УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Последние дни пребывания Конвоя в Царском Селе и в Ставке
 

В Царском Селе сотни Конвоя никакой гарнизонной службы не несли. Сотни изредка занимались строевыми учениями и через день выводились на проездки.
В Ставке, с отбытием Государя Императора, полковник Киреев приказал сотням Конвоя вновь перейти в лагерные бараки за Днепром. Дивизион Конвоя, бывший в Ставке, также как и другой Царскосельский дивизион, в гарнизонный наряд города Могилева не входил.
Ожидался приезд с Кавказа Верховного Главнокомандующего Великого Князя Николая Николаевича. Великий Князь прибыл в Ставку 11 марта и, с лицами его сопровождавшими, оставался в своем поезде на станции Могилев.
О своем вступлении в Верховное Командование Действующей Армией Великий Князь Николай Николаевич поставил в известность Временное Правительство. Но, находясь уже в Могилеве, Великий Князь получил догнавшее его только там письмо Временного Правительства, за подписью его председателя князя Львова, с просьбой о сложении с себя звания Верховного Главнокомандующего.
...В тот же день 11 марта Временное Правительство объявило о состоявшемся отстранении от должности Верховного Главнокомандующего Русскими Армиями Великого Князя Николая Николаевича, отдавшего, как Верховный Главнокомандующий, следующий приказ: «Установлена власть в лице нового правительства. Для пользы Родины, Я, Верховный Главнокомандующий признал ее, показав тем пример исполнения нашего воинского долга. Повелеваю всем чинам Славной нашей Армии и Флота неуклонно повиноваться установленному Правительству через своих прямых начальников. Только тогда Бог нам даст победу!»304
С отречением Государя от Престола, положение Конвоя, на протяжении 106-ти лет служившего непосредственно при Особах Русских Императоров, стало еще более неопределенным с оставлением Великим Князем Николаем Николаевичем должности Верховного Главнокомандующего, на каковую он был назначен Государем одним из его последних повелений.
Появились тревожные слухи о предполагаемом решении Временного Правительства расформировать Конвой, офицеров же и -299- казаков, служивших в Конвое, отправить в отдельные полки Кавказских Казачьих Войск. Офицеры Конвоя стали принимать все меры к сохранению родной Части, к соединению ее дивизионов и отправлению всех чинов Конвоя на фронт отдельной воинской частью.
Старые исторические соратники Лейб-Казаки писали с фронта, что Конвой ждут, что с прибытием его предполагалось формирование своей дивизии из всех Гвардейских казачьих частей305.
Командир Конвоя самостоятельно вел переговоры с «Военным Советом», в результате чего сообщил офицерам, что всем лицам Свиты Его Величества по желанию предоставлялось право подать в отставку, и командир это право выхлопотал для всех офицеров Конвоя. Но офицеры Конвоя этим правом не воспользовались и, во исполнение воли Государя Императора - «служите так же верно Родине, как служили Мне», считали своим долгом, во что бы то ни стало сохранить свою родную Часть, и с ней выступить на фронт.
Стало известным, что между «Военным Советом» и начальниками Войсковых штабов Кубанского и Терского Казачьих Войск возникла переписка по поводу Конвоя. Начальники Войсковых штабов просили о скорейшем прибытии сотен Конвоя в расположение их Войск.
Эти вести офицерами Конвоя были приняты как первый этап к выступлению, если не на Западный фронт, то ближайший к своим Войскам фронт - Кавказский.
В то же время генерал Алексеев, желая иметь при себе дисциплинированную и стойкую воинскую часть, в особенности после усмирения сотнями Конвоя солдатского бунта в Рогачеве, принимал меры к оставлению дивизиона Конвоя в Ставке.
В самой Ставке было сравнительно спокойно, но в окрестностях города Могилева некоторые воинские части, под влиянием «приказа № 1-й», взбунтовались и отказались идти на фронт, заявив о том, что они обязаны - «углублять революцию».Особенно буйствовал гарнизон города Рогачева, один из полков которого категорически отказался исполнить приказ о выступлении на фронт. Для усмирения этого полка, по распоряжению Штаба Верховного Главнокомандующего, сотни Конвоя из Могилева были командированы в город Рогачев.
Рогачев был полон распущенных солдат, потерявших совершенно воинскую дисциплину. Солдаты толпами бродили по улицам города, всюду устраивая свои митинги. Неожиданное для них появление сотен Конвоя в Рогачеве, взволновало «углубителей революции» настолько, что они на одной из площадей города устроили общий митинг всего гарнизона, требуя удаления из Рогачева «Царских опричников» - «приспешников старого режима».-300-
По приказанию командовавшего дивизионом, есаула Рашпиля, митинг этот сотнями Конвоя был разогнан, а сам есаул Рашпиль, в сопровождении нескольких казаков прибыл к председателю местного гарнизонного комитета и потребовал исполнения приказа о выступлении на фронт назначенному пехотному полку.
После нескольких бурных солдатских митингов, но происходивших уже в районе своих казарм, большинство солдат решило подчиниться приказу, чему содействовал и сам председатель гарнизонного комитета.
В назначенный день погрузки одна сотня прибыла на вокзал и оставалась там до отбытия солдат на фронт. От другой сотни по всему городу были высланы патрули. Патрули на улицах задерживали всех встречных солдат, и командами, в сопровождении 2-3 казаков, отправляли их непосредственно на вокзал. На вокзале солдаты, назначенные к отбытию на фронт, принимались офицерами их полка, приводились в порядок и немедленно грузились.
С отъездом из города солдат, не желавших выполнить приказ о выступлении на фронт, обстановка в городе изменилась. Оставшиеся в городе солдаты заметно подтянулись, и некоторые из них даже стали отдавать честь встречным офицерам. После недельного пребывания в городе Рогачеве дивизион Конвоя вернулся в Ставку.
В Ставке из Царского Села была получена тревожная весть, касающаяся Святынь Конвоя. Из Царского Села офицеры сообщали о том, что они узнали о существовании приказа военного министра Временного Правительства: «Штандарты и Знамена войсковых частей должны быть доставлены в Петроград, для снятия с них Императорских эмблем».
Дабы спасти свои Святыни и избежать каких бы то ни было возможных посягательств на них со стороны Временного Правительства, было решено Штандарты Конвоя изъять из дворца, и срочно отправить к сотням Конвоя, находившимся в Ставке. В Царское Село из Могилева прибыл взвод казаков Л.Гв. от 4-й Терской сотни, под командой командира сотни есаула Татонова.
Все три Георгиевских Штандарта Конвоя хранились в Екатерининском дворце. Дворец этот охранялся караулом от частей Царскосельского гарнизона. Три офицера Конвоя - есаул Татонов, сотник Зборовский и сотник Зерщиков, с шестью казаками - по два на каждый Штандарт, минуя часовых, вошли во дворец и взяли Штандарты из их стоек. Все это произошло настолько быстро, решительно, и для охраны дворца неожиданно, что солдаты, находившиеся в карауле, и не пытались оказывать какого-либо сопротивления.-301-
Ожидавший у офицерского Собрания, прибывший из Могилева, взвод принял Штандарты и, во главе с есаулом Татоновым, в пешем строю проследовал с ними на Царскосельский вокзал.
Есаул Татонов, заняв со взводом казаков своей сотни один классный вагон, и выставив часовых у входа его, благополучно доставил в Ставку все три Штандарта Конвоя. В пути, по приказанию есаула Татонова, железнодорожной администрации и вообще всем любопытствующим казаки отвечали, что «в этом специальном вагоне везутся в Ставку важные арестованные лица».
Слух «о важных арестованных лицах, которых везут казаки Конвоя», вызвал в Ставке большую сенсацию, а среди чинов дивизиона Конвоя, там находившихся, радостную весть о прибытии своих Святынь.
На станции Могилев Штандарты Конвоя были встречены конным взводом Л.Гв. от 1-й Кубанской сотни под командой сотника Шведова. При взводе находились командир сотни есаул Рашпиль и хорунжий Галушкин. Штандарты Конвоя, со всеми подобающими им воинскими почестями, были доставлены в гостиницу «Париж», где был штаб дивизиона и офицерские квартиры.
В первые дни после удаления чинов Конвоя из Александровского дворца связь с Царской Семьей была прервана, но вскоре она была восстановлена.
Две сестры милосердия из лазарета Ее Величества и Феодоровского Великих Княжен лазарета получили пропуск к Государыне Императрице. Одна из этих сестер была родная сестра сотника Зборовского. После каждого своего возвращения из дворца, она передавала привет от Ее Величества и Великих Княжен. Государыня Императрица с трогательной заботливостью справлялась о каждом из офицеров в отдельности, и общей ожидавшей их судьбе. Великие Княжны передавали свои приветы коротенькими записочками.
Приближалось время выступления сотен Конвоя из Царского Села на Кавказ. За несколько дней до него из Александровского дворца от Государыни Императрицы и Великих Княжен всем офицерам Конвоя были присланы прощальные подарки и шейные образки. Ее Величество и Великие Княжны в приложенном к подаркам письме очень сожалели, что ничего другого они не могли послать, кроме оставшихся их рукоделий. Это были, в большинстве, теплые вещи, которые Государыня Императрица и Великие Княжны собственноручно вязали для отправки на фронт. К каждой вещи была приколота записочка с именем и отчеством офицера и подписью одной из Великих Княжен.
Вместе с подарками Государыня Императрица, прислав сделанный лично ею фотографический снимок с последнего парада -302- Конвоя, изволила выразить пожелание, чтобы все офицеры подписались на обратной стороне этого снимка.
На Страстной неделе 1917 года сотни Конвоя, несшие службу в Царском Селе: Л.Гв. 2-я Кубанская и Л.Гв. 3-я Терская, а также бывшая в Петрограде команда казаков Л.Гв. 5-й Сводной сотни, отбыли в свои Войска.
Канцелярия Конвоя, имущество Петроградского офицерского Собрания, имущество Конвоя (материал и сукно для обмундирования) и все собственные казачьи сундуки, были погружены в Петрограде находившейся Там командой казаков. По окончании погрузки в Петрограде, петроградский эшелон был подан на станцию Александровскую близ Царского Села.
В это же время на станции Александровской происходила погрузка сотен Конвоя, бывших в Царском Селе, и имущества Царскосельского офицерского Собрания. На станции Александровской все вагоны были соединены в один эшелон, отбывший на Кавказ 30 марта, в Великий Четверг.
Дивизион Конвоя, находившийся в Ставке Верховного Главнокомандующего, распоряжением Временного Правительства не был допущен в Царское Село, и должен был отбыть на Кавказ непосредственно из Могилева. Не допуская действительного соединения всего состава Конвоя в Царском Селе даже через 28 дней после отречения Государя Императора от Престола, Временное Правительство фактически само подтвердило то, что сведения «о прибытии полного состава всего Конвоя в Государственную Думу», были ложны, и созданы с провокационной целью.
Накануне отбытия на Кавказ, 29 марта 1917 года,. Все офицеры Конвоя, бывшие в Царском Селе, последний раз посетили свое Собрание. На этом прощальном обеде сервировка была необычной. На столе отсутствовало все серебро, обычно подаваемое к обедам и завтракам офицерам. Все оно, с остальным имуществом Царскосельского офицерского Собрания, было упаковано в отдельные большие ящики. Вместо конвойного серебра, перед прибором каждого офицера стоял «прощальный бокал».
Небольшие серебряные бокалы, с выгравированными на них подписями всех офицеров Конвоя, не были имуществом офицерского Собрания, а личной собственностью каждого офицера. По общему желанию всех офицеров, бокалы эти были заказаны ко дню отбытия сотен на Кавказ306.
На этом последнем офицерском обеде никаких речей не произносилось, да они и не были нужны! Каждый из офицеров, без слов, понимал другого. Полковник Киреев (к тому времени прибывший из Могилева), как старший из присутствующих офицеров, встал и молча поднял свой бокал.-303-
Молчаливый тост полковника Киреева был принят офицерами с таким же душевным волнением, какое переживал и старший из них. Больше к столу вино не подавалось!

 

Глава 9. Клевета на Конвой
 

«Вот нечестивый зачал неправду, был чреват злобою и родил ложь!..» (Псалом 7,15.)
 

Клевета на Собственный Его Императорского Величества Конвой была рождена в те преступные дни февраля и марта 1917 года, когда обезумевшие «представители» русского народа - некоторые члены Государственной Думы и их нечестивые союзники - враги Императорской России, были действительно «чреваты злобою» на все, что было связано с Именем того, кто олицетворял собой единство, могущество и честь Российской Империи.
Делатели «великой и бескровной», преследуя свою дьявольскую цель, цинично искажали исторические события, прибегая к провокации и лжи. Стремясь произвести необходимое им впечатление и повлиять на психологию не только бунтующей в Петрограде массы, а главным образом тех, кто остался верен своему воинскому долгу, они в своих очередных листовках объявили «революционную сенсацию»: «о прибытии в Государственную Думу Собственного Его Величества Конвоя, в полном своем составе!»...
Так «искра» - прибытие в Государственную Думу к есаулу Караулову урядника Сторчака с несколькими казаками и солдатами нестроевой команды Конвоя, была искусственно раздута в такое громадное пламя огня, что поднявшийся дым этого пламени настолько затуманил головы и заглушил совесть тех «свидетелей» и подобных им «мемуаристов», что они превратили одного урядника с его немногими людьми в... 28 офицеров и 670 урядников и казаков!
Так в то подлое время революционная легенда оклеветала Собственный Его Величества Конвой, не бывший в Петрограде не только в роковые дни начала трагедии России, а вообще ни одного дня, с самого начала войны!
Всем, кто хотя немного представлял себе службу Конвоя, сообщение «о прибытии полного состава его в Государственную Думу», должно было быть, по меньшей мере, странным, ибо они знали, что сотни Конвоя несут службу только в местах пребывания Государя Императора и Государынь Императриц Александры Федоровны и Марии Федоровны. Следовательно, в Петрограде они быть не могли!
Для того, чтобы представить «полный состав» Конвоя перед Государственной Думой, нужно было быть великим престижитатором, -304- дабы все сотни Конвоя из Царского Села, Могилева и Киева, где они фактически находились, собрать вместе в Петрограде к Таврическому дворцу! Таковых не нашлось! Провокаторов же и мошенников было много. Им создать нужную для них клевету было необходимо, и... она была создана!
Клевета эта была помещена почти во всех газетах. Революционные «летописцы», бесцеремонно по своему воспринимали все сведения о происходивших событиях и, с присущей им ловкостью, преувеличивая всякий слух, шли впереди всех по пути клеветы и инсинуаций.
Полностью указывая наименование воинской части, они клеветали на славные Гвардейские полки, никакого участия не принимавшие в бунте своих запасных батальонов.
Могли ли быть ответственными все чины четырех батальонов одного полка, бывшие на фронте и доблестно исполнявшие свой воинский долг, за поведение запасных солдат одного батальона, находившегося в тылу и предназначенного для пополнения боевых батальонов?!
Как было бы несправедливо и недопустимо обвинять какую-либо воинскую часть, получившую на фронте задачу защищать порученный ей боевой участок и до особого приказания не отходить, и притом всю обвинить в дезертирстве на основании того, что из общего состава в несколько сот чинов, группа солдат (до 20 человек) не исполнила приказания и самовольно ушла с позиции.
(До сих пор не было случая в истории, чтобы проступок отдельных солдат приписывался бы всему составу воинской части!)
Точно так же несправедливо и недопустимо обвинять все сотни Конвоя в поступке, ими не совершенном! Двадцать восемь офицеров и шестьсот семьдесят урядников и казаков не несут ответственность за поведение одного урядника и нескольких казаков и солдат нестроевой команды! Тот, кто этого не хочет понять, тот сознательно повторяет клевету на Конвой, умышленно и злонамеренно созданную.
Главную моральную ответственность за создание клеветы на Конвой, прежде всего, несет член Временного Комитета Государственной Думы есаул Караулов! Использовав прибытие к нему в Думу урядника Сторчака и его малой группы людей, Караулов лично принял самое деятельное участие в распространении провокационной легенды, умышленно созданной для опорочивания всех чинов Государева Конвоя. Внутренний смысл самой легенды - «о прибытии в Государственную Думу Собственного Его Величества Конвоя в полном своем составе» - сам по себе ясен и понятен!
Эта клевета на Конвой дошла до Ставки и, некоторыми высшими чинами Штаба Верховного Главнокомандующего, без проверки -305- и какого бы то ни было рассуждения о том, где фактически находится Конвой, была с верой принята! Один из чинов Ставки в своей книге пишет: «Ставка капитулировала перед революцией и воля ее была парализована. Это было отчасти следствием идеологии и умонастроения того личного состава Ставки, при котором началась революция»307.
Помощник Начальника Штаба Верховного Главнокомандующего генерал Клембовский нашел возможным, только на основании дошедших до него слухов из Петрограда, сообщить в штаб Северного фронта такую информацию о Конвое, что она, по своему содержанию, была просто чудовищной!
Лента его разговора, по прямому проводу (утром 2 марта, час не указан) с генерал-квартирмейстером штаба Северного фронта генералом Болдыревым гласит: «...Известно ли вам о прибытии Конвоя Его Величества в полном составе в Государственную Думу с разрешения своих офицеров, и о просьбе депутатов Конвоя арестовать тех офицеров, которые отказались принять участие в восстании...»
Казалось бы, что генерал Клембовский, получив из Петрограда такие сенсационные сведения, должен был бы к ним отнестись с большой осторожностью, и передать эти сведения в штаб Северного фронта только лишь после самой тщательной проверки, убедившись в их достоверности. Он этого не сделал!
Несмотря на очевидную нелепость революционных слухов о «прибытии в полном составе Конвоя в Государственную Думу», «о восстании» его и об «аресте казаками Конвоя своих офицеров» - все эти слухи были переданы генералом Клембовский в штаб Северного фронта.
Что побудило генерала Клембовского так поступить, знал ли он сам, что сообщает неправду о Конвое, или он был введен в заблуждение другими - неизвестно! Но сам факт, что клевета на Конвой была передана из Ставки в штаб Северного фронта, подтверждает содержание ленты разговора по прямому проводу генерала Клембовского с генералом Болдыревым. Было ли это сделано умышленно или по ошибке, из-за отсутствия правдивой информации - также неизвестно. Известны лишь следующие исторические факты:
1.В дни, когда была создана клевета «о прибытии Конвоя в полном своем составе в Государственную Думу», все чины Государева Конвоя безупречно несли свою службу: в Царском Селе, в Могилеве, в Киеве и при Государе Императоре, сопровождая Его Величество.
2.В Петрограде не было ни одной сотни Конвоя! Там находилась только команда формировавшейся новой (5-й) сотни и нестроевая команда, состоявшая не из казаков, а из солдат.-306-
3.Сформированная же полусотня новой Л.Гв. 5-й Сводной сотни находилась не в Петрограде, а в Киеве, где несла службу при Государыне Императрице Марии Федоровне, включительно до последнего дня пребывания Ее Величества в Киеве. Государыня Императрица отбыла в Крым 23 марта!
4.Из двух дивизионов постоянного состава Конвоя, один дивизион, Л.Гв. 2-я Кубанская сотня и Л.Гв. 3-я Терская, находились в Царском Селе. Прибыв по тревоге 28 февраля в Императорский Александровский дворец, дивизион этот, совместно с батальоном Сводного Пехотного полка, нес службу охраны дворца включительно до 16 часов 8 марта, о чем свидетельствуют находившиеся во дворце, личный секретарь Государыни Императрицы Александры Федоровны граф П.Апраксин и наставник Наследника Цесаревича господин П. Жильяр. Дивизион Конвоя, служивший в Царском Селе, ни одного дня не был в Петрограде, и 30 марта отбыл на Кавказ (с командой, прибывшей из Петрограда) из Царского Села, со станции Александровской.
5.Все чины другого дивизиона Конвоя, Л.Гв. 1-я Кубанская и Л.-Гв. 4-я Терская сотни, все время находились в Ставке, за исключением положенного наряда, сопровождавшего Государя Императора, отбывшего из Могилева в ночь на 28 февраля, и командировки в Рогачев, для усмирения взбунтовавшихся солдат, не желавших выступить на фронт. О том, что в Ставке находились сотни Конвоя, свидетельствует запись Государя Императора в своем личном дневнике. Находившийся в Ставке дивизион Конвоя, был отправлен на Кавказ, непосредственно из Могилева в первых числах апреля.
6.Когда генерал Клембовский сообщал из Могилева в Псков (2 марта), что «полный состав Конвоя прибыл в Государственную Думу», то в то же самое время и в том же самом Могилеве, где был генерал Клембовский, находились: помощник командира Конвоя, восемь офицеров и все урядники и казаки Л.-Гв. 1-й Кубанской и Л.Гв. 4-й Терской сотен, то есть половина казаков постоянного состава Конвоя.
7.В то время, когда помощнику Начальника Штаба Верховного Главнокомандующего генералу Клембовскому было «известно», что «полный состав Конвоя», якобы, «прибыл в Государственную Думу» и то - «с разрешения своих офицеров» и что «депутаты Конвоя просили разрешения арестовать офицеров, отказавшихся принять участие» в мифическом «восстании» Конвоя, из всех 28 офицеров Конвоя, в Петрограде было только 3 офицера!
Никто из казаков петроградской команды их и не думал арестовывать. К ним, как и вообще ко всем своим офицерам, казаки Конвоя относились с должным уважением и вниманием и как -307- всегда, а в особенности в дни начала трагедии России, вели себя безукоризненно!
В эти дни офицеры Конвоя находились:
1.Командир, Свиты Его Величества генерал-майор граф Граббе-Никитин, сопровождая Его Величество Пскове.
2.Помощник командира по хозяйственной части полковник барон Унгерн-Штернберг в Петрограде.
3.Помощник командира по строевой части полковник Киреев в Ставке.
4.Адьютант Конвоя подъесаул Ветер в Цар. Селе.
б.Командир Л.-Гв. 1-й Кубанской сотни есаул Рашпиль в Ставке.
б.Командир Л.-Гв. 2-й Кубанской сотни есаул Свидин в Цар. Селе.
7.Командир Л.-Гв. 3-й Терской сотни есаул Панкратов в Цар. Селе.
8.Командир Л.Гв. 4-ей Терской сотни есаул Татонов в Ставке.
9.Командир формировавшейся Л.Гв. 5-й Сводной сотни есаул Савицкий в Петрограде.
10.Есаул принц Риза-Кули-Мирза в Цар. Селе.
11.Есаул Макухо (казначей) в Петрограде.
12.Подъесаул Федюшкин 1-й в Ставке.
13.Подъесаул Скворцов в Цар. Селе.
14.Сотник Зборовский в Цар. Селе.
15.Сотник Зерщиков в Цар. Селе.
16.Сотник Шведов в Ставке.
17.Сотник Белый308 - сильно пострадавший при крушении поезда, шедшего 2 января 1915 года из Царского Села в Петроград, по болезни в отпуску.
18.Сотник Скляров в Ставке.
19.Сотник Шкуропатский в Ставке.
20.Хорунжий Рогожин в Киеве.
21.Хорунжий Ногаец в Киеве.
22.Хорунжий Колесников в Цар. Селе.
23.Хорунжий Галушкин в Ставке.
24.Хорунжий Грамотин, по повелению Ее Величества в командировке.
25.Хорунжий Лавров, сопровождая Его Величество в Пскове.
26.Хорунжий Ергушев в Ставке.
27.Хорунжий Федюшкин 2-й в Цар. Селе.
28.Хорунжий Вертепов309 в Цар. Селе.
(В Пскове - 2, в Киеве - 2, в Петрограде - 3, в Ставке - 9, в Царском Селе - 10, в командировке - 1, в отпуску - 1).
Все переданное генералом Клембовским в штаб Северного фронта об «аресте офицеров Конвоя» относится к области личной фантазии и к совести тех, кто в этой революционной сказке бессовестно его «информировал».-308-
Можно допустить более чем странное положение, что генерал Клембовский «действительно не знал», что другой дивизион Конвоя в Петрограде не мог быть, так как нес службу в Царскосельском Александровском дворце, и «не мог» проверить достоверность дошедшего до него слуха.
Но что генерал Клембовский «не знал» и «не видел» чинов дивизиона Конвоя, вместе с ним же в Ставке находившихся и, как помощник Начальника Штаба Верховного Главнокомандующего - «не имел возможности» проверить существование в Могилеве офицеров и казаков двух сотен Конвоя - допустить невозможно!
Можно ли допустить такое положение, что Штаб Верховного Главнокомандующего командирует дивизион Конвоя из Могилева в Рогачев, а помощник Начальника Штаба не знает о том, что в Ставке этот дивизион существует, ибо доносит в Псков о «прибытии в Государственную Думу всего Конвоя, в полном своем составе?!»
Может ли быть такое положение, что факт пребывания в Ставке половины казаков постоянного состава Конвоя, был известен всем чинам Штаба Верховного Главнокомандующего и вообще всем, находившимся в Могилеве, кроме одного, и этот один - помощник Начальника Штаба?!
Мог ли Государь Император 8 марта, в день своего отбытия из Могилева, после общего прощания со всеми чинами Ставки, при котором присутствовали все офицеры, вахмистра и взводные урядники дивизиона Конвоя, находившегося в Ставке, выразить свое пожелание, еще раз видеть офицеров Своего Конвоя и отдельно с ними попрощаться в губернаторском доме, и этот исторический факт занести в свой дневник, если бы сведения о Конвое, переданные генералом Клембовским генералу Болдыреву, были бы действительно правдивы?!...
Легенда - «прибытие в Государственную Думу Конвоя в полном своем составе», по словам одного из создателей ее, члена Временного Комитета Государственной Думы Караулова - «прием революционной тактики». В те мрачные дни все жаждали вздорных слухов, муссировали эти слухи и беспощадно и беспроверочно создавали клевету, стараясь прежде всего очернить тех, кто оставался верен своему долгу. Злонамеренно созданная клевета на Конвой и, как следствие того, сообщение генерала Клембовского о Конвое, лишенное фактической правды, нашли отражение в зарубежной печати.
В различных мемуарах, личных воспоминаниях, журналах и книгах, авторы коих претендуют на историческую точность своих повествований, эта клевета, без какой-либо критики, повторяется в той или иной форме. Искажается правда о самом трагическом -309- периоде истории Конвоя и чины его, прямо или косвенно, обвиняются в действиях, ими не совершенных.
Некоторые «свидетели» происходивших событий в феврале и марте 1917 года в своих воспоминаниях сплетают были и небылицы, искажая действительность. Такого рода произведения не только затемняют истину, но и дают основание другим, ссылаясь на них, создавать и усугублять неверные и ложные сведения о службе чинов Конвоя. Когда автором подобных произведений является лицо, принимавшее активное участие в «великой и бескровной» - это понятно! Что можно ожидать от последователей тех, кто в течении столетия расшатывал исторические устои Российской Империи и добился своей цели, пользуясь клеветой, как главным средством к подготовке государственного переворота?
Удивляет другое - мемуарные воспоминания лиц из «другого лагеря»! К таковым относятся воспоминания А. Вырубовой, Т. Мельник (урожденной Боткиной) и генерала Воейкова. Имена этих авторов для всех, кто не осведомлен о фактической обстановке, бывшей в Царском Селе, являются достаточным авторитетом, чтобы на основании их «свидетельств», повторят созданную ими фантазию.
А. Вырубова была больна и лежала в жару. Т.Мельник, как сама пишет в своей книге, наблюдала все события, происходившие в Царском Селе, через окно своей комнаты, и обе они питались лишь одними паническими слухами, доходившими до них через их прислугу.
«Целые дни мы проводили у окон столовой, наблюдая за происходящим на улице»... «На разведки был послан старый лакей Иван Капитонович»310.
В такой обстановке их личные мрачные переживания, при повышенном возбуждении от доходивших до них фантастических и неверных слухов, настолько повлияли на восприятие ими происходивших событий в Царском Селе, что в своих воспоминаниях они совершенно исказили историческую правду, что и является причиной того, что в их книгах сведения о Конвое соответствуют не действительности, а их собственному представлению об обстановке, которая фактически была им неизвестна.
С.Мельгунов, исследовавший подробно все материалы, касающиеся событий, происходивших в дни февраля и марта 1917 года, как изданные за рубежом, так и опубликованные Советами в «Красном Архиве», указывает: «...показания дочери Лейб-медика Боткина (Т. Мельник), по существу и хронологически очень неточные.311
Примером того служит нелепое и вздорное ее сообщение о казаках Конвоя, бывших в разъездах. В своей книге она пишет: «По улицам гарцевали нижние чины Конвоя Его Величества, надушенные, -310- напомаженные, с красными бантами...»312. Далее, развивая свою фантазию, Т.Мельник создает клевету «о переходе казаков на сторону революционеров»... Эта созданная ею фальшивая версия опровергается не только личным секретарем Государыни Императрицы, графом П.Апраксиным, но и лично Ее Величеством, о чем будет указано в этой главе, посвященной клевете на Конвой. Что касается «красных бантов» на груди у казаков Конвоя, несших службу разведывательных разъездов, то они существовали только в ее возбужденном воображении, при котором алая грудь гвардейского бешмета, при походной, защитного цвета черкеске ей представлялась «красным бантом»!
При этом Мельник, видимо, обладала исключительно обостренным обонянием, чувствуя в своей столовой (откуда она наблюдала революцию!) запах духов и помады от проезжавших по улицам Царского Села разъездов Конвоя! Так, не стесняясь, писала она подобную чушь о казаках Конвоя, которые, начиная с 28 февраля и до 16 часов 8 марта, неся напряженнейшую службу охраны Александровского дворца, не раздевались и не снимали своего оружия в часы своего краткого отдыха.
Мельгунов пишет и о Вырубовой: «Вырубова была больна, лежала в жару и, вероятно, в представлении ее все достаточно перепуталось»313.
И действительно перепуталось настолько, что С. Мельгунов воспоминание А. Вырубовой называет не историческим, а «истерическим» повествованием.
Ложную версию Вырубовой - «Александровский Дворец был всеми покинут» повторяет и Дворцовый Комендант генерал-майор Воейков. В своей книге Воейков пишет о том, что якобы «части, составлявшие гарнизон Дворца, 1-го марта покинули Александровский Дворец», и буквально повторяет слова Вырубовой: «уже 2-го марта стали по Дворцу бродить кучками совершенно распропагандированные солдаты»... «Толчок измены воинских частей был дан уходом батальона Гвардейского Экипажа»314.
Так написал генерал Воейков! Но он написал неправду! Действительность была другая:
1.Первого марта из гарнизона дворца выбыл только батальон Гвардейского Экипажа (батальон был вызван в Петроград).
2.Батальон Сводного Пехотного полка и дивизион Конвоя продолжали верно нести свою службу охраны дворца и оставались на своем посту включительно до 16 часов 8 марта, когда распоряжением Временного Правительства были удалены из Александровского дворца.
3.Второго марта по дворцу никто «не бродил», а там стояли часовые - казаки Конвоя и солдаты Сводного полка.-311-
4.Сам дворцовый комендант генерал Воейков в то время в Александровском дворце не находился. Его заменял помощник коменданта генерал фон Гротен.
5.Генерал Воейков, сопровождая Государя Императора, прибыл с Его Величеством в Ставку 3 марта, а 5 марта принужден был оттуда выехать. В Вязьме он был арестован.
Что происходило в Царском Селе, знать он не мог. Позже судил о том на основании личных впечатлений такого близкого ему мемуариста, как госпожа Вырубова. Но фантазия Вырубовой, повторенная генералом Воейковым в его книге, не отвечала действительности!
Лицам же, не знавшим эту действительность, казалось что само имя генерала Воейкова и занимаемая им должность являются достаточным основанием, чтобы поверить тому, что он пишет о гарнизоне дворца.
Как нес службу гарнизон Царскосельского Александровского дворца 1 и 2 марта, генерал Воейков тоже не мог знать, ибо связь с дворцом была прервана, а сам генерал, находясь в поезде литера «А», 1 марта в 20 часов прибыл в Псков, и там находился весь день 2 марта.
Все, что поместил в своей книге генерал Воейков о гарнизоне дворца, не только не отвечает исторической правде, но и порочит воинскую честь чинов гарнизона дворца и их начальника, доблестного генерала фон Гротена, бывшего в те дни, из-за отсутствия генерала Воейкова, фактическим комендантом Александровского дворца, которого Государыня Императрица в одном из писем к Его Величеству, называет «совершенством»315
Именно в этот день, то есть 1 марта, когда генерал Воейков указывал, что «воинские части покинули Дворец», генерал Гротен прибыл в Царскосельскую городскую ратушу и заявил находившимся там представителям Государственной Думы - Демидову и Степанову, что он с вверенным ему гарнизоном будет защищать дворец, и отобьет вооруженное нападение на него316.
Неправильное утверждение в книге генерала Воейкова, что «гарнизон 1-го марта оставил Дворец», опровергается также фактом прибытия 1-го же марта в Царское Село генерал-адъютанта Иванова.
Генерал Иванов лично был в Александровском дворце, был принят Ее Величеством и - «нашел охрану Дворца надежной», подчеркивает в своем труде Мельгунов317. О прибытии в Александровский дворец генерал-адъютанта Иванова 1 марта пишет и Государыня Императрица в письме от 2 марта: «Милый старик Иванов сидел у меня от 1 до 2.30 час. ночи»-312-
Генерал Воейков, описывая в своей книге неизвестные ему события в Царском Селе, руководствовался не свидетельством лиц, фактически и неотлучно находившихся в Царскосельском Александровском дворце, а неверными показаниями А. Вырубовой и Т. Мельник. Неправда о сотнях Конвоя, несших службу в Александровском дворце, помещенная в их воспоминаниях, относится к числу легенд, родившихся в дни революции и не соответствующих исторической достоверности!
Опровергается она теми, кто действительно в эти дни февраля и марта 1917 года находились во дворце, то есть фактическими свидетелями исторической правды!
1.Прежде всего, самой Государыней Императрицей Александрой Федоровной! Ее Величество в письмах к Государю Императору писала: «...Все мы бодры, не подавлены обстоятельствами, только мучаемся за Тебя!..» (письмо 2 марта). Письмо 3 марта: ..Мы все держимся по-прежнему, каждый скрывает свои тревоги»... «Вечером Я с Марией делаю свой обход по подвалам, чтобы повидать всех наших людей - это очень ободряет!..»318
«Нашими людьми» Государыня Императрица называет казаков сотен Конвоя и солдат батальона Сводного Пехотного полка, находившихся в подвалах дворца.
Могла ли Государыня 3 марта обходить подвалы дворца, если бы «свидетельство» Вырубовой, повторенное генералом Воейковым о том, что «уже 2-го марта по Дворцу бродили кучки распропагандированных солдат», не было бы фальшивым?!
Могла ли Государыня видеть «наших людей», то есть чинов гарнизона дворца и писать Государю 3 марта, что посещение ею казаков Конвоя и солдат Сводного полка, Государыню «ободряет», если бы были верны сведения Вырубовой и генерала Воейкова о том, что «воинские части, составлявшие гарнизон Дворца, 1-го марта покинули Дворец?!»
2. О преданности чинов Конвоя и Сводного Пехотного полка и о верной службе их, включительно до удаления их из дворца распоряжением Временного Правительства, свидетельствует личный секретарь Ее Величества граф П. Апраксин 9 марта 1917 года в Царскосельском дворце. В своей статье граф Апраксин сообщает:
«8-го марта от генерала Корнилова, приехавшего во Дворец объявить Императрице постановление Временного Правительства об аресте Царской Семьи, мы узнали, что Государя Императора уже вывезли из Могилева и везут в Царское. Известие это очень обрадовало Императрицу, измученную роковой разлукой и постоянными думами о душевном одиночестве Государя в эти ужасные дни и Его переживаниях».-313-
«Мысль о скором свидании облегчала Ей перенести первые часы объявленного ареста, и связанного с ним целого ряда огорчений и унижений, которые Она уже заранее предчувствовала».
«Я рада, что именно вы, генерал, объявили Мне об аресте, - сказала Она Корнилову, когда тот прочел Ей постановление Временного Правительства, - так как вы сами испытали весь ужас лишения свободы»...
«Началось с увода из Дворца преданных частей Собственного Его Величества полка и Конвоя, за все последние дни выказавших, особенно Конвой, много душевной чуткости и деликатности, и с замены их караулом от запасных частей Царскосельского гарнизо-чна, к этому времени уже окончательно распропагандированных и распустившихся».
«Смена караулов произошла в 4 часа дня, и с этого часа мы, находившиеся во Дворце придворные, стали считаться под арестом и не имели уже права покидать стены Дворца»319.
Далее в своей статье граф Апраксин описывает прибытие Государя Императора в Александровский дворец.
Кроме этого своего заявления в печати о службе в Царском Селе сотен Конвоя и батальона Сводного Пехотного полка, граф Апраксин в 1922 году принял личное участие в траурном собрании русской колонии в городе Белграде под председательством Высокопреосвященного Митрополита Антония, посвященном Священной памяти Государя Императора и Его Августейшей Семьи.
В описании этого собрания, в газете сказано: «...Граф П.Н.Апраксин, состоявший при Государыне Императрице Александре Федоровне и безотлучно находившийся в тяжелые мартовские дни при Царскосельском Дворце, прочел свои весьма ценные исторические воспоминания о первых днях революции.
Граф Апраксин как бы перенес слушателей в ту обстановку, которая окружала Царственных узников, и в своем простом, хронологически точном рассказе, передал Их тяжелые переживания в эти дни.
Докладчик, в опровержение всех ранее распространенных сведений, устанавливает полную преданность Государю и Царской Семье Конвоя Его Величества и Собственного полка»320.
3.О том, что гарнизон дворца был верен своему долгу, свидетельствует и наставник Наследника Цесаревича, так же, как и личный секретарь Государыни Императрицы, неотлучно находившийся в Александровском дворце.
В своей книге П. Жильяр, отмечая то, что «Царскосельский гарнизон взбунтовался и на улицах стреляют», пишет: «Императрица была вне себя от ужаса при мысли, что кровь прольется на Ее глазах!» «Она умоляла, чтобы вступили в переговоры с мятежниками»... -314- «Тревога сжимает все сердца. Неосторожность может вызвать рукопашную схватку и резню. С обеих сторон выступают офицеры и начинаются переговоры. Слова их бывших начальников и решимость тех, кто остался верен долгу, действует на мятежников. Возбуждение понемногу падает и, наконец, решают установить нейтральную зону между обеими сторонами»321.
Нейтральная зона, которая была установлена между гарнизоном Александровского дворца и гарнизоном города Царское Село, неправильно трактуется даже в ценном и большом труде С.Ольденбурга. Автор его пишет: «Части, охранявшие Дворец, в котором находилась Царская Семья, объявили «нейтралитет»322... Но, «нейтралитет» и «нейтральная зона», не одно и то же!
О том, что была установлена именно нейтральная зона, а не «нейтралитет», как указывает Ольденбург, кроме наставника Наследника Цесаревича свидетельствует другое лицо, так же, как и господин Жильяр, находившееся в дни революции в Александровском дворце. Служивший при дворце эстонец Оамар, исполнявший должность придворного «скорохода» пишет в своих воспоминаниях: «...Согласились обоюдно охранять порядок во Дворцах и на прилегающих к ним улицам Сводно-Пехотному полку и казакам Конвоя Е.В., а вокзалы и остальную часть улиц Царского Села и Павловска - стрелкам... Между обеими сторонами была установлена нейтральная зона...»
У Ольденбурга имеется и другая неправильность. На основании его описания разговора Гучкова с Государем Императором надо понимать, что Конвой должен был быть в Петрограде, чего в действительности не было за все время войны. Появление в зарубежной печати известного произведения генерала П.Н.Краснова «От Двуглавого Орла к красному знамени», сыграло немалую роль в распространении вымышленной им версии о поведении чинов Конвоя. Впоследствии генерал Краснов в письменной форме выразил «искреннее сожаление в допущенной им ошибке».
Сообщая это заявление генералу Л.А. Артифексову, прибывшему к нему в Германию (Мюнхен) от имени всех офицеров Конвоя, П.Н. Краснов сам считал необходимым «исправить свою ошибку», сделав соответствующее пояснение в своей новой книге «Императорская Гвардия».
Генерал Краснов, в ответ на указание ему, что в его книге «От Двуглавого Орла к красному знамени», трудно установить, где кончается правда и начинается вымысел, заявил, что он писал «не историю», а «исторический роман», и что в таких произведениях «вымысел автора - нормальное явление»...
Генерал А.И.Деникин в своей книге описывая «литературные вечера», которые устраивали в пути офицеры, направляясь в Действующую -315- Армию во время Русско-японской войны, пишет, что он тогда впервые познакомился с произведениями П.Н. Краснова.
«В нашем поезде три военных корреспондента читали свои статьи, посылаемые с дороги в газеты. От «Русского Инвалида» - официальной газеты военного министерства ехал подъесаул П.Н.Краснов. Статьи Краснова были талантливы, но обладали одним свойством: каждый раз, когда жизненная правда приносилась в жертву «ведомственным» интересам и фантазии, Краснов, несколько конфузясь, прерывал на минуту чтение: «Здесь, извините, господа, поэтический вымысел, для большего впечатления»...323
Этот элемент «поэтического вымысла», в ущерб правде о Конвое и был помещен генералом Красновым в его романе «От Двуглавого Орла к красному знамени»! «Исправить свою ошибку» в предполагаемой им новой книге, «Императорская Гвардия», генерал Краснов уже не успел!..
Сначала болезнь, а затем нахлынувшая Вторая Мировая Война с ее трагическим концом для русских патриотов, боровшихся с оружием в руках за освобождение своей Родины от коммунистического рабства, были причиной того, что генерал Краснов не смог выполнить своего обещания. Доблестный генерал Русской Императорской Армии и Атаман Всевеликого Войска Донского генерал П.Н.Краснов был обманут и предательски выдан на расправу врагам своей горячо любимой им Родины, приняв мученическую смерть.
В распространении легенды о том, что «гарнизон Царскосельского Императорского Александровского Дворца покинул Дворец», противоестественно объединились такие лица, как генерал Воейков и один из главных творцов революции - Керенский!
Буйная фантазия Керенского была так велика, что он, совершенно не считаясь с датами и историческими фактами, в своих воспоминаниях и в публичных выступлениях повторял созданную им революционную сказку о том, что «к полудню 28-го февраля Царица и Ее Дети находились уже под охраною революционных сил» и что «революционеры бегали в аптеку за лекарствами для больных Царских Детей»...
В действительности же 28 февраля в Царскосельский дворец прибыли не «революционные силы», а воинские части, входившие в состав гарнизона дворца!
Мельгунов пишет следующее: «...Внешне мемуарист хочет быть очень точным. Им указываются даже часы ответственных решений в эти дни. Но это только внешняя точность, ибо даты безнадежно спутаны. Память Керенского так же сумбурна, как сумбурны сами события, в которых ему пришлось играть активнейшую роль, когда он падал в обморок от напряжения и усталости и когда, по -316- его собственным словам, он действовал как бы в тумане и руководствовался больше инстинктом, нежели разумом...»
«При таких условиях не могла получиться фотография того, что было в 17 году... (На это Керенский претендовал в своих парижских докладах). Поэтому все самое существенное прошло мимо сознания мемуариста, самоутешающегося тем, что события не могли идти другим путем».
«Керенский, не очень следящий за своими словами, в одной из последних книг «La Verite» («Истина» - утверждая не истину) писал, что к ночи 28-го вся страна с армией присоединилась к революции»...
«Для иностранных читателей может быть убедительно свидетельство Керенского, что на всем протяжении Империи не нашлось ни одной части, которую фактически можно было двинуть против мятежной столицы, то же, конечно, говорит и Троцкий в своей «Истории революции».
«Что фактически не верно!» - подчеркивает Мельгунов. «Войска на фронте были осведомлены о событиях только лишь после их завершения, а генерал Иванов с Георгиевским батальоном к вечеру 1-го марта дошел до Царского Села и «нашел здесь все в состоянии довольно спокойном и охрану Царскосельского Дворца надежной!»324
Далее Мельгунов опровергает «истину» Керенского! Статья, в которой он опровергает одну из них - «гарнизон Дворца покинул Александровский Дворец», имеет исключительное значение в установлении исторической правды325:
«Керенский в книге «La Verite» и в предшествующей книге - «LExperience», опираясь отчасти на показания дочери Лейб-медика Боткина, по существу и хронологически очень неточные, изобразил положение в Царском Селе критическим к полудню 28-го февраля, когда Царица и Ее Дети находились уже под охраной революционных войск»...
«Насколько это не соответствовало действительности, показывает рассказ того же члена Государственной Думы Демидова, который был командирован Временным Комитетом, вместе с другим членом Думы Степановым в Царское Село, и на которого ссылается Керенский».
«...Вечером 28 (февраля) Милюков обратился от имени Временного Комитета к Демидову и Степанову с предложением поехать в Царское Село. Есть одно серьезное дело, - сказал он им. - Из Царского получены тревожные и противоречивые слухи: по одним Царскосельский гарнизон идет на Петроград, по другим - там с минуты на минуту грозит вспыхнуть мятеж. Необходимо попытаться предупредить и то и другое». «На следующий день (т.е. 1 марта -317-), - рассказывает Демидов, - друзья проводили нас сумрачно. У нас на душе было волнительно и заботливо! Царское Село - там стояли стрелки Императорской Фамилии, невольно думалось, что слухи о походе на Петроград вернее слухов о готовившемся взрыве на месте»...
«О нашем приезде было дано знать и нас встречали». Депутаты Государственной Думы поехали в ратушу, где шло гарнизонное собрание и «объявили о переходе» власти в руки Государственной Думы!.. «Нас окружили офицеры. У всех одна просьба: ехать немедленно в казармы. Войска еще в руках»...
По окончании объезда депутатами казарм, в ратушу приехал Дворцовый комендант фон Гротен, с которым у Демидова произошел такой приблизительно разговор:
- До приезда Государя, - сказал комендант, - я ничего не могу делать другого, как защищать дворец до последней возможности... Я не могу ни с кем входить в переговоры... Мы, конечно, нападение отобьем, но это будет ужасно!..
- Могу ручаться, - перебил генерала Демидов, - что этого не случится, если не будет какого-либо вызова со стороны дворцовой охраны.
- За это я ручаюсь, - в свою очередь сказал фон Гротен, и попросил заехать во дворец.
- Подумайте генерал, - возразил депутат, - ведь говорить мы можем только от лица Государственной Думы... Каково будет ваше положение?»...
«Этот характерный разговор (указывает Мельгунов), «дистанции огромных размеров» от описания, которое подсказывало Керенскому его тогдашнее революционное чувство, и позднейшее желание представить перед иностранцами мощный единодушный порыв февральских дней, и полную изоляцию уходившей в историю монархии...»
Отметим, как реагировала на все эти факты в своем дневнике Гиппиус, приходившаяся двоюродной сестрой Степанову. Она записала 2 марта: «...Демидов и Вася ездили в Царское от Дум. Ком. - назначить «коменданта» для охраны Царской Семьи. Поговорили с тамошним комендантом и как-то неожиданно глупо вернулись вообще...»
По словам Керенского, «члены Думы были посланы для того, чтобы выяснить, в каком положении находится Царская Семья среди мятежного гарнизона. Демидов будто бы установил, что Царица была немедленно всеми оставлена, и вынуждена была сама ухаживать за больными детьми. Фон Гротен просил новую власть взять на себя охрану Царской Семьи».-318-
«Позднейший рассказ Демидова все это опровергает, как опровергает и занесенную в воспоминания Вырубовой версию. Вырубова была больна, лежала с жаром и, вероятно, в представлении ее все достаточно перепуталось - поэтому ей казалось, что бунтующие с пулеметами надвигаются на Дворец для того, чтобы его разгромить, и что охрана Дворца покинула его уже 1-го марта, и что по самому Дворцу уже ходят кучки революционных солдат»...
Из письма Государыни 2-го марта видно, как сгущается постепенно атмосфера, как изолируется понемногу Дворец от внешнего мира, и как близкие люди попадают на учет или оказываются арестованными... «Ты прочтешь между строк и почувствуешь, - писала Она Государю, - ...всего не скажешь в письме»...
«Но как все это далеко от того жуткого «нечеловеческого» одиночества, о котором говорил в своих парижских докладах (уже для русской публики) в 1936 году Керенский, когда с образностью, переходящей в фальшь, утверждал, что Царская Семья всеми была покинута и... «революционеры бегали в аптеку за лекарствами для больных детей...» «На воспоминания Керенского, лично не бывшего в эти дни в Царском Селе, вероятно, оказало влияние «свидетельство» той же Вырубовой, утверждавшей, что из Царского окружения «спаслись все, кто мог»...
Вся неправда о чинах гарнизона Александровского дворца, созданная фантазией Керенского и Вырубовой, опровергается указанными свидетельствами графа Апраксина и Демидова - лиц, которые в своих показаниях были не только независимы друг от друга, но и по своему положению - личный секретарь Ее Величества и член Государственной Думы, - стояли на диаметрально противоположных полюсах.
Мельгунов в той же своей статье «Творимые легенды» пишет о том, что «правдивую картину происходившего в Александровском Дворце дал в своих воспоминаниях бывший придворный скороход, эстонский гражданин Оамар». По его сведениям, когда со стороны расквартированных в Царском Селе частей послышалась беспорядочная стрельба, гарнизон дворца усилил свои посты и выставил у ворот дворца пулеметы. Государыня Императрица отменила это распоряжение.
«Должен заметить, - пишет Оамар, - что Государыня выказала себя в эти тревожные дни и ночи женщиной с крепкими нервами и большой выдержкой характера. Она несколько раз, раза два даже в 2-3 часа ночи спускалась в подвалы Александровского Дворца, проходила медленно мимо стоявших чинов гарнизона Дворца, и, бодро смотря им в глаза, говорила: «прошу ни при каких обстоятельствах не стрелять, быть хладнокровными, стараться уговаривать словами. Я готова все претерпеть, только не хочу крови...»-319-
«Среди собранных для охраны Дворца солдат и казаков Конвоя, в виду их отрезанности от остального мира и носившихся слухов о готовящемся обстреле из орудий и штурме Дворца, возникло тревожное настроение»...
Далее скороход Оамар, в своих воспоминаниях указывает, что депутация от солдат и казаков, надевших на рукава белые повязки, «выехала на грузовике в казармы Л.Гв. 1-го Стрелкового полка, откуда раздавалась беспорядочная ружейная стрельба». «...Как оказалось, действительно, орудия были направлены дулами по направлению Александровского Дворца»...
«Согласились обоюдно охранять порядок во Дворцах и на прилегающих к ним улицам - Сводно-Пехотному полку и казакам Конвоя Е.В., а вокзалы и остальную часть улиц Царского Села и Павловска - стрелкам».
«По выяснению прибывшими парламентерами настроение среди казаков и солдат улеглось». «Между обеими сторонами была установлена нейтральная зона». Казаки Конвоя и солдаты Сводного полка продолжали нести свою службу. Оамар говорит о том что, по установлению нейтральной зоны - «дворцовая охрана надела белые повязки».
По приказанию генерала Ресина эти повязки чины гарнизона дворца действительно должны были надевать, но только вне района ими охраняемого, то есть при необходимом выходе за линию установленной нейтральной зоны.
В конце своей статьи Мельгунов пишет, что бывшая замужем за Князем Иоанном Константиновичем сербская королевна Елена Петровна, посетившая дворец 1 марта, ошибочно указывает на то, что «охрана Дворца была разоружена».
1 марта, точнее в ночь на 2 марта генерал Иванов был принят Государыней Императрицей в Александровском дворце и «установил охрану Дворца надежной».
Насколько неясно представляли себе обстановку тогда и впоследствии, не только княгиня Елена Петровна, но и другие лица из великокняжеской среды - показывают воспоминания княгини Палей, рассказывающей, что «генерал Иванов достиг Колпино, где был арестован мятежными войсками...»326
Не только неясное представление всей обстановки, сложившейся в дни февраля и марта 1917 года, но и видимое нежелание логично и добросовестно разобраться в таковой привело к тому, что существует «обвинение» Конвоя в том, что он, когда Государь Император находился в Пскове, должен был бы проявить инициативу, и «вывезти» Государя из Пскова непосредственно на фронт.
Слишком легко теперь рассуждать об «упущенной инициативе» в Пскове, при исполнении которой «были бы оправданы даже насильственные -320- действия», не говоря уже о том, что в то время подобный поступок, то есть «вывоз» Государя Императора из Пскова, был бы допустим только лишь в том случае, если бы на то была воля Его Величества. Как мог Конвой совершить это «насильственное действие», если он, во время отречения Государя Императора от Престола, кроме обычного наряда, сопровождавшего Его, находился за сотни верст от Пскова, неся службу в Царском Селе, Могилеве, и Киеве?
Также, не считаясь с фактической обстановкой, проводится тенденциозная и неуместная параллель французской революции и русской, причем Конвой «обвиняется» в том, что он не поступил по примеру швейцарской гвардии Людовика XVI.
Однако при воспоминании об этой гвардии не находят нужным вспомнить ту историческую обстановку, при которой погибла швейцарская гвардия. Швейцарцы умерли на лестнице Версальского дворца, защищая Короля, которому они служили, но те же швейцарцы не смогли бы умереть, если бы не было нападения на Версаль, и к его знаменитой лестнице не подошел бы ни один инсургент, а сам Людовик XVI отрекся бы от французского престола!
Защищать и умирать защищая можно только тогда, когда есть элемент, покушающийся на то, что поручено охране, а когда вооруженного нападения нет, и... нет борьбы?!..
Сравнивать гибель швейцарской гвардии при нападении на дворец в Версале и не гибель Императорского Конвоя при отсутствии вооруженной борьбы в Пскове, Царском Селе и Киеве, значит незаслуженно обвинять тех, кто неповинен в том, что Государь Император принужден был отказаться от борьбы.
Величайшая трагедия прежде всего для самого Государя-Мученика, для всех честно и преданно ему служивших и вообще для всей России заключается именно в том, что отказаться от борьбы с возникшим в Петрограде бунтом и «для блага Родины» принести себя в жертву, Государя принудили его ближайшие помощники, лица, занимавшие в Русской Императорской Армии высшие командные должности - доказывая «невозможность при создавшейся роковой обстановке принять какое-либо иное решение...».
О том, как неправда о Конвое в зарубежной печати не только повторяется, но и создается вновь, служит следующий пример. В известном журнале «Часовой» в 1934 году был помещен отзыв о книге В.В. Свечина «Светлой Памяти Императора Великомученика Николая II».
В этой книге автор, в очерке «Чудо» описывает появление банды Масловского в Царскосельском Александровском дворце, когда у дворца находились «часовые от революционных войск». Рецензент журнала, на основании того, что «до окончательной -321- корректуры» была допущена ошибка (как впоследствии объяснял сам редактор журнала), изменившая совершенно смысл того, что пишет в своей книге Свечин, позволил себе к этой ошибке присоединить и свое собственное заключение, создав новую, им самим вымышленную клевету на Конвой.
Как это ни странно, этот пасквиль все же был допущен редакцией в своем журнале. Появление этого пасквиля в журнале, считавшимся близко связанным с Русскими воинскими организациями, было настолько непристойно, что командовавший в то время Дивизионом Конвоя полковник К.Ф.Зерщиков (19 января) в письменной форме отправил самому редактору журнала «Часовой» свое официальное заявление.
В ответ на заявление командира Дивизиона, редакция журнала поместила свое «разъяснение»327:
«О Собственном Его Величества Конвое» (разъяснение редакции).
В № 116-117 «Часового» был помещен отзыв о недавно вышедшей книге В.В.Свечина «Светлой Памяти Императора Великомученика Николая II».
На странице 21-ой книжки, в очерке «Чудо» помещены следующие строки: «Дремлет стража у дворцовых ворот, утратившие солдатский вид часовые от «революционных войск». Они не охраняют покой и безопасность тех, кто почивает во дворце, как охраняли своего Державного Шефа и Его Семью лихие красавцы-казаки Конвоя и солдаты Собственного Его Величества пех. полка - эти лучшие из лучших Императорской Гвардии и Армии.
Нет! - Изменив присяге, они обратились в тюремщиков и стерегут царственного узника от возможных попыток его освобождения...»
По роковой случайности нам попался экземпляр книжки (как проверено, вероятно, единственный), в котором, благодаря капризу типографской машины, (очевидно, экземпляр, напечатанный первым, до окончательной корректуры), - выпали строчки: «часовые от «революционных войск». Они не охраняют покой и безопасность тех, кто почивает во дворце, как охраняли своего Державного... », что совершенно изменило смысл фразы и дало рецензенту право думать о том, что тюремщиками явились казаки Конвоя и Собственный Его Величества пех. полк. Редакция приносит свои извинения автору книги, глубоко уважаемому В.В.Свечину и чинам указанных частей, на которые легло тяжелое и совершенно несправедливое обвинение.
Наш рецензент присоединил к вышеприведенной фразе свое собственное заключение... По поводу этого мы получили из г. Белище (Югославия) письмо от 19-1 от полковника Зерщикова, в прошлом офицера Собственного Его Величества Конвоя, а ныне -322- Командира Дивизиона. «Не ссылаясь ни на какие законы о печати» полковник Зерщиков обращается к нам со следующими разъяснениями:
«...Никогда «тюремщиками» Государя Императора и Его Семьи ни Конвойцы, ни чины Собственного Его Величества пех. полка не были!
До последних минут службы Их Величествам они оставались Их преданной охраной, что и представлялось особенно беспокойным Временному Правительству и революционному Царскосельскому гарнизону, и что вызвало распоряжение Вр. Правительства о смене этих частей частями упомянутого гарнизона.
Смена эта («Началось с увода преданных частей Собственного Его Величества полка и Конвоя, за все последние дни выказавших, особенно Конвой, много душевной чуткости и деликатности», так пишет об этой смене в своем дневнике свидетель и участник событий в Александровском Дворце граф П.Н. Апраксин) была произведена 8-го марта около 4-х часов дня. Государь Император в Александровский Дворец прибыл 9-го марта в 11 часов 45 минут дня!
Банда Масловского явилась во Дворец не в ночь на 8-е марта, а в 7-м часу вечера 9-го марта, в день прибытия Государя...»
(Даты по дневнику) графа П.Н. Апраксина и по собственным запискам).
Прибытие банды Масловского в Александровский дворец подробно описывает свидетель этого события, личный секретарь Ее Величества граф Апраксин в своей статье «9-го марта 1917 года в Царскосельском Дворце»328:
«...В 6 часов 40 минут вечера в карауле произошел переполох. Перед запертыми дворцовыми воротами остановилось несколько автомобилей, из них вышли вооруженные солдаты, во главе с офицером в полковничьих погонах. Он назвался полковником Масловским, делегатом от Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. Приехал он якобы для того, чтобы самолично удостовериться в присутствии Государя в Царском.
Никакого полномочия от Царскосельского коменданта у него не было, но он грозил, что с ним приехали и на вокзале ожидают результата его миссии несколько броневиков с сотнею солдат.
Я пришел на скандал, когда Масловский и его несколько товарищей уже находились в передней Дворца и порывались пройти во внутренний коридор, куда выходили двери из жилых комнат Их Величеств. Это ему, наконец, удалось, но в самом начале коридора он был остановлен караульными офицерами. Шла перебранка!
Возбужденные донельзя прапорщики Царскосельского караула возмущались, что совет рабочих и солдатских депутатов не верит в их революционность, и не доверяет им вполне.-323-
Масловский, имевший вид ненормального человека, махал ордером совета, подписанным одним из виднейших членов совета. Б ордере глухо говорилось о каком-то поручении чрезвычайной важности. Среди спора выяснилось, что у Масловского чуть ли не поручение арестовать Государя и увезти Его в Петроград.
Я спрашиваю его: «скажите же нам, кто является для нас начальством. И чьи распоряжения мы должны исполнять?» Прапорщик из караула, не давая отвечать Масловскому, перебивает меня и, демонстративно возвышая голос, почти кричит: «у нас одно начальство - Временное Правительство!..»
Наконец, пререкания окончились соглашением: уговорились, что Государь покажется Масловскому, а последний с тем и уедет в Петроград. Надо было получить еще согласие на это Государя, так как в комнаты Масловского караульные впустить не хотели, опасаясь террористического акта, и предполагалось, что Государь выйдет в конце коридора из гостиной Императрицы и пройдет в противоположную дверь в свой кабинет.
Я очень опасался, что Государь откажется показывать Себя при таких условиях, но князь Долгоруков, который отправился доложить обо всем, вернулся и объявил, что Государь согласился очень охотно. «Пусть смотрит, если ему этого хочется»... И вот через несколько минут в конце ярко освещенного коридора показался Государь, остановился на секунду, повернул голову, посмотрел на нас и прошел в кабинет. Масловский, очень сконфуженный, пробормотал несколько слов и поспешил ретироваться.
Да и было пора, так как среди караула новое унижение Царя вызвало сильную реакцию. Двое прапорщиков сказали мне тут же вслух при всех, что они смотрели все время не на Государя, а на Масловского, готовые прикончить его тут же, при малейшем движении с его стороны...»
Свидетельство личного секретаря Ее Величества, что в Александровском дворце 9 марта находились «прапорщики из караула Царскосельского гарнизона», категорически опровергает ложное заявление сотрудника журнала «Часовой» о том, что во время появления во дворце банды Масловского караул состоял из казаков Конвоя и солдат Сводного Пехотного полка, «превратившихся в тюремщиков»...
Командир Дивизиона полковник Зерщиков во второй части своего официального заявления редактору журнала «Часовой» сообщает краткие сведения о службе Конвоя в дни революции, подтверждая это историческими фактами об участии его в борьбе с красными на Юге России, когда Конвой «сменил не раз полный состав Дивизиона, по сей день сохранил нашу родную Часть крепким -324- наличным кадром и, по мере сил, подготовил его для новой службы Родине».
Редакция журнала «Часовой» свое «разъяснение» по поводу клеветы на Конвой, заканчивает следующими словами: «...Редакция крайне сожалеет, что она, против своей воли, нанесла обиду б. чинам Собственного Его Величества Конвоя, действительно доблестно участвовавшим в Добровольческой Армии и сохранившим за рубежом одну из наших лучших воинских частей. Об их работе в Югославии мы писали много раз, и даже посвятили ей специальный номер «Часового» (№ 90)...»
«Принося искренние извинения полковнику Зерщикову и гг. офицерам Дивизиона», редакция журнала сообщила, что она - «с готовностью предоставила свои страницы офицерам Конвоя для выяснения исторической правды»...
Полковник Зерщиков воспользовался этим любезным предложением редакции. В том же журнале была помещена статья «Основатель Добровольческой Армии», в которой сказано: «...В Царском Селе генерал Иванов прибыв во Дворец к Государыне, установил что Царская Семья надежно охраняется и, получив позже сообщение, что к станции с артиллерией и пулеметчиками движется батальон сводно-гвардейского полка, решил вывести своих георгиевцев на ст. Вырицу, т.е. отойти несколько южнее, с целью избежать столкновения...»329
Если «сводно-гвардейским полком» назван Собственный Его Величества Сводный Пехотный полк, то сведение о выступлении батальона этого полка против георгиевцев (для чего будто бы этот батальон совершил движение с артиллерией и пулеметами на станцию Царское Село) не верно! Исполняя свой долг охраны Царской Семьи, батальон Сводного Пехотного полка исправно, как всегда, нес службу в Александровском дворце и из района охраны дворца никуда не выступал, тем более против тех, кто прибыл в Царское Село для усмирения взбунтовавшихся солдат запасных батальонов.
В этой же статье имеются и следующие строки: «... 1.3. около 16 ч. Произошло демонстративное присоединение к Г. Думе Гвардейского Экипажа, от имени которого направлен был призыв к начальникам Царскосельского гарнизона сделать то же самое, после чего дворцовая полиция, Собственный Е.В. Конвой, Собственный Е.В. полк и Собственный Е.В. ж. дор. полк, перешли на сторону новой власти...» (автором статьи дворцовый гарнизон ошибочно назван «Царскосельским», составу которого он не принадлежал).
О том, как нес свою службу дворцовый гарнизон, в который указанные воинские части входили, изложено в предыдущей главе.
Странная версия, что «от имени Гвардейского Экипажа был направлен призыв к начальникам Царскосельского гарнизона -325- сделать то же самое», то есть совершить «демонстративное присоединение к Государственной Думе» - результат всех сенсационных, к сожалению, укоренившихся слухов, связанных с именем командира Гвардейского Экипажа330.
Командиру Собственного Е.В. Сводного Пехотного полка генералу Ресину, того же полка полковнику Лазареву и командующему дивизионом Собственного Е.В. Конвоя есаулу Свидину никакого «призыва от имени Гвардейского Экипажа» не было и не могло быть. Если допустить, что существовал этот «призыв», то призывать «к демонстративному присоединению к Г. Думе» части гарнизона Александровского дворца могли бы только лишь матросы, но они тогда, конечно, не призывали бы «начальников», то есть генерала Ресина, полковника Лазарева и есаула Свидина, а обратились бы непосредственно к солдатам Сводного Пехотного полка и казакам Конвоя.
О том, что призыв к каким-либо демонстрациям не мог последовать со стороны лиц командного состава Гвардейского Экипажа, подчеркивать, разумеется, не приходиться!
Был не «призыв», а вызов в Петроград, и этот вызов относился только к чинам батальона Гвардейского Экипажа. Этот вызов произвел сильное впечатление на всех чинов частей, охранявших Александровский дворец и, прежде всего, на господ офицеров Гвардейского Экипажа.
Фактически 1 марта в Таврический дворец явился урядник Сторчак со своей небольшой группой, состоящей из солдат нестроевой команды и казаков, не постоянного состава Конвоя, а петроградской команды формировавшейся новой сотни, главным образом, из казаков георгиевских кавалеров армейских полков.
Урядник Сторчак не являлся «представителем» дивизиона Конвоя, находившегося в Царском Селе и несшего службу в Александровском дворце. В Государственную Думу никто урядника Сторчака не посылал и на прибытие туда его не уполномочивал. Прибыл он в Думу к есаулу Караулову по собственной инициативе. Цель его прибытия и его поведение подробно описаны в главе восьмой.
Появление петроградской группы Сторчака в Государственной Думе не является «переходом на сторону новой власти» Царскосельского дивизиона Конвоя, входившего в состав дворцового гарнизона.
Именно в этот день, то есть 1 марта, этой «новой власти» в лице, прибывших в Царское Село членов Государственной Думы, Демидова и Степанова, генерал фон Гротен заявил, что гарнизон дворца исполнит свой долг и отобьет нападение на дворец! Совершенно естественно, генерал Гротен этого заявления не мог бы -326- сделать, если бы подчиненные ему воинские части дворцового гарнизона «демонстративно перешли на сторону новой власти»...
Того же 1 марта от частей дворцового гарнизона действительно были посланы представители, но не к «новой власти», а к Государю Императору! По повелению Ее Величества с личными письмами Государыни были командированы хорунжий Грамотин - от Конвоя и поручик Соловьев - от Сводного Пехотного полка. Этих представителей дворцового гарнизона генерал-квартирмейстер Штаба Северного фронта генерал Болдырев называет в своем дневнике «представителями старого порядка».
Генерал Спиридович, указывая на то, что 1 марта к Государственной Думе «подходили запасные батальоны Гвардейских полков, при них много офицеров», пишет и о группе урядника Сторчака: «...явилась команда Конвоя Его Величества из нестроевых чинов. При ней не было ни одного офицера»331.
Третий том воспоминаний генерала Спиридовича вышел из печати, когда глава девятая настоящей книги была закончена, но из-за непредвиденных осложнений с изданием, в 1961 году в печать не поступила, что дало возможность к этой главе добавить следующее.
Генерал Спиридович был хорошо известен всем офицерам Конвоя. Нет никаких сомнений в том, что если бы он был жив, то те сведения о Конвое, который он поместил в своей книге, были бы лично им самим дополнены и изменены, тем более, что это исправление выступает само собою из его же противоречивых сведений:
1. Стр. 295. «...Государь видимо (подчеркнуто Н.Г) был очень задет сведениями о Своем Конвое, о приходе в Государственную Думу Его Конвоя». Генерал Спиридович пишет, «видимо» ссылаясь на слова принимавшего участие в отречении от Престола Государя Императора генерала Савича, который «знал», что именно «думал» и чем был «очень задет» Государь в тот роковой час, когда к нему прибыл его генерал-адъютант - Главнокомандующий фронтом и два генерала его помощника, и... дерзнули «просить» Государя Императора принести себя в жертву и отказаться от Верховной Власти!..
2. Стр. 208. Однако сам генерал Спиридович указывает: «Конвой Его Величества до отречения Государя честно нес свою службу Государю».
3. Стр. 289. Генерал Спиридович повторяет неправду о Конвое - сообщение генерала Клембовского, переданное в Псков генералу Болдыреву («о прибытии Конвоя Его Величества в полном составе в Государственную Думу» ) и сам же лично эту неправду опровергает!
4.Стр. 207-208. Говоря о подходе к Государственной Думе запасных батальонов и других воинских частей, при них много офицеров, словами «явилась команда Конвоя Его Величества из -327- нестроевых чинов. При ней не было ни одного офицера» - подчеркивает тот факт, что сведение «о прибытии полного состава Конвоя в Государственную Думу» - было ложно!
5.Стр. 308. Генерал Спиридович пишет, что в Пскове Гучков сказал Государю о том, что «в Думу прибыла делегация Дворцового гарнизона, которая просила выдать ей документы, с удостоверением, что они находятся на стороне движения»...
6.Стр. 200. Но сам эту «делегацию» называет парламентерами, «которых в целях безопасности Царской Семьи, начальство решило послать в Думу». Парламентеров, «посланных лицами, ответственными за охрану Царской Семьи просили продолжать охрану порученных лиц и имущества», выдав им «удостоверение» в том, что они охраняют Александровский дворец и лиц, в нем находившихся.
7.Стр. 219. Парламентеры с своей стороны заявили: «мы умрем как один за Царскую Семью! Мы не будем действовать против гарнизона, но и они не должны выступать против нас. Мы исполняем поручение Государственной Думы. Такое разъяснение вопроса, внесло успокоение»...
Генерал Спиридович в своем описании того, что говорил Государю в Пскове Гучков, должен был бы сам указать, что сделанное Гучковым Государю сообщение о дворцовом гарнизоне - очевидная провокация той цели, ради которой «лица, ответственные за безопасность Царской Семьи», решили от дворцового гарнизона послать в Думу парламентеров, ибо «удостоверение», что дворцовый гарнизон продолжает нести свою службу охраны дворца - одно! А «документ о нахождении на стороне движения» - другое!..
Ни генерал Спиридович (кстати, арестованный в тот же день, когда представители Временного Комитета Государственной Думы прибыли в Псков), ни один из авторов книг, изданных в зарубежьи, описывая прием Государем Гучкова и Шульгина, не могли точно знать всех подробностей разговора Государя с приехавшими делегатами Временного Комитета. Даже сами Гучков и Шульгин в своих последующих показаниях в некоторых подробностях были не точны, на что определенно указывает личный секретарь Государыни Императрицы граф П.Апраксин в своем дневнике.
В описании прибытия Государя Императора в Царское Село, у графа Апраксина имеются следующие строки: «...За завтраком и после него князь Долгоруков рассказывал нам подробности, связанные с отречением. Он и начальник военно-походной канцелярии генерал Нарышкин присутствовали все время при разговоре Гучкова и Шульгина с Государем и записали весь разговор со стенографической точностью. Запись эта в некоторых подробностях различествует с помещенными в газетах рассказами Гучкова и -328- Шульгина, и представляет собой документ громадной исторической важности»...332
Говоря о «парламентерах», якобы «посланных лицами, ответственными за охрану Царской Семьи, в Государственную Думу в ночь на 1-е марта», генерал Спиридович ночь на 1-е и день 1 марта описывает другими словами.
8.Стр. 199. «...Вечером (28 фев.) около 8 часов солдаты различных частей Царскосельского гарнизона высыпали на улицу с ружьями. Музыка играла марсельезу. Кричали ура, стреляли в воздух. Начался военный бунт! Но ко Дворцу, при первом слухе о бунте, были уже вызваны по тревоге: Собственный полк, Конвой Его Величества, рота Железнодорожного полка и батарея воздушной обороны.
Отряд был выстроен в ограде Дворца. Отряд, которым командовал ген. Гротен, был готов к какому угодно нападению. Настроение солдат и офицеров было великолепное! А шумевшие толпы то приближались к Дворцу, то удалялись, не смея начать нападение. Вдали слышалась беспорядочная стрельба...»
9.Стр. 200. «...Военное начальство Дворца, понимая, что всякое столкновение сторон опасно для жизни Царской Семьи, вошло в переговоры с мятежниками. Мятежники заявили, что если войска охраны начнут стрелять, они тяжелой артиллерией разнесут Дворец. Мятежникам отвечено, что войска охраны первыми не начнут стрелять, но если гарнизон попытается сделать нападение - он получит решительный отпор. Из гарнизона предложили, чтобы Дворцовая охрана отправила в Гос. Думу парламентеров, а до их возвращения установить нейтральную зону. В целях безопасности Царской Семьи, начальство решило послать делегатов-парламентеров в Думу».
«Царица волновалась за болезнь Детей и за Их безопасность от столкновения сторон. Царица упрашивала предупредить столкновение». «Отъезд делегатов подействовал на бунтовщиков успокоительно...»
С соизволения Ее Величества, «парламентеры» действительно были отправлены, но не в Думу, а к взбунтовавшемуся Царскосельскому гарнизону, после чего была установлена нейтральная зона, разделявшая район охраны Александровского дворца от района города Царское Село, занятого его гарнизоном333.
10.Стр. 201. В описании «ночного Выхода» Государыни Императрицы к войскам, прибывшим во дворец по тревоге (ночь на 1 марта), у генерала Спиридовича говорится: «Часов около трех ночи тревога улеглась». «Вокруг Дворцовой ограды, как обычно, разъезжают казаки Конвоя Его Величества».
11.Стр. 219. О дне 1 марта пишет: «Когда депутаты Государственной Думы Демидов и Степанов объехали все казармы гарнизона -329- Царского Села, и подчинение Государственной Думе было и заявлено и принято», - «генерал Гротен съездил к депутатам в ратушу. Просил их содействия, чтобы гарнизон не нападал, т.к. в противном случае, охрана выполнит свой долг до конца и произойдет кровопролитие»... «Государыня же умоляет не доводить до него!..»
12.Стр. 274. «... 2-го марта в Царском Селе шел грабеж. Грабили винные магазины. Разнузданные банды солдат бродили по городу... » К этому же генерал Спиридович добавляет: «Но между городом и Дворцом была установлена нейтральная зона, и банды и толпа за нее не переступали...»
13.Стр. 276. Помещает в своей книге сообщение генералов Клембовского и Лукомского: «Царская Семья находится в руках мятежных войск...», и замечает: «сведения о занятии Дворца войсками были совершенно не верны...»
14.Стр. 276-290. Он пишет: «Сведения о Конвое Его Величества произвели в штабе (Северного фронта) большую сенсацию». И сам же отмечает: «Ставка или продолжала питаться лживыми сведениями, или застращивала Псков, дабы подтолкнуть Государя на отречение...»
Такое же противоречие у генерала Спиридовича и в описании бунта солдат запасных батальонов Гвардейских частей. Все славные полки Гвардии были на фронте и никакого участия в бунте петроградского гарнизона не принимали. На фронте находились почти все не раненые (или прибывшие из госпиталей, после ранения) кадровые офицеры этих полков. Но генерал Спиридович (на стр. 208) пишет: «Подходили (к Думе) запасные батальоны гвардейских полков. При них много офицеров. Забыть девиз Андреевской звезды «за Веру и Верность...»
Кроме этого незаслуженного обвинения доблестным офицерам Гвардии, словами: «бунт в Павловском полку», «Кексгольмцы были деморализованы», «Преображенцы признали власть Комитета Госуд. Думы», наносится обвинение уже не запасным батальонам, а самим историческим полкам Гвардии. К этому (стр. 146-147) он пишет: «...В то время, как Родзянко «думал» изменять или не изменять Государю, из казарм запасного батальона Преображенского полка офицер «Н» протелефонировал, что офицеры и солдаты батальона предоставили себя в распоряжение Гос. Думы... Огромное впечатление произвело на всех, а на Родзянко в особенности, полученное заявление, хотя он и знал, что это лишь жонглирование именем славного полка! Л.Гв. Преображенский полк находился на фронте. В Петрограде был лишь его запасный батальон!»
И после этих слов о жонглировании именем старейшего полка Императорской Гвардии, совершенно неожиданное заключение: «Столь пламенно проявленный порыв к «свободе» Преображенцев явился исключением...»-330-
Кроме этих приведенных противоречий, к глубокому сожалению, генерал Спиридович, на основании чудовищных, дошедших до него слухов, поместил в свою книгу нелепую фантазию о том, что некоторые офицеры Собственных частей будто бы были «участниками» так называемого «дворцового переворота». Что «были известны фамилии их». Почему эти фамилии не были объявлены?!.. Генерал Спиридович объясняет так: «это сочли за очередную сплетню и дело было прекращено»... И с горечью надо добавить - эта глупая сплетня все же была помещена в книге генерала Спиридовича. О том, что кем-то подготовлялся «дворцовый переворот» офицеры Собственных частей не имели никакого представления. О существовании его они впервые услышали только после отречения Государя Императора...
Помещена в книге генерала Спиридовича и другая, неизвестным «очевидцем» выдуманная, фантазия, что будто бы в Государственной Думе, у собранных там продуктов стояли «как бы для декорации» «два конвойца в красных мундирах» (стр. 208).
Кому как не генералу Спиридовичу, поместившему в свою книгу подобную нелепость, было хорошо известно, что с конца 1915 года конвойцы не носили форму, присвоенную им в мирное время, а черкески из сукна защитного цвета.
На основании таких же неверных слухов (как и о двух конвойцах, якобы бывших в Думе у сложенных продуктов «в алых парадных мундирах») генерал Спиридович пишет о том, что на Знаменской площади пристава Крылова «убил шашкой казак из наряда» (стр.95).
Офицер 1-го Донского казачьего полка (от 2-й сотни которого был наряд) С.Артемов, свидетель происшедшего убийства пристава Крылова на Знаменской площади 25 февраля 1917 года, утверждает, что пристав был убит из револьвера. Выстрел был произведен неизвестным лицом, стрелявшим из толпы, стоявшей непосредственно за казачьим патрулем. Командир сотни сотник Д.Артемов (родной брат свидетеля, служившего с ним в одном полку) и все казаки патруля, на которых пало подозрение в убийстве пристава, были арестованы и доставлены в Комендантское Управление. После медицинского осмотра трупа пристава Крылова было установлено, что он убит револьверной пулей, - казаки же патруля револьверами не были вооружены. Казаки были освобождены, а командир сотни сотник Артемов был предан суду «за нераспорядительность на Знаменской площади»334.
Эти подробности приводятся только для того, чтобы отметить, что в книге генерала Спиридовича (несмотря на то, что он в описании некоторых событий указывает не только часы, но и минуты) имеются большие неточности, на основании полученных, но лично -331- им не проверенных сведений. При общем нервном возбуждении в дни революционного хаоса было создано много всяких вздорных слухов и легенд. Жаль, что они нашли известное отражение в труде такого человека, как покойный генерал Спиридович.
Некоторые лица, описывая дни февраля и марта 1917 года, часто пользуются записями «придворного историографа» генерала Дубенского. Как на такового ссылается на него и генерал Спиридович, но в то же время пишет (стр. 67), что генерал Дубенский иногда «говорил не совсем ладные вещи» - («на то он журналист»!).
Насколько сведения генерала Дубенского не всегда были точны, указывает более чем странная запись его дневника (15-22 января): «В Царское Село командирован Гвардейский Экипаж, так как Сводный полк не очень надежен...»
Это утверждение «историографа» о «ненадежности» Сводного Пехотного полка и его запись в дневнике не отвечают исторической правде:
1.Входившие в состав дворцового гарнизона роты батальона Гвардейского Экипажа, по вызову ушли в Петроград до отречения Государя Императора от Престола.
2.Батальон, по записям генерала Дубенского «не очень надежного» Сводного Пехотного полка, честно и преданно нес службу охраны Александровского дворца и оставался на своем посту до тех пор пока, распоряжением Временного Правительства, совместно с дивизионом Конвоя не был удален из дворца. Причем в «Красном Архиве»335 сказано: «смена Дворцового гарнизона (8-го марта в 16 часов) по-видимому прошла не совсем гладко, т.к. отказались впустить их (новую охрану) за решетку Дворца, но Царица попросила к себе полковника Лазарева и... пришлось преклониться перед судьбою...»336.
Тому, что не фактическое положение, а личное впечатление и настроение «историографа» генерала Дубенского влияли на его сведения, служит примером его собственная запись в описании ночного поворота литерных поездов со станции Малая Вишера на Псков.
Первая запись генерала Дубенского: «...Я убеждал всех, написал даже письмо С.П. Феодорову доложить Воейкову и Государю, что в виду создавшегося положения надо ехать на Псков, где штаб фронта. Псков старый губернский город. Население его не взволновано... Отсюда, взявши войска, надо идти на Петроград и восстановить спокойствие!..»
Эта запись генерала Дубенского за первое марта, прочитанная на заседании «чрезвычайной следственной комиссии», в которой он говорит о необходимости противодействия революции вооруженной силой, резко приобретает совершенно иной тон следующий его -332- же словами во второй его записи: «...Все больше и больше определяется, насколько правильное было решение ехать на Псков!
Все признают, что этот ночной поворот в Вишере есть историческая ночь в дни нашей революции. Для меня совершенно ясно, что вопрос о конституции окончен, она будет введена наверное. Царь и не думает спорить и протестовать. Все его приближенные за это... все говорят, что надо только сговориться с ними, с членами Временного Правительства.
Я, свидетель этих исторических событий, должен сказать по совести, что даже попыток протеста не было.
Старый Псков опять занесет на страницы своей истории великие дни, когда пребывал здесь последний Самодержец Николай II, и лишился своей власти, как самодержец!..»
Такой резкий контраст в записях генерала Дубенского, Мельгунов объясняет тем, что с изменением обстановки менялась и психология «историографа».
В разных исторических трудах, касающихся роковых дней отречения от Престола Государя Императора, многие авторы невольно повторяют неверные, не соответствующие фактической правде, сведения о службе и поведении чинов Конвоя и Сводного Пехотного полка, ссылаясь на записи генерала Дубенского, а главным образом на содержание лент разговоров по прямому проводу высших чинов Штаба Верховного Главнокомандующего со штабами фронтов.
В частности, в книге генерала Позднышева сказано: «...Рузский начал доклад с чтения телеграмм. Это были козырные тузы в большой психологической игре. Им владела основная мысль: побольше произвести впечатления, чтобы достигнуть поставленной цели». «Сведения были действительно убийственные. Рузский сообщил, что Собственный Его Величества Конвой перешел на сторону Думы, что Гвардейский Экипаж... и т.д.»337
На запрос генералу Позднышеву, на основании каких данных им были помещены приведенные строки о Конвое, генерал прислал выписку из официальных документов - ленту разговора по прямому проводу помощника Начальника Штаба Верховного Главнокомандующего генерала Клембовского с генерал-квартирмейстером Штаба Северного фронта генералом Болдыревым. Но сам генерал Позднышев заявил: «Опорочивать Собственный Его Величества Конвой я, конечно, не имел никакого желания, как не имел и права на это. В моей книге я привел лишь то, что сказал Государю ген. Рузский». «Когда я писал мою книгу, я в оценку правдивости исторических документов не входил». «Я текстуально привел ленту разговора ген. Клембовского с ген. Болдыревым»...338 -333-
Лента разговора помощника Начальника Штаба Верховного Главнокомандующего с генерал-квартирмейстером Штаба Северного фронта действительно является историческим документом!
Документом, подтверждающим, что неправда о Конвое, порожденная революцией в Петрограде, дошла до Штаба Верховного Главнокомандующего, и оттуда была передана в штабы фронтов.
Полученные в Ставке фантастические вести о Конвое не только не были проверены, но к этой ложной вести было присоединено такое же добавление о том, что Царская Семья находится в руках мятежных войск... Это неверное сообщение помещено в таких же официальных документах - лентах разговоров по прямому проводу, которые вели помощник Начальника Штаба Верховного Главнокомандующего генерал Клембовский с Главнокомандующим Западным фронтом генералом Эвертом, и генерал-квартирмейстер Штаба Верховного Главнокомандующего генерал Лукомский с начальником штаба Северного фронта генералом Даниловым.
1.Выписка из ленты разговора по прямому проводу генерала Лукомского с генералом Даниловым: «...прошу доложить от меня генералу Рузскому, что по моему глубокому убеждению выбора нет, и отречение должно состояться. Надо помнить, что вся Царская Семья находится в руках мятежных войск, ибо по полученным сведениям Дворец в Царском Селе занят войсками, как об этом вчера сообщал вам генерал Клембовский». «Если не согласиться, то вероятно произойдут дальнейшие эксцессы, которые будут угрожать Царским Детям...»
2.Выписка из ленты разговора по прямому проводу генерала Клембовского с генералом Эвертом: «...Всем Главнокомандующим сообщено одно и то же. Время не терпит, дорога каждая минута, иного исхода нет. Государь колеблется. Единогласное мнение Главнокомандующих может побудить Его принять решение, единственно возможное, для спасения России и Династии. При задержке в решении вопроса Родзянко не ручается за сохранение спокойствия, причем все может кончиться гибельной анархией». «Надо иметь в виду, что Царскосельский Дворец и Августейшая Семья охраняются восставшими войсками»...
Как генерал Клембовский, так и генерал Лукомский, на основании ложной информации, сообщили генералам Эверту и Данилову неправду о положении в Царскосельском дворце.
Однако, оба они своему сообщению придавали исключительно важное значение, указывая на то, что «надо помнить» и «иметь в виду» то, что «Царскосельский Дворец и Августейшая Семья охраняются восставшими войсками»!..
Сообщения генералов Клембовского и Лукомского в штабах Западного и Северного фронтов были приняты до полудня 2 марта.-334-
Документы эти - ленты разговоров по прямому проводу, свидетельствуют о том, что те, кто считал, что «выбора нет и отречение должно состояться» сообщали не только неверные сведения о положении в Царскосельском Дворце, но и прибегали к несуществующим угрозам: «если не согласиться, то вероятно произойдут дальнейшие эксцессы, которые будут угрожать Царским Детям». А дабы эта угроза была действительна, предупреждали: «надо помнить, что вся Царская Семья находится в руках мятежных войск!»
Лучшим доказательством опровержения этой неправды служит содержание писем самой Государыни Императрицы Александры Федоровны. 3 марта, то есть на другой день после того, как генерал Эверт и генерал Данилов получили сообщение о том, что «вся Царская Семья находится в руках мятежных войск», Государыня Императрица писала Государю: «...Вечером я с Марией делаю свой обход по подвалам, чтобы повидать всех наших людей. Это очень ободряет...»
Этот исторический документ, письмо Государыни Императрицы, подтверждает, что 3 марта Государыню очень ободряло общение с казаками Конвоя и солдатами Сводного Пехотного полка, то есть с теми, кто по заявлению Гучкова Государю 2 марта в Пскове - «перешли на сторону движения», а по сообщениям генералов Клембовского и Лукомского, сделанным также 2 марта генералам Эверту и Данилову - покинули Александровский дворец, так как «Царскосельский Дворец и вся Царская Семья находятся в руках мятежных войск».
Однако, эта неправильная информация о положении в Царскосельском Александровском дворце и о службе чинов его гарнизона соответствовала настроению тех, кто с легкостью воспринимал только то, что было им желательно. В результате чего генерал Данилов, не имея никаких фактических данных о службе сотен Конвоя в Царском Селе, Могилеве и Киеве, основываясь только лишь на одних непроверенных сведениях, которые были сообщены в штабе Северного фронта, в своей книге «Навстречу крушению», оклеветал всех офицеров и казаков Конвоя, назвав их «изменниками», за «отпадение», лично генералом Даниловым Конвою приписываемое, но Конвоем не совершенное!
Генерал Данилов пишет, что Государь в разговора с генералом Рузским «по-видимому вспомнил только что полученное сообщение относительно казаков Его Конвоя...». То, что «вспомнил» Государь, и что на него повлияло при решении исполнить «просьбу» того же генерала Данилова - принести Себя в жертву, было известно лишь Всемогущему Богу и самому Государю, но не генералу Данилову.
Офицерам же Конвоя известно, что тех, кто был оклеветан генералом Даниловым и назван «изменниками», Государыня Императрица -335- Александра Федоровна, «от Себя и Детей», благодарила за верную службу и благословила каждого в отдельности. А Государь Император, на выраженные старшим офицером полковником Киреевым от имени всех чинов Конвоя верноподданнические чувства и общее негодование провокационным сообщением о Конвое, изволил сказать: «Вы должны быть спокойны и понять, что им (творцам революции) так нужно...» И этим же, по клеветническому определению генерала Данилова «изменникам», при вторичном с ними прощании, повелел: «Служите Родине так же верно, как служили Мне»!..»
Генерал Данилов, обвинив в вымышленной им измене тех, кто до последнего дня своей службы честно исполнял свой долг, за несколько месяцев до отречения Государя Императора от Престола сам отрекся от него, вследствие чего у генерала Данилова, по его же собственному признанию «явилась мысль, что для доведения страны до победного конца нужна другая власть, и может быть - другой Вождь!..»339
Главные участники государственного переворота в мрачные дни начала трагедии России и их последователи творят свое каиново дело и за рубежом России, продолжая клеветать не только на тех, кто был верен своему воинскому долгу, но даже кощунственно дерзают хулить Священную память Государя-Мученика.
Неправдоподобное и нелепое описание событий, происходивших в феврале и марте 1917 года, в произведениях лиц, всегда относившихся тенденциозно к чуждой им военной среде - нормальное явление. Их ненависть, огульная клевета и злоба ко всему, что связано с Императорской Россией, вызывает одно лишь к ним отвращение.
Однако совершенно ненормально и необъяснимо явление, когда автором, пишущим неправду, основанную на непроверенных лично им сведениях является тот, кто и по своему воспитанию, и по соответствующей военной школе, по усвоенным с юных лет понятием о воинской этике, допускает возможность повторять клевету и порочить честь воинской части. Аргентинским Отделом Русского Обще-Воинского Союза (РОВС) в 1957 году издан сборник: «Начало Белой борьбы и ее основоположник». Цель сборника - «рассеять распространяемую, в связи с именем генерала Алексеева, неправду». В сборнике помещена статья М. Бореля «Ставка в мятежные дни». Автор этой статьи заявляет о желании «придерживаться исторической правды, на основании собранных в течение многих лет документов».
Сделав такое вступление к своей статье, М. Борель (стр. 73) пишет: «...Небезынтересно привести несколько выдержек из книги ген. Данилова - «Навстречу крушению». Первая часть приводимой -336- выдержки - повторение ложного сообщения о Конвое, переданного в штабе Северного фронта до полудня 2 марта. Далее Борель цитирует личный пасквиль генерала Данилова на всех офицеров и казаков Конвоя: «...Почти все лица этого Конвоя были известны Государю и всей его семье по именам. Они их всегда баловали всякими способами, и таким образом отпадение этой части войск, должно быть рассматриваемо как особо неблагоприятный симптом...»
Борель обещания своего «придерживаться исторической правды» - не выполнил, ибо поместил в своей статье такой «исторический документ», как личную фантазию и клеветническое рассуждение генерала Данилова, а следовательно не только повторил пасквиль генерала Данилова, но и сам принял участие в распространении его. Если генерал Данилов, базируясь на полученных им ложных сообщениях о Конвое, развил свою личную фантазию до желаемых для него выводов, то неизвестно, с какой целью автор статьи «Ставка в мятежные дни», нашел «небезынтересным» это повторить, тем более, что сам совершенно справедливо замечает: «можно, конечно, придумывать что угодно и развивать свою фантазию в каком угодно направлении» (стр. 107). Борель пишет: «авторы обвинения в своих воспоминаниях и скороспелых выводах базировались исключительно на личном определении, без указания документальных данных и действительно имевших место фактов» (стр. 77). Но сам он поступает точно так же и без точно приведенных фактов и документальных данных заявляет об аресте офицеров даже в таких частях, как «Конвой Его Величества» и, «базируясь наличном определении», указывает: «...все это происходит до отречения Государя!»... (стр. 65).
Арест офицеров Конвоя - революционная сказка! Ни в дни, описываемые М. Борелем, ни позже, никто из офицеров Конвоя не был арестован, а тем более своими же казаками! Из всех 28 офицеров Конвоя, один только помощник командира по хозяйственной части, полковник барон Унгерн-Штернберг, известное время был в Государственной Думе, как фиктивно «арестованный».
В то время самым удобным лозунгом для агитаторов было возбуждение толпы против носителей немецких фамилий. Это и было причиной того, что барон Унгерн-Штернберг принял предложение члена Комитета Государственной Думы есаула Караулова прибыть лично к нему в Думу. Барона никто не арестовывал, и он отправился в Думу добровольно, в сопровождении казначея Конвоя есаула Макухо. Вскоре полковник барон Унгерн-Штернберг вернулся в свою квартиру. Ни писаря канцелярии Конвоя, ни казаки петроградской команды, ни даже солдаты нестроевой команды, в отношении полковника барона Унгерн-Штернберга, как и в отношении -337- двух других, бывших в Петрограде, офицеров Конвоя, не позволили себе каких-либо антидисциплинарных поступков.
Казаки Конвоя не только во время пребывания сотен Конвоя в Царском Селе, Могилеве и Киеве в 1917 году относились к офицерам своим, как всегда, безукоризненно, но и в последующие годы, во время борьбы с большевиками в России и за многие годы существования дивизиона Конвоя вне ее пределов, включительно до настоящих дней, их отношение к своим офицерам было и есть исключительно вежливое, внимательное и почтительное. И никто не имеет морального права обвинять казаков Конвоя в непристойном поведении в отношении своих офицеров. Наоборот, им надо отдать должное, ибо если бы и в тех частях Русской Армии и Флота, в которых действительно происходили аресты и даже убийства офицеров, было бы такое, как в Конвое, отношение подчиненных к своим начальникам, в России не могло бы быть жутких кровавых последствий «бескровной» революции.
Статья Бореля, конечно, в части ее, касающейся Конвоя, носит неоспоримый и ясный след повторяемой неправды и клеветы на всех офицеров и казаков Конвоя. Такое небрежное отношение к воинской части, оставшейся верной своему долгу, части, долгие годы входившей в тот же РОВС, и за все время своего существования не только полностью сохранившей свой воинский облик (о чем не раз последовательно отмечали в своих приказах генералы Врангель, Кутепов, Миллер и Архангельский), но и принявшей в полном своем составе самое активное боевое участие в подвигах Русского Корпуса, у всех чинов Конвоя вызвало глубокую горечь.
Командир Дивизиона полковник А.Рогожин поставил о том в известность начальника Отдела РОВС в США, Генерального Штаба полковника С.Ряснянского, от которого получил засвидетельствованный его подписью полный текст ответного письма начальника Аргентинского Отдела полковника С. Гегела-Швили.
Выдержки из письма полковника Гегела-Швили: «...Если нужно написать отдельно А.И.Рогожину, я готов. Я давно хотел ему написать об очень досадном недосмотре цензуры при издании брошюры».
«Какой для меня был удар, когда я получил сообщение, что в брошюре имеются строки, оскорбляющие Конвой Его Величества как часть. Я был братски связан с офицерами Конвоя и многими перед ними старшими конвойцами. Поэтому, являясь частично ответственным за изданную брошюру (я был ее инициатором), я очень скорблю, что не заметил, читая, ненужные строки». «Немедленно по получении известия приостановить распространение брошюры, оставив себе 1 экземпляр, заретушевав только пасквиль...»
Несмотря на такой благородный поступок известного офицерам Конвоя доблестного полковника С.Д. Гегела-Швили, неправда -338- и клевета на Конвой, повторенная М.Борелем, вновь распространена в проданных и частично разосланных экземплярах сборника Аргентинского Отдела РОВС.
В 1930 году бывшим командиром Дивизиона и состоявшим в списках Конвоя генералом В.Э.Зборовским было получено письмо от Великой Княгини Ольги Александровны, о содержании которого он поставил в известность полковника К.Зерщикова, в то время командовавшего Дивизионом.
«Я получил ответ от Великой Княгини. Проще было бы переслать письмо Тебе, но содержание письма Ее Императорского Высочества так для нас важно, что я не рискнул доверить это письмо почте... Я в своем письме изложил Великой Княгине взволновавшее нас событие - повторение в печати клеветы на Конвой. Я писал, что до настоящего времени мы молчали и не отвечали клеветникам, потому что удерживало нас чувство брезгливости, нежелание осквернять наше Святое Прошлое соприкосновением с теми, кто в клевете на других ищет оправдания своему поведению.
Вот ответ Великой Княгини: «За эти годы я переживала много и много раз ваше состояние. Я понимаю поэтому все, что пишите: и я то же чувствовала, читая книгу Мельниковой о Конвое. Я так же страдала, читая то, что каждый - кому не лень - писал ложь о самых дорогих и близких мне людях...»
Это бесценное для нас письмо должно служить нам руководством в дальнейшей жизни. С тем, что пишет Великая Княгиня, нужно познакомить не только офицеров Дивизиона, но и казаков. Последним должно быть растолковано все, начиная с истории появления в печати клеветы на Конвой, и кончая нашим стремлением выпустить свои воспоминания, восстанавливающие истину и то, что с этим письмом Великой Княгини, все сомнения для нас должны быть кончены и в Ее словах - начало и конец этому вопросу. Мы должны использовать это письмо для нашей внутренней жизни в полной мере. Этим письмом, мы как бы замыкаемся в себя. Это великая сила, чтобы быть непоколебимым!»
Объявляя содержание письма Великой Княгини, полковник Зерщиков призывал господ офицеров: «Проникнуться глубиною смысла этого документа, свидетельствовавшего исключительное доверие к нам Ее Императорского Высочества!..»
Высокомилостивые слова из письма Великой Княгини Ольги Александровна - ответ на всю созданную неправду о Конвое, приведены в последних строках этой главы. Они являются опровержением всей клеветы на Конвой340.
...Письма Царской Семьи свидетельствуют о том, что ни в роковые дни 1917 года, ни за все время существования Дивизиона Конвоя как на Родине, так и вне Родины, доверие к нему никогда не -339- было поколеблено у тех, кто действительно знал правду о Конвое и, единственно, кто мог ценить службу и верность его чинов в преступные дни искусственно созданной в России революции. Документы это неоспоримо подтверждают!
В обстановке небывалого душевного страдания от переживаемой трагедии расставания с Государем Императором происходил последний обед в Могилеве, в поезде Ее Величества вдовствующей Государыни Императрицы - Августейшей матери отрекшегося от Престола Государя Императора. В этот день Государыня Императрица изволила пригласить к себе самое ограниченное число близких ей лиц. Среди этих лиц имел честь быть и офицер Конвоя. Кроме этих лиц, к Высочайшему обеду никто не был приглашен.
На меню этого обеда, последовавшего в день отбытия Государя Императора из Могилева в Царское Село, имеется собственноручная Государыни Императрицы Марии Федоровны подпись: «Мария» и, сверху меню, - «Могилев». Другие подписи: Великий Князь Александр Михайлович, состоящий при Государыне Императрице генерал князь С.Долгоруков, обер-гофмейстер князь Г. Шервашидзе и офицер Конвоя хорунжий Е. Ногаец (документ № 1-й).
На этом документе отсутствует подпись фрейлины Ее Величества графини З.Г. Менгден. Фотография меню снята с оригинала, ей принадлежавшего, на котором ее подписи нет. Дата на меню (8 марта) исправлена самой Государыней Императрицей на 9-е, то есть в день фактической подписи, сделанной уже в пути при возвращении в Киев.
После 8 марта, когда сотни Конвоя и роты Сводно-Пехотного полка были удалены из Александровского дворца, связь с Царской Семьей вскоре была восстановлена. Две сестры милосердая из Феодоровского, Великих Княжен, лазарета получили пропуск в Александровский дворец. Одна из этих сестер была родная сестра офицера Конвоя сотника В.Зборовского. После каждого своего посещения дворца, она всегда передавала офицерам Конвоя привет от Царской Семьи.
Великие Княжны иногда передавали свой привет коротенькими записочками. Содержание одной из них: «...Много и часто говорим о Вас всех дорогих вспоминая многое хорошее... Сестры шлют большой привет...» (документ № 2).
Перед отбытием Государыни Императрицы Марии Федоровны в Крым, по желанию Государыни, в Киевском дворце 19 марта 1917 года состоялся прощальный Высочайший завтрак. Кроме Ее Величества, на этом завтраке из Царской Семьи присутствовали Великие Княгини Ксения Александровна и Ольга Александровна и Великий Князь Александр Михайлович. К завтраку получили приглашение: супруг Ольги Александровны полковник Куликовский, -340- князь Шервашидзе, генерал князь Долгоруков, фрейлина графиня Менгден, полковник барон Боде и находившиеся в Киеве офицеры Конвоя и Сводного Пехотного полка.
Тот факт, что спустя 17 дней после отречения от Престола Государя Императора, офицерам Конвоя - хорунжему Рогожину и хорунжему Ногайцу было оказано такое Высочайшее внимание - самое яркое подтверждение, что, несмотря на распространяемую неправду о Конвое, доверие к нему у Государыни Императрицы не было поколеблено, ибо она «ни на секунду не сомневалась в верности службы его чинов» (слова князя Шервашидзе). Совершенно естественно, что если бы ложные сведения о Конвое имели бы основание, то офицеров воинской части, «перешедшей на сторону новой власти» - Государыня Императрица не пожелала бы иметь за своим столом, а расставаясь с ними, не жаловала бы каждого из них своим портретом, с собственноручной подписью и, конечно, не пожелала бы иметь на память и фотографии их.
Государыне Императрице угодно было, чтобы все, кто был на ее прощальном завтраке, на память об этом дне расписались бы на меню завтрака. Сама Государыня изволила написать: «Мария 1916 Киев 1917» (документ № 3).
За несколько дней перед выступлением сотен Конвоя из Царского Села на Кавказ, из Александровского дворца от Государыни Императрицы Александры Федоровны и Великих Княжен офицерам Конвоя были присланы прощальные подарки. Государыня, как свое благословение, прислала всем офицерам шейные образки. В приложенном к прощальным подаркам письме было выражено сожаление, что ничего другого они не могли дать, кроме оставшихся их рукоделий.
Это были, в большинстве, теплые вещи, которые Государыня и Великие Княжны собственноручно вязали. На каждой вещи была приколота записочка с именем и отчеством офицера и подпись одной из Великих Княжен (документ № 4).
Письмо, приложенное к подаркам, было написано Великой Княжной Анастасией Николаевной на имя сестры сотника В.Зборовского. В этом письме упоминается просьба, чтобы офицеры Конвоя подписались бы на память на фотографиях, снятых Государыней Императрицей и Великими Княжнами. Письмо . заканчивается сообщением о благословении Ее Величества всех офицеров Конвоя.
Содержание письма Великой Княжны Анастасии Николаевы: «26-го Марта 1917 г., 10 ч. Утра.
Милая моя Катя! Татьяна просит Вас передать это одеяло Макухо для его младшего сына. Он, кажется, ее крестник. А как его зовут? Остальные чулки и рубашки дайте брату, а он пусть передаст их товарищам. -341- Жалеем, что не всем хватило, но даем все, что у нас осталось. На этих двух коробках снизу написано которая кому из наших бывших раненых. Мария еще лежит, а я вчера встала, чему очень рада т.к. пролежала около 4-х недель, но слабость еще есть в ногах.
Пожалуйста, попросите еще брата вернуть нам группы, которые мы Вам передали в последний раз. Очень часто всех вспоминаем и шлем большой привет. Пишите нам иногда, милая Катя, как все поживают и т.д. всегда радуемся иметь известия. «Джим» здоров и весел. Кланяйтесь Сидоровым. Маме и Брату горячий привет. Всего хорошего! Крепко Вас целую Ваша Анастасия. Эти образа от мамы всем офицерам» (Макухо - есаул, «брат» - сотник Зборовский, «его товарищи» - офицеры Конвоя.) (документ № 5). Уже одна дата благословения офицеров Конвоя Ее Величеством - 26 марта, показывает, насколько были ложны сведения о Конвое, якобы уже 1 марта «перешедшего на сторону новой власти»!
Во время пребывания сотен Конвоя на Кавказе, до начала вооруженной борьбы с большевиками и выступления Дивизионов Конвоя на фронт, когда еще почта функционировала почти нормально, офицеры получали письма от Великих Княжен, передаваемые остававшейся еще в Царском Селе сестре сотника Зборовского. Великие Княжны продолжали оказывать офицерам Конвоя, уже не бывшим в Царском Селе, свое милостивое к ним внимание, и на посылаемые им письма обычно отвечали общим письмом, ставя в правом его верхнем углу заглавные буквы имени и отчества тех офицеров, кому было адресовано письмо, и подписывали свои имена тоже только заглавными буквами.
Великие Княжны писали по две-три открытки офицерам и вкладывали их в один конверт. На одной из них была приклеена фотография Великих Княжен, снятая после их выздоровления.
...Содержание этой открытки следующее: «25-го июля 1917. А.А. (хорунжему А.А. Грамотину. - П.С.)
Спасибо Вам сердечное за милое письмо, котором) так обрадовалась. Мы тоже все помним и постоянно об этом говорим... У нас день распределен, поэтому время идет довольно скоро. Помните 24-е Август. На «Днепре» и 11-ое июля?!
Каждый день ходим гулять, поливаем наш огород и обыкновенно обливаемся т.к. очень не ловки, да еще брат обливает из насоса. Как поживают все «Наши». Сижу сейчас на окне и пишу Вам. Надо будет идти на уроки, не очень весело, ну по этому надо кончать писать. Желаю Вам всего, всего хорошего. Христос с Вами всегда помню. А. Шлю самые горячие пожелания и привет. О. Помню, и часто вспоминаю. Желаю Вам всего самого хорошего. Шлю большой привет. М. Желаю всего хорошего, шлю сердечный привет. Т.» (документ №6).-342-
Дни 24 августа и 11 июля (1916 года), которые вспомнила в письме Великая Княжна Анастасия Николаевна - дни посещения Государем Императором, Государем Наследником Цесаревичем и Великими Княжнами сотен Конвоя, находившихся на службе в Могилеве.
11 июля - тезоименитство Великой Княжны Ольги Николаевны. В этот день Государь, с Августейшей именинницей и со всеми своими детьми, неожиданно прибыл к сотням Конвоя, в то время расположенным в летних лагерных бараках за Днепром. Высочайшее посещение конвойцев 24 августа подробно описано в письме Великой Княжны Татьяны Николаевны (содержание письма помещено в главе восьмой).
 

***
 

В августе 1917 года, распоряжением Керенского, вся Царская Семья была принуждена отбыть в Сибирь. Попытки и желание Временного Правительства найти хотя что-либо, компрометирующее Их Величеств, а в особенности Государыню Императрицу, не оправдали их надежд.
Расследование следственной комиссией всех бумаг Государя Императора, включительно до личной переписки его со своей семьей, не привело ни к чему, и не дало желаемых Временному Правительству результатов. И несмотря на это, ни в чем не повинная перед Россией и русским народом Августейшая Семья была Керенским и Временным Правительством оклеветана и сослана в Тобольск...
Из Тобольска были последние письма Великих Княжен к офицерам Конвоя. Часть этих исторических писем погибла вместе с другими документами, записями и архивом полковника Зерщикова в 1945 году, во время воздушной бомбардировки железнодорожной станции Платлинг. В состав одного из стоявших на станции поездов был включен вагон с имуществом чинов Дивизиона Конвоя, их семейств и имуществом офицерского собрания. Из разбитого вагона все было разграблено341. К счастью, некоторые из писем Великих Княжен хранились генералом В.Э. Зборовским, и супругой его были спасены.
Эти спасенные письма, являются ценнейшими документами для истории Конвоя. Их содержание: 1.«Тобольск. 13-е октября 1917. В.Э.
Все шлем горячий привет и сердечно поздравляем с днем рождения а также с наступающим днем Ангела. Вспоминаем и говорим о Вас всех постоянно. На этой вот площадке мы гуляем. На этом балконе мы много сидим. Одно окно кот. Выходит сюда, Папы кабинет. Наши окна выходят на другую сторону на улицу. В общем -343- живем ничего себе... Погода у нас эти дни холодная. Снег есть, но не много. Мы каждый день занимаемся. Часто вспоминаем милого большого маленького Леньку... Мы только что вернулись с нашего гулянья и теперь сидим все вместе. Привет большой и горячий всем и Влад. - Желаю всех благ. Мой большой привет Вам. Христос с Вами...» (документ № 7).
Все письмо написано Великой Княжной Анастасией Николаевной. В правом верхнем углу буквы «В.Э.» - заглавные буквы имени и отчества Виктора Эрастовича Зборовского. «Ленька», мальчик из ближайшего к станции Могилев села, которого Великие Княжны очень любили...
2.«Тобольск. 14-го Декабря 1917. А.А.
Горячо поздравляем Вас с Рождеством и новым 1918 годом Дай Вам Бог всего хорошего!.. Это вид одной из наших прогулок, когда мы шли еще на пароход. Теперь у нас все время довольно большие морозы, но снегу не очень много. - Часто говорим о Вас Всех! Как поживают Ваши? - Мы живем довольно уютно все четверо вместе. Ну мне надо теперь кончать. Еще раз желаю всего хорошего. А. Шлю также мои горячие пожелания всего счастливого. О. Занимаемся, много читаем, гуляем два раза в день. Время очень быстро проходит. Спасибо за открытку с Н.В. Всего хорошего. Т.
Надеюсь, что плечо не болит и хорошо себя чувствуете. Горячий привет. Желаю всего лучшего в Новом Году. Храни Вас Бог. М.» (документ № 8).
Буквы «АА.» и в тексте самого письма «Н.В.», заглавные буквы имени и отчества офицеров Конвоя Александра Александровича Грамотина и Николая Васильевича Галушкина. 3.«Тобольск 1917 г. 14-е Декабря. В.Э.
От всего сердца поздравляем Вас с праздниками и новым годом. Желаем много счастья и быть здоровым. На Рождество особенно будем мысленно с Вами Всеми Дорогими... Совсем ли поправились теперь? Мы все здоровы. Посылаемый вид нам также незнаком как и Вам. Мы живем пока по старому. Много занимаемся, по этому дни проходят довольно быстро. Когда свободны сидим на окнах и смотрим на гуляющих, это самое большое развлечение... Храни Вас Бог. Желаю всего самого хорошего. А.
Большой привет и пожелания к празднику. Будьте здоровы. О. Сердечный привет. Часто вспоминаем всех Вас. Татьяна. Грустно провести праздники далеко от Вас. Горячий привет. Мария» (документ № 9).
4.Письмо Великой Княжны Татьяны Николаевны сестре В.Э. Зборовского:
«Тобольск. 1918 г. 11-го января. Милая Катя, -344-
Спасибо Вам за открытку и поздравление. Дай Вам Бог всего хорошего в новом году. Получили ли Витя и др. открытки, посланные на имя матери Н.В. в институт. Не знаю там ли она, но надеюсь что перешлют если нет. Как Ваше здоровье. Постоянно вспоминаем Вас всех и много говорим. Передайте пожалуйста всем самый сердечный привет. «Ортипо» здорова, но становится страшной лентяйкой. Целый день лежит у печи или на диванах. Гулять не любит. Ну, всего хорошего милая Катя. - Татьяна» (документ № 10).
«Витя и др.» - Виктор Эрастович Зборовский и другие офицеры Конвоя. «Мать Н.В.» (Николая Васильевича Галушкина) получила в разорванном конверте только одну, на ее имя, записку от Великой Княжны Татьяны Николаевны с просьбой передать приложенные открытки офицерам Конвоя, но открыток в разорванном конверте не оказалось.
Письма Великих Княжен и их слова: «Грустно провести праздники далеко от Вас». «На Рождество особенно будем мысленно с Вами всеми Дорогими...», настолько значительны по своему содержанию и смыслу, что никакая клевета не может умалить значение этих слов для установления исторической правды о Конвое.
Письмо Великой Княжны Татьяны Николаевны от 11 января 1918 года было одним из последних писем Царской Семьи из Тобольска. Вооруженная борьба с большевиками прервала с ней всякую связь.
Во время этой борьбы, в которой офицеры и казаки Конвоя сразу же приняли участие, о том, что в действительности происходило не только в Сибири, но и всюду в России, где существовала советская власть, доходили лишь одни противоречивые слухи. Сама советская власть скрывала жуткую правду, что жизнь Святых Царственных страдальцев была мученически прекращена в ночь на 4/17 июля 1918 года.
Все жуткие подробности созданного большевиками дьявольского замысла об убиении Венценосных Мучеников и их ни в чем неповинных детей, осуществленного с такой жестокостью, стали известны в позднейшее время, после опубликования как в русской, так и иностранной печати исторических документов.
Но в 1918 году, во время разгоревшейся гражданской войны, на фронте Добровольческой Армии Юга России, удаленном на - сотни верст от Сибири и от места преступления, кроме неясных и непроверенных слухов о гибели Государя не было никаких точных сведений, что подтверждает документ № 12, подписанный помощником Главнокомандующего Добровольческой Армией генералом Лукомским. Офицеры Конвоя, находясь в составе своих Дивизионов на фронте Добровольческой Армии Юга России, своими путями пытались восстановить прерванную войною с большевиками связь -345- с Царской Семьей. Пробраться с Кавказа, через все фронты красных армий в Сибирь, без всяких к тому средств, не удалось. Один из офицеров Конвоя, участник не осуществившегося плана восстановления связи с Царской Семьей, в своих воспоминаниях пишет:
«...Вспоминая сейчас о нашем порыве, я сознаю, что это был б.м. плод нашего фантастического и мало продуманного плана, который, конечно, не мог бы дать серьезных результатов, если бы не случилось чудо! По нашей тогда молодости мы были столь наивны, что искренне верили в полный успех. План был таков: пробраться в Сибирь, через линии фронтов, «странниками». Перейти большевистские линии и попытаться достигнуть местопребывания Царской Семьи. Как мы бы ни переодевались, нас сразу же могли разоблачить! Возможно, однако, что в пути мы огрубели бы, и, познакомившись с бытом и жизнью населения, не выделялись бы среди крестьян, «как ворона на снегу»...
«Возможно, что с Божьей помощью мы достигли бы своей цели и, наконец, возможно, что мы бы вошли в связь с другими монархическими организациями312. Но, самое главное, что дальше?! Ведь должен был бы существовать не только солидно организованный план дальнейших действий, но и необходимые на то большие средства. У нас не было ни того, ни другого. Была эта затея необдуманная, б.м. красивая фантазия, вызванная самыми искренними святыми побуждениями, но увы - она была не выполнена. Однако, мы горели этим желанием и стремления наши были Святы! Мы верили, что старообрядцы, как менее поддавшиеся коммунизму, будут нам, «странникам» оказывать полное содействие...»
Как след этой надежды и порыва сохранился документ - рекомендация одного высокого духовного лица своей пастве оказывать содействие хорунжему Грамотину. Содержание этого документа: «Удостоверение. Предъявитель сего Хорунжий Александр Александрович Грамотин; просим всех старообрядцев древнеправославной церкви, имеющей Белокриницкую иерархию оказывать должное содействие и посильную помощь, если таковая потребуется ему от Вас. Что удостоверяется подписом с приложением печати. Смиренный Геннадий Епископ Донской» (документ № 11).
Но несмотря на неудавшуюся попытку тайно проникнуть в Сибирь, офицер Конвоя А.А.Грамотин туда все же прибыл. Прибыл он в Сибирь через Владивосток, совершив большое путешествие, получив на то благословение Государыни Императрицы Марии Федоровны.
О командировке в Сибирь А. Грамотин в своих воспоминаниях пишет: «...От командира Дивизиона я получил приказание прибыть в Крым и войти в связь с офицером Л.Гв. Петроградского полка П.П. Булыгиным. Я знал, что в Крым послан для того, чтобы поступить -346- в формируемый там отряд охраны Лиц Императорской Фамилии, инициатором создания которого был неизвестный мне капитан Булыгин. Начальником же всего отряда являлся полковник Ф.
Главная часть охраны находилась в имении Великого Князя Петра Николаевича. Я был назначен в «Харакс», где пребывала Государыня Императрица Мария Федоровна, совместно с семьей Великой Княгини Ольги Александровны, жившей в отдельном маленьком флигеле дачи «Харакс». Капитан П.Булыгин был старшим в нашем Харакском отряде. Это был молодой (он был немного старше меня), но очень серьезный, вдумчивый, религиозный, увлекающийся теософией и, всей душою, преданный Царской Семье офицер. Я легко с ним подружился, и мы, сразу же, поняли друг друга! Мы решили во что бы то ни стало пробраться в Сибирь и, если нельзя будет установить непосредственную связь с Царской Семьею, то во всяком случае получить о Ней самые точные сведения.
Наше решение стало известным Государыне Императрице и Ею одобрено. Наверно это было сообщено командованию Добровольческой Армии в письменной форме, т.к. в документе, полученном мною от Помощника Главнокомандующего говорится, что я был командирован «по личному желанию Ее Императорского Величества».
Документ, полученный офицером Конвоя А. Грамотиным:
«Помощник Главнокомандующего и Начальник Военного Отдела. 29 января 1919 года, г. Екатеринодар. № 011/3 Секретно. Удостоверение.
Дано сие Хорунжему Гвардейского Кубанского Дивизиона Грамотину в том, что он действительно командирован по личному желанию Ее Императорского Величества Императрицы Марии Федоровны в Сибирь для наведения точных справок о судьбе Его Императорского Величества Государя Императора и Его Семьи.
Вышеизложенное подписями и приложением печати свидетельствуется.
Генерал-лейтенант Лукомский.
Начальник Части Генерального Штаба Генерал-лейтенант Вязьмитинов.
Военный и Морской Отдел Добровольческ. Армий Часть Генерального Штаба, Особое Отделение» (документ № 12). «В конце декабря 1918 года, когда вопрос о нашей поездке был окончательно решен, капитан Булыгин и я были приняты Ее Величеством, после чего Государыня Императрица изволила пригласить нас к обеду. Милостиво беседуя с нами о предстоящем путешествии, Государыня предвидела неминуемые осложнения из-за получения виз и прочих затруднений «дипломатического характера», в связи с целью -347- нашей поездки. Мой выезд совпал с отбытием Великой Княгини Ольги Александровны со Своей семьей из Крыма на Кубань.
По желанию Государыни Императрицы, я имел честь сопровождать Великую Княгиню, во время Ее следования пароходом до Новороссийска и далее по железной дороге в Екатеринодар. В Екатеринодаре явился в штаб Главнокомандующего Добровольческой Армии. Получив в Штабе необходимые документы и известную сумму денег (в «Романовских» рублях и английских фунтах), совместно с капитаном П.Булыгиным, выехал в Сибирь. Несмотря на то, что кроме документов, выданных Штабом Главнокомандующего, мы имели соответствующие документы от Британской и Французской Военных Миссий (документы №№ 13, 14), затруднения начались с первых же дней пути, еще в Новороссийске, где мы должны были три дня ждать разрешения выехать в Одессу».
Перевод документов, выданных Британской Военной Миссией и Французской Военной Миссией: «Копия телеграммы - От: Генерал Пуль. Кому: Севастополь. Г 182. 22 Января. 1919 г.
Капитан Булыгин и Лейтенант Грамотин из охраны Вдовствующей Русской Императрицы посланы Е.И.В. в Екатеринбург для выяснения судьбы Императора. Пожалуйста, окажите им возможную помощь, дабы достичь Константинополя по дороге в Англию. В случае эти офицеры найдут нужным ехать через Батум или Баку - помощь. Пуль. Г.О.Л. Батум. Печать: Британская Военная Миссия на Юге России» (документ № 13).
«Французская Военная Миссия при Главнокомандующем Русских Армий Юга России. № 788.
Капитан Генерального Штаба Фуке, Начальник Французской Военной Миссии просит всех Союзных Гражданских и Военных властей, оказать помощь и содействие предъявителю сего Лейтенанту Грамотину, отправляющемуся с миссией в Сибирь.Капитан Генерального Штаба Фуке. Печать: Французская Военная Миссия» (документ № 14).
«В Одессе пришлось пробыть почти до конца февраля, ибо все хлопоты для выезда в Константинополь успеха не имели. Наконец, англичане решили нас отправить в Константинополь на английском военном истребителе. От Дипломатического Отдела Добровольческой Армии были получены заграничные паспорта и большая сумма «украинских денег». (Их нигде и никто не хотел менять. С большим трудом мне удалось убедить, уже в Лондоне, одного менялу-еврея, что эти деньги имеют большую цену, и получить от него несколько десятков фунтов).
В Константинополь прибыли в начале марта и, дня через два, на частном греческом пароходе отплыли в Афины, и начались бесконечные хлопоты перед французскими властями о получении -348- виз, для дальнейшего следования во Францию. Французы очень любезно меня принимали, всякий раз обещали дать разрешение, но под разными предлогами обещания свое не исполняли. Почти полтора месяца мы потеряли в Афинах. В связи с этим настроение наше было очень подавлено!
Наконец, французы дали визы на въезд во Францию, и даже на своем военном транспорте отправили нас в Марсель. В Париж прибыли примерно к середине мая. И здесь опять начались новые затруднения. Англичане, на основании имевшихся у нас бумаг и официального обращения к английскому консулу контр-адмирала Погуляева, разрешили въезд в Англию. Для следования же в Англию, откуда только и можно было отправиться, на частном пароходе, на Дальний Восток, нужно было иметь от французских властей выездную визу, но они ее почему-то не хотели дать. Чем руководствовались французские власти в таком нелогичном своем решении, для меня так и осталось загадкой. Сначала не хотели нас пустить во Францию, а затем - разрешив въезд, выезд из Франции не разрешали! Возможно, это было проявление тех «дипломатических осложнений» в связи с целью нашей поездки, которые предвидела Государыня Императрица Мария Федоровна.
4-го июня я получил предписание от контр-адмирала Погуляева: «Отправиться в распоряжение Российского Военного Агента в Лондоне, для дальнейшего затем следования в Сибирь в качестве офицера-курьера от Генерала Деникина, к Адмиралу Колчаку» (документ № 15).
«В Лондоне вновь начались хлопоты о визах на Дальний Восток. К тому же пароходов было мало, и все места были расписаны за полгода вперед. Каким образом мне, при почти полном незнании тогда английского языка (те японцы, с которыми я вел переговоры в их пароходной компании, по-французски не говорили) удалось достать два места на пароходе, причем условия были таковы, что до Сингапура мы должны ехать в третьем классе, я совершенно не представляю.
Примерно 12-13-го июня на переполненном пассажирами японском пароходе мы, наконец, отбыли на Дальний Восток. Перед отъездом нас изволила принять Государыня Императрица Мария Федоровна, если не ошибаюсь, во Дворце Вдовствующей Королевы Англии.
Ее Величество благословила нас, пожелав благополучного путешествия... Там же, во Дворце, я получил небольшую сумму в английских фунтах - от кого она исходила, мне не было известно.
В Гонконге мы впервые услышали страшную весть о гибели Государя Императора и о том, что якобы Царская Семья большевиками «вывезена» в неизвестном направлении. Потрясенные этим -349- ужасом, мы стремились скорее достигнуть цели нашего путешествия, в надежде удостовериться в том, что эта кошмарная весть - ложная и распространяется большевиками.
Не задерживаясь в Японии, непосредственно прибыли во Владивосток 8-го августа. (На моем документе, подписанном контр-адмиралом Погуляевым значится: «В Комендантском Отделении Штаба Владивостокской крепости 8 августа 1919 года явлен и в книгу под № 965 записан. Исп. Об. Коменданта города Владивостока подпоручик - подпись не разборчива). Во Владивостоке упорно распространялся слух, что вместе с Государем в Екатеринбурге, до взятия его армией Адмирала Колчака 25 июля, в ночь с 16 на 17 (с 3 на 4) июля, погибла вся Царская Семья...
С трудно передаваемым словами душевным страданием, продолжили наш путь в Омск, куда и прибыли 23-го августа и явились в Штаб Верховного Главнокомандующего Адмирала Колчака. От Начальника Штаба генерал-лейтенанта Дитерихса 26-го августа я получил приказание отправиться в распоряжение Судебного Следователя по Особо важным делам Соколова».
«Секретно. Начальник Штаба Верховного Главнокомандующего 26 августа 1919 г. № 14. Кубанского Гвардейского Дивизиона Есаулу343 Грамотину.
Приказываю Вам с получением сего отправиться в распоряжение Судебного Следователя по особо важным делам Соколова и состоять при нем по выполнению возложенных на него волей Верховного Правителя обязанностей по производству предварительного следствия особой важности.
Начальник Штаба Верховного Главнокомандующего Генерального Штаба Генерал-Лейтенант Дитерихс» (документ № 16).
Наставник Наследника Цесаревича П.Жильяр в своей книге344 указывает, что тотчас же после взятия войсками Адмирала Колчака Екатеринбурга было приступлено к дознанию об «исчезновении» Царской Семьи - «но нити были так запутаны, что разобраться в них становилось очень трудно.
Предварительное следствие подвигалось очень медленно. Оно началось при чрезвычайно трудных обстоятельствах, т.к. между 17 и 25 июля болыпевицкие комиссары имели время уничтожить почти все следы своего преступления.
Следствие было поручено члену Екатеринбургского Окружного Суда И.А. Сергееву. Оно протекало нормально, но трудности были значительны. Сергеев все больше и больше склонялся к мысли о гибели всех членов Семьи, но тел обнаружить не удавалось, и показания известного числа свидетелей подтверждали предположение о переведении Государыни и Детей. Эти показания - как было установлено впоследствии - исходили от агентов большевиков, -350- оставленных ими нарочно в Екатеринбурге, чтобы запутать расследование. Их цель была отчасти достигнута, т.к. Сергеев потерял драгоценное время и долго не замечал, что идет по ложному пути. Проходили целые недели, не принося с собою новых данных.
Отдавая себе отчет в исторической важности следствия, производившегося об исчезновении Царской Семьи и желая знать его результаты, адмирал Колчак поручил в январе 1919 года генералу Дитерихсу привезти ему следственное производство, а также все найденные вещи.
5-го февраля он вызвал следователя по особо важным делам Н.А. Соколова и предложил ему ознакомиться с расследованием. Два дня спустя министр юстиции Старынкович поручил ему продолжить дело, начатое Сергеевым».
Следователь Соколов, на основании полученного им следственного материала, хотя и не имел уже никакой надежды на то, что Царская Семья жива, окончательно убедился в этом и узнал все подробности о мученической смерти всей Царской Семьи только после показания одного из главных убийц - чекиста Павла Медведева. Медведев был взят в плен в Перми и доставлен в Екатеринбург.
В это время следователь Н.А.Соколов находился в Омске, и Медведева 25 февраля 1919 года допрашивал член Екатеринбургского Окружного Суда Сергеев. На этом допросе установлено, что вся Царская Семья была зверски убиенна совместно с Государем Великомучеником в ночь с 16 на 17 июля 1918 года (с 3 на 4 ст.ст.).
П. Жильяр пишет: «...Медведев признал совершенно точно гибель Царской Семьи, но он не мог или не хотел дать никаких указаний относительно того, что сделали с телами после убийства...» Следовательно, как свидетельствует Жильяр:
1.Полное расследование «об исчезновении» Царской Семьи, следователь по особо важным делам Н.Соколов, по поручению Верховного Правителя Адмирала Колчака, начал только 7 февраля 1919 года.
2.Гибель Государыни Императрицы, Государя Наследника Цесаревича и Великих Княжен совместно с лицами, при них находившимися, следственными властями точно установлена 25 февраля 1919 года.
Эти даты подчеркнуты для того, чтобы разъяснить то естественное недоумение, которое возникает при сравнении других дат, а именно:
1.Екатеринбургское злодеяние было совершено в ночь с 3/16 на 4/17 июля 1918 года.
2.Документ о командировке в Сибирь офицера Конвоя, по желанию Государыни Императрицы Марии Федоровны, подписан -351- помощником Главнокомандующего Добровольческой Армии Юга России 29 января 1919 года.
Объяснением тому, что эта командировка произошла через пять с лишним месяцев после совершенного злодеяния, служит то, что до 25 февраля 1919 года, кроме вести о мученической кончине Государя Императора, не было еще точных сведений о судьбе всей Царской Семьи не только на Юге России, но и в самой Сибири.
«Перед нашим прибытием в Омск (вспоминает А.А. Грамотин) большевики летом 1919 года перешли в большое наступление и, вновь овладев Пермью, угрожали Екатеринбургу. Предстояла эвакуация и Омска. В последних числах августа (т.е. вскоре после нашего поступления в его распоряжение) Следователь Соколов из Омска переехал в Читу. Мы с Булыгиным его сопровождали и охраняли весь его следственный материал. Соколов и все, кто с ним работал, трепетно переживали кошмар Екатеринбургского злодеяния, подробности которого точно были установлены следственными властями».
В этом вечном общерусском позоре Екатеринбургского злодеяния виновна вся Россия! Одной частной инициативы и попытки установить связь с Царской Семьей было мало. Нужны были активные действия не единиц и отдельных групп, а всех верных Государю воинских чинов Русской Императорской Армии, привыкших повиноваться тем начальникам, кто стоял во главе их. Нужен был зов этих вождей и их «смелое слово»! Но... этого зова со стороны старших начальников не было. Младшие же проявить свою собственную общую организованность не смогли. Ошеломленные неожиданным для них отречением от Престола Государя Императора, были они тогда еще «скованы» воинской дисциплиной и, как следствие того, верили и ждали призыва тех, кому продолжали повиноваться...
Есаул Грамотин 3 февраля получил предписание от Походного Атамана Дальневосточных Казачьих Войск «отправиться в Лондон и Париж курьером с депешами и возвратиться обратно в Россию». В марте 1920 года следователь Соколов, в связи с общей обстановкой, сложившейся в Сибири, принужден был оставить Читу и выехать в Харбин. Капитан Булыгин и есаул Грамотин его сопровождали. Из Харбина же Соколов и Булыгин, в 20-х числах марта, с документами и найденными во время производства следствия Реликвиями Царской Семьи, отбыли в Европу, а Грамотин вынужден был остаться в Харбине.
Так печально закончилась командировка есаула Грамотина! Но сам факт, подтвержденный приложенными документами, что офицер Конвоя был командирован в Сибирь по личному желанию Государыни Императрицы Марии Федоровны, а также и то, что -352- даже во время пребывания Государыни вне России, ею было выражено пожелание иметь при себе одного из офицеров Конвоя, свидетельствует о том, что доверие Ее Величества к Конвою ни совершившейся революцией, ни порожденной ею клеветой на Конвой, никогда не было поколеблено!
В 1921 году Государыня Императрица Мария Федоровна выразила пожелание иметь при себе одного из офицеров Конвоя, бывших при ней в Киеве в дни революции.В то время А.И.Рогожин командовал Л.Гв. Терской сотней и находился в строю Дивизиона. Е.М.Ногаец, будучи тяжело раненым во время десанта на Кубань, был в одном из госпиталей города Константинополя. После своего выздоровления Ногаец, при содействии Главнокомандующего Русской Армией генерала Врангеля, отбыл в Данию к Ее Императорскому Величеству.
Резиденцией Государыни была ее дача «Hvidore» (Видер) в окрестностях Копенгагена. При Государыне состояли; фрейлина Ее Величества графиня Менгден, генерал князь Долгоруков и адмирал князь Вяземский, бывший командир Императорской яхты «Полярная Звезда».
Офицер Конвоя Ногаец имел квартиру на другой даче, в непосредственной близости к Государыне. Старший урядник Конвоя Тимофей Ящик, камер-казак Ее Величества, постоянно находился при Государыне и сопровождал Государыню при всех ее выездах и выходах.
Урядник Ящик в обычные дни носил черкеску цвета бордо, но в дни праздника Собственного Его Величества Конвоя, 4/17 октября, по личному желанию Государыни Императрицы, он имел на себе полную форму Конвоя. В эти дни есаул Ногаец и его супруга неизменно приглашались Государыней на дачу Видер.
В 1923 году генералом Зборовским было получено письмо от Великой Княгини Ольги Александровны: «...В день дорогого Праздника 4-го Октября мысленно буду с вами, милыми бывшими Конвойцами. Сколько связано хороших воспоминаний с вами!..
Мама моя вас благодарит за память, вспоминаем сегодня вместе милый любимый Конвой - и шлет она вам лучшие пожелания и привет. Любящая вас Ольга. 4/17 окт. 1923» (документ № 17).
Офицер Конвоя Ногаец находился в Дании в течение семи лет до самой смерти Государыни Императрицы. В эти годы он имел честь быть часто приглашаем на дачу к Государыне к Высочайшему столу, а также и сопровождать Ее Величество во время ее прогулок. Но самую большую честь Государыня Императрица оказала офицеру Конвоя тем, что изволила быть крестной матерью его дочери, родившейся в Копенгагене в 1924 году. Крестным отцом был полковник Н.А. Куликовский - супруг Великой Княгини Ольги -353- Александровны, которая замещала Государыню во время обряда Св. Крещения. Государыня Императрица Мария Федоровна в Бозе почила 14 октября 1928 года, на своей даче Видер.
Торжественные похороны Ее Величества состоялись в датской королевской усыпальнице в Копенгагене, в присутствии представителей Российского Императорского Дома, датской королевской семьи, дипломатического корпуса, представителей русских воинских и общественных национальных организаций и большого числа лиц, пришедших проводить к месту вечного упокоения Августейшую мать Государя-Мученика.
От Гвардейского объединения на похороны Государыни Императрицы из Парижа прибыл полковник Кирасирского Его Величества полка С.Сафонов. От Конвоя на похоронах присутствовали есаул Е.Ногаец и старший урядник Т.Ящик.
Документ №17 - поздравление к празднику Конвоя в 1923 году Государыни Императрицы Марии Федоровны и Великой Княгини Ольги Александровны указывает, сколь велико было Высочайшее внимание ко всему Конвою, а не к кому-либо в отдельности из его чинов, что подчеркнуто словами: «... вспоминаем сегодня вместе милый любимый Конвой...»
Этот исторический документ, в котором совершенно определенно и ясно говорится об отношении самой Государыни Императрицы и Великой Княгини ко всему Конвою, как воинской части (спустя шесть лет после революции) также является ответом всем клеветникам и тем, кто на основании их клеветы сомневался в достойном поведении Конвоя в дни революции.
В долгие годы существования Дивизиона Конвоя в Югославии, Великие Княгини Ксения и Ольга Александровны оказывали неизменное внимание его чинам. Прибыв в Америку, офицеры Конвоя имели счастье вновь восстановить прерванную войной письменную связь с Великими Княгинями, получать их письма и ежегодные приветствия к дню Св. Иерофея - дню праздника Конвоя. Великая Княгиня Ольга Александровна, зная, что Дивизион Конвоя сосредоточен в двух группах (в районе Нью-Йорка и в Калифорнии), была столь милостива, что помимо поздравлений командиру Дивизиона, посылала и другие, непосредственно его помощнику, находящемуся с калифорнийской группою Дивизиона.
Все эти письма являются драгоценными документами и, Бог даст, в будущем будут служить историческим материалом для создания полной истории Конвоя. Поместить их все в издаваемой книге о Конвое не представляется возможным, а потому объявляется содержание только лишь нескольких Высочайших поздравлений.
«Почтотелеграмма. Полковнику Рогожину. -354-
Сердечно поздравляю Дивизион Собственного Его Величества Конвоя с днем Вашего праздника. Да пошлет вам всем Господь, столь пострадавшим - бодрость духа, силы и терпение. Да будет вам поддержкой и дорогое светлое прошлое, в верности которого вы не поколебались.
Ксения. 5-го окт. 1952. Hampton Court» (документ № 18).
Письмо Великой Княгини Ольги Александровны помощнику командира Дивизиона в 1957 году:
«В день праздника дорогого Собств. Е.В. Конвоя буду мысленно с вами «Калифорнийскими» Казаками. Дай Господь вам терпение переносить свою участь вне дома и Родины. Желаю всем здоровья на многие годы! Любящая вас Ольга» (документ № 19).
Письмо Великой Княгини Ксении Александровны командиру Дивизиона:
«15/2 Окт. 58 г. Полковнику Рогожину.
Поздравляю Вас и в Вашем лице всех чинов Дивизиона Собственного Его Величества Конвоя с праздником. Всей душой благодарю за глубоко тронувшие меня молитвенные пожелания. Мысленно с Вами. Да хранит вас Господь! Ксения» (документ № 20).
Письмо Великой Княгини Ольги Александровны помощнику командира Дивизиона:
«29 сент./12 окт. 1959. Милый Николай Васильевич!
Буду с вами душой и мыслями 4-го Окт. В день Конвойного праздника - желаю приятно проводить день - начиная с молитвами о душах всех тех казаков - когда-нибудь служивших в Конвое Его Величества. Сколько лиц я вспоминаю с детства в Гатчинском Дворце - и слышится мягкий звук их ног в чувяках - топая (в ногу) ночью по коридорам при смене... В особенности приятно ночью знать, что около нас наши любимые казаки! Некоторые очень любили душиться, употребляя хорошее мыло! - и этот запах помню еще. Даже в госпитале во время войны лежали временами много терцев, а покупали и мылись таким же пахучим мылом! А седла, оружие, папахи - ни за что не отдавали «на хранение» - мне приходилось умолять нашего старшего врача оставить все это у них... Писали Государю письма верноподданные - давали мне, а я посылала «чтобы в Руки» попало... Так много трогательного было... И все ушло. Вот кончаю свое поздравительное письмо - вышло что-то вроде «мемуаров». Господь с вами любящая вас Ольга» (документ № 21).
Великая Княгиня Ольга Александровна, узнав о подготовляющемся составлении очерка о Конвое, не только интересовалась всеми деталями этой работы, но, «желая защитить Конвой от злых языков» (письмо от 15 августа 1957 года), изволила в нем принять личное участие своим советом, сведениями и указаниями.-355-
«Я знаю, что вы трудитесь над краткой историей Конвоя - это очень трудно - не осталось «стариков» - кого можно было спросить... Я бы с радостью помогла, - но не знаю, что именно вы хотели бы знать. Знаю, сколько постов было в Гатчинском Дворце. Смутно помню еще когда были «хевсуры» (?) в кольчугах - в 1880 году. - Но если могу помочь, напишите вопросы - если знаю отвечаю да или нет.
Рада что «старики» довольны были деньгами - могут себе позволить купить чего не хватает - всегда приятно - когда кто-нибудь помнит их - одиноких.
Тороплюсь отправить сие и еще раз прошу, спрашивайте что хотите, постараюсь помочь чем могу вспомнить...» - письмо Великой Княгини Ольги Александровны от 27 июля 1958 года (документ №22).
Великая Княгиня Ольга Александровна, возмущенная повторением в зарубежной печати неправды о Конвое, в своем письме (27 июля 1958 года) пишет дословно: «...Да я сержусь и болею душой до тошноты читая ту ложь - что пишут про Конвой - столько лжи везде слышишь - а скажешь правду никто не слушает - кк. Например - годами подымают вопрос о нашей Анастасии - это такая гадость - ложь и находятся русск. Люди, утверждающие, что «знают ее» - а сами близко не были... И зачем все это...» (документ № 22).
Указание Великой Княгини Ксении Александровны о том, что верность Конвоя не была поколеблена и сообщение Великой Княгини Ольги Александровны о своих переживаниях при чтении лжи о Конвое, для истории его имеют величайшее, никакими словами неоценимое, значение, а для тех, кто повторяет ложь - служат укором родной сестры Государя Императора.
На основании разрешения Великой Княгини Ольги Александровны: «прошу спрашивайте, что хотите» (документ № 22), помощник командира Дивизиона доложил Ее Императорскому Высочеству о душевных страданиях офицеров Конвоя, бывших в борьбе с большевиками на Юге России, а не в Сибири.
Ответ Великой Княгини: «9 Авг./27 июля 1959.
...Получила ваши оба письма и попробую вам объяснить то, что я думаю и чувствую. Знаю как мои дорогие племянницы и я - всегда с самого детства любили офицеров и казаков Конвоя. Мы радовались когда встречали, когда разговаривали с вами - одним словом смотрели как на близких людей. Конечно еще больше вспоминали
- когда сидели запертые, хотели писать и поддержать вас и сказать вам как часто мысли были с вами, зная что вы где-то на фронте.
...Вы совсем с чистой совестью и такой же чистой совестью встретитесь с Ними - на Том Свете. Их мучения и смерть - они перенесли чтобы спасти Родину - так суждено. Они теперь у престола -356- Бога - молятся за Россию. Я смотрю на Них, как на Святых Мучеников и их молитва крепка. Я плохо пишу - непонятно может быть - но говорю вам, что ваша совесть чиста. Не мучьтесь - вы за них молитесь - и они это знают. Не все так глубоко чувствуют и переживают как Вы! Всякие люди бывают... милый Зерщиков - хотел и начал свои записки - и вы теперь кончите эту работ)'. Но опять повторяю вам не надо мучить себя больше. Но если еще есть вопросы - всегда буду рада чем могу помочь - увы! Мало могу и не знаю, что именно вы хотите знать. Жила 1918-1920 на Кубани в Новоминской станице и на линии в Темижбэкской встречалась с бывш. Конвойцами трогательно относились. Последний урядник - вот забыла его фамилию! Нарочно приезжал навестить и разсказать как было
- в ставке и очень горевал... Пока все. Я считаю Вас чистым. - Храни Вас Господь. Любящая вас Ольга» (документ № 24).
Глава, посвященная опровержению клеветы на Конвой, заканчивается историческими документами. Они неоспоримы! Содержание их опровергает всю неправду о Конвое, созданную с провокационной целью, в дни революции и повторяемую в зарубежной печати и рассеивает легенду - «о переходе Конвоя Его Величества на сторону новой власти».
Всем должно быть ясно, что Августейшая мать Государя, Государыня Императрица Мария Феодоровна, супруга его - Государыня Императрица Александра Феодоровна, родные сестры - Великие Княгини Ксения и Ольга Александровна и дети Их Величеств
- Великие Княжны, не могли быть неискренними, называя: «любимыми», «дорогими», «старыми друзьями», «всегда помнить» и быть мысленно с теми, кто этого не заслужил и благославлять тех, кто не оправдал веры в их преданность!
Эта книга о Конвое заканчивается словами Ее Императорского Высочества Великой Княгини Ольги Александровны: «...вы все чисты перед своей совестью, передо мною, перед теми, кто знает истину, и перед дорогими. При встрече, будет ли это в этом мире или другом - вы можете смотреть в глаза, и только с этим давайте считаться!..»-357-

 

далее



return_links();?>
 

2004-2019 ©РегиментЪ.RU