю, что Ваше Сиятельство пропитание на деташамент свой в верху ... Нареву закупать можете и сплавливать по сим рекам к себе. Следственно и не предвижу я нужды в местах ваших будущих квартир пропитания требовать, а и в том случае в окружностях можно оное доставать. А деревни князя Аббата сберегать надлежит". -103-

По поводу сего получил и второе решительное повеление о моем выборе места следующего содержания: "Письмо Вашего Сиятельства от 9/20 сентября, с капитаном Рексином отправленное, я исправно получил, на которое иного сообщить не имею, что во власти вашей совершенно остается в таком точно месте, где вы заблагорассудите с деташаментом вашим расположиться. А только б не отдалялись реки Буга им соединенного уже оного с Наревом, да чтоб сюда, коль нужда востребует, собравшись в одну ночь на ваше в квартирах сборное место могли вы с деташаментом в один марш притти. Об чем я таким же образом и с дежур-майором вашим изъяснился".
Вследствии того приказал я полковнику Полянскому послать вперед офицеров с казаками во все поветы к выбранным камисарам с тем, чтоб они на всех назначенных по маршруту моему станциях заготовили овес и траву с ближних уездов. Выставить оный в деревне Велишево, а наконец и в Варшаву по цене, которую вышеупомянутые комисары сильно условились. Деньги им были плачены на месте. Сие распоряжение произвело то, что я провианта и фуража имел довольно и еще получал оный двумя третями дешевле, нежели другие деташаменты получали посредством подряда. О котором моем распоряжении и донес я по случаю во удостоверению, что я недостатку во оном иметь не буду, следственно из деревни Велишевой ничего требовать нужды, не будет, как равно и по реке Бугу доставка мне не нужна. Да и по справке обывателей нашлось, что тут и судов или барок ни купить, ни нанять в тогдашнее время неможно было, ибо оные весной только с верховья реки справливаемы бывают. Итак по расположении моего деташамента в деревне Велишевой имел я позволение прибыть опять сам в Варшаву, где близкую имел я удобность ведать на Сейме происходящее, а равно и ево повелении получить. В одно время приближались к Варшаве с других двух сторон с войсками своими Господа генерал-майоры Салтыков и Кречетников; первой из польской Пруссии, а последний — из польской Украины.
Главная причина всего собрания российских войск было наступление Сейма, к которому уже тогда вельможи съезжаться начали. И известно уже послу было, что они упорствовать во всем будут. Как ниже сего о сем будет сказано, что самим делом оное и доказано будет.
Наконец начался сей достопамятный Сейм, для приуготовления которого в наши интересы сколько ни сделано движений, но, однако ж целое почти ГОСУДАРСТВО превращено было в единомысленную противу нас конфедерацию. И начали уже многая из знатных открыто агитировать противу намереннее ВЫСОЧАЙШЕГО РОССИЙСКОГО двора, а некоторые еще скрывали себя в их противу нас расположениях. Агитировать же открыто прежде всех начали епископы Краковский и Киевский278, пол[ь]ный гетман Ржевуцкий и его сын279. Епископ краковский Салтык в одном собрании Сейма, на котором и мы, как и прежде нередко, скрытно из любопытства видеть происходящее на оном хаживали, так и на тот раз случилось. Говорил он весьма сильно против всех нашего двора требований и поведения -104- в Польше. По окончании речи получил единогласное восклицание от всего Сейма. А сын Ржевуцкого на Кржеменецком сеймике также непристойные делал выражения. Почему малая часть оставшихся наших единомысленников согласно и в мое присудствие у посла утверждала, что не отлуча вышеозначенных особ нельзя ожидать желаемого окончания дел сим Сеймом. Почему князь Репнин писал с нарочным к ВЫСОЧАЙШЕМУ ДВОРУ не приказано ли будет их арестовать. На которое донесение по прошествии несколько времени и получил согласное с его мнением решение.
Расположение было взято такое, чтоб их схватить тихим образом.
Вследствии того 1/12 октября дано всех деташаментов войскам повеление приближиться скрыто с трех сторон к Варшаве в 10-м часу пополудни и связать вокруг оной цепь. Как генерал-порутчик Салтыков и генерал-майор Кречетников были тогда в Варшаве, то мы, съехавшись, положили между собою предварительно которые имянно места нам около города занять. 1-й Гранодерский полк поставлен был на заднем посольском дворе лагерем. Мне же особливое дано повеление, приближась с деташаментом к варшавскому на правом берегу Вислы лежащему форштату называемому Прага280, близ него остановиться, а потом с известным числом гранодер пройдя чрез оный к находящемуся на Висле перевозу, все перевозные суда и бывших при них караульщиков арестовать. А потом переехав на нескольких паромах на левую, где весь город, сторону, скрыв себя ожидать на берегу привезения к себе арестантов, которых приняв и обратно перевезясь с ними, оставить их у себя в лагере и с великой осторожностью их хранить до повеления о их отправлении. В тот же день отправился я из Варшавы, имея при себе верховую лошадь и правящего должность генерального штаба офицера господина порутчика Глинку281. И по выезде своем из Варшавы послал его скорее вперед к приближающемуся деташаменту с повелением, чтоб он к назначенному тогда часу неотменно поспешал. Сам же я, продолжая несколько потише деташаменту же навстречу путь, отъехав несколько верст от Варшавы, действительно его встретил и, соединясь с ним, назад к городу тем более поспешал, что уже тогда наступила ночь.
Оставя пред Прагою деташамент, взял с собою только подполковника Чернышева282 с двумя гранодерскими ротами, одну Выборгскую под командою капитана Андрея Тырка, а другую Пермскую роту под командою капитана Розенберга283 и две полковые пушки. С сим числом войска проходил я Прагу, по свойственной ей грязи сколь можно тише, так что хотя некоторые обыватели из любопытства и выглядывали в окна, но по тихости нашего ходу, оставили нас без примечания. Достигше же реки, во-первых, арестовал я суда и бывших при них перевозчиков, а потом учредил тут пост из Выборгской роты с двумя пушками и, наконец, переправясь на трех или четырех паромах с подполковником Чернышевым и Пермскою ротою на то место берега, где сделана пристань, свел своих только малое число гранодер, а прочих всех, дабы не обличить себя, оставил на поромах на реке и, учредя -105- на берегу с одним офицером сколь можно неприметных часовых, с тихостью дожидал арестантов. Дабы до того времени о нахождении моем в городе и извещено не было, имел я осторожность всех идущих и едущих на перевоз задерживать!
По долгом ожидании, около первого по полуночи часу, полковник Озеров284 привез ко мне в двух посольских каретах парами лошадей бискупа285 Краковского и польного гетмана Ржевуцкого с сыном, которые были арестованы разными командированными. Как то бискуп краковский — полковником Игелстромом, киевский — Озеровым, а гетман Ржевуцкий — подполковником Врангелем286. Бискупа киевского здесь не привезено, а сказано мне, что он увезен в лагерь Кречетникова. Итак я, поставя их на пороме, поехал и перевезя чрез реку, так и чрез Прагу, возвратился на рассвете к своему войску, с которым занял лагерь в прешпективе на гродневской дороги, по находящимся там буграм примкнув левой фланг к Висле, а правый к стоящему там лесу. *-Тут опытом узнал я сколь нужно военному человеку иметь часы с репетицию287, ибо надобно было, чтоб ни позже ни ранее назначенного часа приспеть в предписанное место, а на обыкновенных часах времени узнать темнота ночи не допускала, а тайность нашей експедиции не позволяла взять огня у обывателей, ибо чрез то не дать знать о прибытии войска-*
Всякому рассудить удобно, сколь сие отправление подвержено было опасности, хотя оно и не против открытого неприятеля происходило. В чужой земле, в городе и без собрания Сейма довольно многолюдном, но тогда множеством народа наполненном, брать под стражу магнатов республики, а притом и персонально обществом почитаемых, дело было столь великой щекотливости и важности, что малейшая неудача или разглашение возбудило бы совершенный бунт и кровопролитие, но с божей помощью успех желанию соответствовал!
Когда я таким образом расположась стоял, то в тот же день прибыли ко мне из-под Кракова вышеупомянутые Рязанского полку три ескадрона с их подполковником князем Мещерским, а на другой день из лагеря Кречетникова привезли ко мне и бискупа киевского. Почему каждый из них поставлен под крепким присмотром на правом фланге моего лагеря в лесу в особливых офицерских палатках порознь. Тут получил я письмо от 3/15 следующего содержания: "Когда к Вашему Сиятельству увезены уже будут епископ краковский и сын его староста долинский и когда уже придет для них конвой от генерала-майора Кречетникова, один ескадрон гусар и сто казаков, то сему конвою их вруча, извольте отправить сих арестантов к генералу-порутчику Нумерсу в Вильну, повелев командиру того ескадрона, чтоб он посадил их в кареты порознь, то есть епископа краковского в одну карету, епископа киевского в другую, а воеводу краковского с его сыном в третью. Во всех же сих каретах, чтоб еще с ними офицеры надежные сидели, которых вы изволите выбрать из своего деташамента. А главному командиру -106- конвоя приказать, чтоб в больших городах и местечках не останавливался, тож вместе бы их на одну квартиру не становил, а порознь так, как они в каретах поедут. Занимая ж те квартиры, чтоб хозяев из оных заранее вон высылали, дабы никто не видел сих арестантов, ни говорить с ними не могли. Следственно большие города и местечки проезжать по ночам и всегда офицерам, сидящим в каретах, подымать стекла. Не допускать сих арестантов не только с кем из здешних жителей говорить, но и из кареты не выглядывать. Впрочем прошу с ними отправить своего повара с дозволенным числом приборов, столового белья и посуды, которое все я вашему сиятельству немедленно здесь или таковыми же вещами или деньгами возвращу. То ж прошу Вашего сиятельства, чтоб между собой и офицерами своими собрали им постели; подушки, одеялы и всякое постельное белье, также шубы и всякую нужную одежду, которое також деньгами или вещами немедленно возвращу. Впрочем, как писал выше, чтоб их в одну карету не пущать и между собой им не позволять ни говорить, ни видеться, то надлежит, следовательно, чтоб для них три особые стола деланы были, каждому в его квартире. Стеречь же их и беречь столь строго надлежит, что естли паче чаяния нападение -107- какое будет с покушением сих арестантов выручить, то в таком случае до последней капли крови надлежит конвою защищаться и лучше в крайности оных арестантов совсем истребить, нежели из рук выпустить. Отправить же их прошу немедленно, как скоро они все и конвой от генерал-майора Кречетникова у вас соберутся. На дорогу ж отправте с ним пятьсот червонных для их содержания и пропитания, в какой сумме у вас налицо деньги случаться, которые я немедленно здесь Вашему сиятельству возвращу. А с ними, впротчем, поступать учтиво, не оскорбляя их даже ни словами и содержание им чтоб безнужное288 было".
По сему письму купил я им вина, чаю, кофею, сахару и другой столовой провизии, а столовую посуду отправил свою. Белья ж постелю, шлафорки289 и сертуки, так как они были взяты в одних кафтанах, а уже осенние холода наступили, собрав свое и от офицеров, что у кого было. Одних только не доставало к их пути карет, то я об них и писал к послу, чем я их и снабдить был не в состоянии.
Наконец явился ко мне Господин подполковник Пищевич290 с тремястами гусар, со ста казаками и тремя каретами при следующем письме: "На севоднишное письмо Вашего Сиятельства имею честь вам сказать, что я уже отсюда три кареты послал с подполковником Пищевичем, а за прочие все издержки будет от меня заплачено. На дорогу ж денег ему, подполковнику Пищевичу, дал я пятьсот червонных. Итак, Ваше Сиятельство, не извольте уже более ему оных давать".
Нужным я почитаю присовокупить, что я и сам их навещал: епископа киевского, гетмана Ржевуцкого и сына его находил тихими, но огорченными. Епископ киевский просил святцов, а гетман Ржевуцкий флеиттраверса291. Первого не мог я удовольствовать, поелику во всем деташаменте католицких святцов не сыскано, а последнему, к его утешению, подарил купленный мной тогда у одного офицера им просимый инструмент. Оба они были послушны и унижены. Но бискуп краковский, стараясь показать твердость духа, сперва весело говорил, но потом посла бранил, чего я тогда, как от человека в возмущении духа находящегося, и в уважение не поставлял, а старался только дать возчувствовать непристойность сего его поступка. Напротив того, при объявлении его, что он озяб, снабдил его всем, что к покою его служить могло.
Ввечеру того же дня надобно было им ехать. Все протчие беспрекословно сели в кареты, но краковский бискуп не хотел слушаться звавшего его офицера, для чего, по призыву офицера, пришедши я к нему сам именем ЕЯ ВЕЛИЧЕСТВА сказал, чтоб он судьбе своей повиновался и ехал, но он просил меня объявить куда он ехать должен. Ответ мой был, что я не могу ему того сказать, что мне долг, а следственно и честь запрещает, а если бы я ему сказал, то он как человек умный и сам бы меня внутренне презрел. Да и сам бы я себе был гнусен, а только подтверждаю ему волю моей ГОСУДАРЫНИ, чтоб он непременно ехал. Слова мои привели его в послушание, он сел и поехал, а я, вследствии письма посольского, наставив письменно и словесно -108- г-на Пищевича, как с ними в дороге поступать, остался ночевать в лагере. И на другой день, взяв у посла предварительное позволение и оставив при войске полковника Полянского, сам возвратился в Варшаву.
Во время деташамента моего под Варшавою стояния почуствовал я еще более пользу от сделанного мною, как вышесказано, относительно провианта и фуража распоряжения, посредством доставления оного чрез коммисаров. Не имел я в том ни малого недостатку, но всегда сходною ценою получал, так что нарочно заготовил тогда лишнее количество провианта и фуража, дабы при выходе моем из Варшавы отдать его в корпус просившего меня о том генерала майора Салтыкова292, который особливо сена ни за какие деньги получать не мог. Почему я таковым снабжением немалое ему сделал удовольствие.
По возвращении моем в Варшаву очень приметно было изображенное на лицах жителей противу нас негодование, но оно не более, как только несколько дней продолжалось, по прошествии которых сделались они по-прежнему ласковы.
Надобно отдать справедливость польской нации в учтивности ея и гостеприимстве, которые они простирают даже до неограниченности, так что между почетными иностранцами, которым они свои ласки истощают, идет иногда наряду и всякой авантурье293, почему не взирая, что они, по положению их дел поведением нашего двора не могли быть довольны, они не преставали к нам являть всякие вежливости. Каждый в войске нашем офицер, имеющий хорошее поведение, не только в Варшаве, но в земле принимай был преласково!
Впрочем я и Николай Иванович Салтыков пользовались от сего народа отличным почтением, ибо, как в то время отправлены были секретно от польской нации ко всем европейским дворам и к английскому депутаты для снискания себе помощи противу РОССИЙСКОГО ДВОРА, то посланные в Лондон отзывались о нас с великою похвалою находившемуся там нашему министру графу Ивану Григорьевичу Чернышеву, от которого о сем после я сведал. Правда, что многие из наших войск грабительствами своими навлекли стыд службе, а их весьма огорчили, что после и ВЫСОЧАЙШЕМУ двору известно стало.
Наконец после сего забрания магнатов под арест происходил Сейм, но весьма тихо, ибо после сего примера дух противоречия исчез и все сделались смирными. И когда на оном единогласно определено избрать доверенных персон для сочинения из оных делегации и трактовано вместе с теми министрами, которые брали участие в делах дисидентских, как то российским, прусским, аглинским^дацким и швецким и поивесть дела не только десидентские, да и все вообще, а особливо с РОССИЙСКИМ двором в дружелюбном положении и сделать положении трактата вечной дружбы. А до того времени, пока сии дела приведены будут к окончанию, распущен Сейм, чтоб по приведении делегациею дел в надлежащий образ для торжественного их утверждения опять собраться. Почему войскам нашим дано повеление возвратиться на прежние их места. Но прежде выступления в оные мой деташамент выведен из лагеря в Прагу, за великими тогдашними дозжами294, так как и все наши войски стояли -109- уже на квартирах, а когда из квартир обратились они в свои места, то и мой деташамент в поздую осень прибыл паки в Бржесц.
*-В рассуждении устроенного, как тогда казалось, спокойствия с Польшей, с согласия князь Николая Васильевича взял я свое пребывание в Варшаву. Побудившие меня к сему причины состояли в том, что будучи при самом источнике тогдашних движений, мог я, как посредством сей близости, так наипаче посредством приятельского со стороны князя Николая Васильевича со мною обращения знать не только польские дела, но и других держав расположения. Сие пребывание не препятствовало мне при всяком удобном случае быть в свое время при войсках, а сведение обо всех обстоятельствах подавало мне удобность исполнить все лутчим образом. Между тем избавился я чрез такое расположение той скуки, каковую я должен был терпеть в Бржесце, ибо в сем местечке кроме жидов и весьма малого числа християн, да множества монахов никого не было. В лежащих близ оного деревнях мало было шляхетства, а граф Флеминг был тогда в Варшаве-*
Посол наш чрез собрание сей делегации очень уверен был о спокойном окончании дел так как и о удовлетворении всех требований наших. Некоторым доказательством сему есть следующее. Как пребывание мое было в Варшаве, но обоз мой и с лошадьми находился в Бржесце, то и рассудил я иметь напрасную трату денег на содержание их. Почему и взял я намерение их продать, ибо если б нам возвращатся в Россию, то выгоднее было заплатить прогон за одну карету и поварню, нежели всю зиму кормить лошадей. Но, чтоб верну быть в моем предприятии, спрашивал я у посла, могу ль я такую економию для себя сделать. На что он меня уверил, что мы конечно пойдем весной назад, почему и действительно я их продал, оставя только верховых и для собственных гусар. Итак, деташамент мой был в Бржесце чрез всю зиму. А между тем, как делегация привела уже весною 1768 года в порядок все дела, то опять собран был Сейм для утверждения сочиненных ею положениев и вечнаго между РОССИЕЙ и Республики Польской трактата295. Вследствии того и войски наши, в том числе и мой деташамент, получили повеление опять собраться к Сейму под Варшаву. Сейм действительно и утвердил все, что делегация сделала. И все наши требовании были удовольствованы. Тут на последнем собрании Сейма по праву их развязана конфедерация в Польше и сам Сейм распущен.
По столь удачливом, как на то время казалось окончании всех наших дел, отправлено было известие о всем к ВЫСОЧАЙШЕМУ двору, который, не могши судить иначе, как по сей наружности. Был я доволен всеми подвигами князя Николая Васильевича, которому прислана Александровская лента и пятьдесят тысяч рублей денег. И еще некоторым дали ленты Анненские, Салтыкову и Кречетникову — голубые польские, а графу Апраксину, мне и полковникам Игелстрому и Кару — Станиславские.
По сему самому я сей ленты и принять не хотел, ибо, как она дана и полковникам, то мне уже и не составляла никакого награждения. И как одно -110- утро полковник Игелстром мне объявил, а, наконец, и старался меня к тому склонить, то я ему в резон сказал, что я ее иметь не хочу потому, что по принятии ея почтено будет во награждение, а чрез то самое целой период пропадет у меня заслуживаемого воздаяния. Что и действительно случилось, ибо за взятие Кракова дали мне Анненскую ленту, как ниже будет написано.
Но как посол за сие на меня досадовал, то и принужден был писать в Петербург к приятелям моим, чтоб ЕЯ ВЕЛИЧЕСТВО не изволила принять таковыя мои отрицания гневно, но благоволено бы было мне позволить ее не принять. А между тем посол, призвав меня в один день, в бытность свою в театре, к себе в ложу весьма серьезно именем ЕЯ ВЕЛИЧЕСТВА приказывал принять сей знак ЕЯ благоволения. Почему мне не оставалось, как ему отвечать, что ежели ЕЯ ВЕЛИЧЕСТВО изволит приказывать, то я должностью поставляю повеление исполнить.
Вследствии чего король296 на другой же день возложил на меня знаки сего ордена. Однако после получил я письмо, что сие отдается мне на волю, но тогда уже поздно было.
Между тем князь Репнин рассудил сделать из войск наших, то есть из Салтыковой, кречетниковой и моей частей, маневр при котором находились зрители: ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО Король, иностранные министры всех дворов и множество всякого звания людей.
Наконец получили мы повеление возвращаться со всем войском в РОССИЮ. Почему протчие деташаментные командиры выступили, а я, свой деташамент отпустив вперед в Бржесц, сам остался на некоторое время в Варшаве.
Но тут, против чаяния, получил посол в марте месяце от Кречетникова рапорт, что в Подолии297 сделалась новая конфедерация298 под предводительством маршалка Красинского299, а Реиментарем300 назван Пулавский301, которые манифестом своим все Сеймом узаконенное опровергали, доказывая, что они к тому войсками были присилены. Сначала для отвращения их от сего предприятия посылан 23 марта/3 апреля от короля и сената генерал Макроновский с увещательными письмами, дабы стараться сих возмутителей разумными советами привесть в спокойствие и к повиновению их правительству, а на размышление чего дано им только пять дней, о чем марта 17/29 генералу-майору Кречетникову предписано было. Но когда такое увещание осталось тщетным, то после того 13/26 апреля приказано было от посла их атаковать, разбить и усмирить. А нам с войсками остановиться, дабы не допустить, чтоб вся земля сконфедеровалась в единомыслие со оной. То на сей конец разделили войски по маленьким частям в разные города на назначенных от посла каждой части дистанциях.
Наконец получил генерал-майор Кречетников в приказание, чтоб ему, собрав надобное число войск, немедля иттить в Бар, где конфедерация находилась и атаковать оную, разбить и привесть в послушание. В то же самое время, по требованию нашего посла, Сенат польский признал их манифестом возмутителями. Почему Кречетников с корпусом своим и выступил, но -111- как сбор сей, так и движение его столь были медлены, даже что он тем выводил посла из терпения, а честь свою подвергал подозрению, как и слухи были о его подкуплении противниками, ибо известно было, что все знатнейшие вельможи в том были согласны и уже работали, как чрез французский двор, так чрез своих посланных, дабы Отоманскую Порту склонить к разрыву мира с РОССИЕЙ. О чем уже и бывший наш при Порте Отоманской министр князю Репнину сообщал.
Но Кречетников, не взирая на все данные ему от посла предписания, прислал рапорт, что он не пошел к Бару, где сборище возмутителей находилось, но обратился к лежащему недалеко от наших границ монастырю Бер-дичову, где отделилась от них малая часть. Сей его поступок усугубил прежнее подозрение не подкуплен ли он. Подлинно так, что посол пришел в изумление оставлением Бара дал он тем самым умножиться конфедерации, а приближась к нашим границам, обнажил всей свой зад. Почему Репнин велел графу Апраксину итить в Бар с деташаментом войск, какие собрать могли из разных корпусов.
Мой же деташамент по вышесказанным причинам так в мелкие части был разделен, что роты по две и по меньшому числу находились в разных местах. Сие то раздробление войск было причиною, что я при оном не находился, ибо в самом Бржесце только оставались две роты при полковнике Баннере302, а потому присудствие мое не было там нужно. Напротив тово, как для скорейшего доставления повелений посол писал прямо в каждый малый деташамент к начальствующему, хотя б случилось что, то не более был, как порутчик. То находясь бы я в Бржесце, никакого дела не имел, да и не знал бы, что отделенные деташаменты войск делают, а только б зависело от меня одно продовольствие войск.*
Напротив того, пребывание мое в Варшаве доставляло мне сведение о всех повелениях, какие от посла в какой-либо отсудственной деташамент посылаемы были. Ибо я будучи присудствен получая от него оныя передавал подчиненным мне начальникам и все распоряжения делал я. Сие то, а наипаче дружное ко мне, как выше я сказал; князя Николая Васильевича Репнина расположение поставляло меня на стезе знать все тогдашния обороты.
Между тем соединился к Барской конфедерации и подчаший Потоцкий. За сей его поступок велено секвестровать303 все имение, которое в дистанции моего деташамента, а при том знатное было. Имел я точное от посла предписание сделав опись всему движимому, сребро взять в казну, лошади и скот, волы хорошие, и вообще все съесное обратить в добычу на продовольствие войск, а доходы с деревень собирать в пользу РОССИЙСКОЙ короны. Все сие было исполнено. Полковник Баннер сделавший опись нашел серебреной сервиз, но и оный также взят в казну, а после по повелению поcла


* Полковник Полянский за болезнею отпущен был в чужие край к водам и, будучи в Париже, трепанирована была ему голова, от чего он там умер.


-112-
 

продан. Дабы же доходы с деревень вернее получить, то надобно было учредить для Управления онаго такое распоряжение, чтоб и надлежащую с него получить пользу и самих деревень не подвергнуть разорению. Я оное сделал таким образом, собрав разъехавшихся как генерального комисара, так и протчих губернаторов и економов, под присягою заставил их объявить мне сколько точно было со всего имения доходу и сколько каждый из них получал от Потоцкого содержания. Согласно с тем и я, определив им такое же содержание, поручил правление деревень на прежнем образе. Таким образом содержали оные деревни провиантом и фуражом весь вверенной мне деташамент. Так что не только ГОСУДАРЕВЫ, но и партикулярные304 люди и лошади довольны были. Сверх того прапорщик Веселовский, который тогда правил при деташаменте должность казначея и провиантмейстера записал в приход 30000 рублей.
Кречетников, так как я выше сказал, и приближась к Бару, поворотил вдруг к монастырю Бердичеву и оный атаковал. Сия осада продолжалась, помнится, более месяца. А наконец сей генерал писал к послу, что войск у него для взятия онаго мало и штаб-офицеров почти нет, как всех, которые при нем были переранили, в том числе и брата его, что значило отчаяние в успехе. Почему он требовал для подкрепления себе войска, штаб-офицеров и военных снарядов. А как по слухам доходившим считали, что он в сем образе интересуется, то все таковое его поведение привело князя Репнина в совершенное сумнение, который меня призвал тогда к себе дружески, но с огорчением говорил, что он наконец подлинно сумневается не подкуплен ли он. Ибо все его поведении имеют тот вид, делав при том примечание, что как весьма продолжительный был сбор его войск, так потом медленно было его движение, так что сделав один, и то небольшой марш, делал при каждом переходе роздых. Наконец, приближась к Бару поворотил к Бердичеву, оставя всю конфедерацию, или лучше сказать гнездо оной. И пошел, где только малая оной часть. А тем еще хуже, что приближась к нашим границам открыл всю вверенную ему дистанцию. А тем дал свободу приумножить конфедерацию, которая только страхом войск во внутренних своих желаниях удерживаема была. Наконец атаковав монастырь столь долговременно ничего сделать был не в состоянии. Каковое соображение действ его конечно каждому представляло самое то ж заключение, каковое князь Репнин имел. Но я откровенно говорил, что, хотя сие и возможно, но заключать о человеке такую гнусную из^мену, не испытав ея в самой точности, есть дело страшное, а приписать лутше можно недальность его разума и незнание его военных дел, так как и князю Репнину то было известно. Я еще присовокупил, что может быть все сие от такого его невежества происходит. А для лутчаго удостоверения советовал я князю послать к нему таких людей, которым он поверить может, указывая на Кара и Игелстрома. Неприметным же к тому поводом для Кречетникова был изъясненный в самом его требовании недостаток штаб-офицеров и под сим предлогом оне к нему отправлены быть могут. -113-

Генерал-майор Кречетников вскоре повторил самые те же о присылке к нему штаб-офицеров требования. Почему и отправлены к нему, особенно при конвои, полковники Кар и Игелстром. Я же получил от посла следующее предписание: "Понеже Генерал-майор Кречетников имеет нужду в сикурсе, то извольте, Ваше Сиятельство, завтрашнего числа, как наискорее ехать в Люблин, после в Хелм, а потом в Луцк и там соединить все оные деташаменты, прибавя к тому ескадрон карабинер, находящихся в Драгочине. Тож две пушки из Бржесца и, собрав в Луцке все сныя команды, извольте следовать форсированными маршами в Полонну, отколь извольте следовать соединиться с генерал-майором Кречетниковым и быть в его команде на местах деташамен-тов люблинского, луцкого и хельмского. Извольте послать в первое из сих место из Лива две роты мушкатерские и с пушкою, а в третье прикажите подполковнику Чернышеву перейти из Пинска с двумя ротами мушкетерскими и с пушкою, взяв достальные того батальона две роты из Слонима, которые поставил бы на свое место в Пинск. А с другой стороны надлежит, чтоб полковник Баннер отправил из Бржесца в Дрогочин две роты мушкатерские. Как же тому полковнику Баннеру, так и всем сим деташаментам, извольте приказать в нужных случаях мне обо всем рапортовать и наставления моего требовать, поступая впротчем в силу генерального уже всем данного повеления против могущих быть возмутителей их замыслов и предприятий".

 

далее



return_links();?>
 

2004-2019 ©РегиментЪ.RU