УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


Каталог-Молдова - Ranker, Statistics


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Глава 3. Военно-полевые суды и Трубецкой бастион
§ 7. Жертвы военно-полевой юстиции в Трубецком бастионе

 

Введенная в России законом 19 августа 1906 г. и просуществовавшая до 20 апреля 1907 г. система военно-полевых судов не могла не отразиться на истории Трубецкого бастиона. В одиночные камеры этой тюрьмы были заключены также и жертвы военно-полевой юстиции. Их пребывание там было таким кратковременным, какого почти совсем не знает в Других случаях история Петропавловской крепости. Оно исчислялось даже не неделями, а лишь двумя-четырьмя днями.
Эта краткость заточения в казематах бастиона отнюдь не говорит о том, что жертвам военно-полевой юстиции удалось избавиться от тех страданий, которые выпадали на долю узников крепости, проводивших в ней долгие месяцы и годы. Страдания были тем сильнее, чем короче было время заточения в бастионе.
И не удивительно: каждый отданный на расправу военно-полевому суду знал, что у него из крепости нет другого выхода, кроме пути на виселицу. Мысль о неизбежной, ничем не отвратимой смерти в петле палача не оставляла ни на минуту этих -87- обреченных. Недаром при одновременном приходе 18 октября 1906 г. тюремной администрации в камеры к восьми осужденным, чтобы взять их в глубокую полночь для передачи палачам, ни один из них не оказался спящим. Все они бодрствовали и ждали последнего акта расправы того суда, который назывался военно-полевым, а в действительности был актом самой бессудной расправы по указу «его величества».
Общая характеристика закона о военно-полевом суде как акта безграничного произвола царизма была дана в листовке Петербургского комитета РСДРП «Ко всем рабочим города Петербурга», распространенной немедленно после опубликования закона о военно-полевом суде1.
14—16 октября 1906 г. по делам военно-полевой юстиции поступили в Петропавловскую крепость 11 обвиняемых.
Здесь уместно отметить, что в архиве департамента полиции найден нами хронологический, остававшийся до сих пор неизвестным список лиц, казненных по приговорам военно-полевых судов. Воспроизведем из него дни, когда в тех или других пунктах Российской империи военно-полевые суды творили свое черное дело.
Мы сознательно воспроизводим из этого официального списка подробно месяцы и числа казней по приговору военно-полевых судов. Поименный список казненных за период с 31 августа 1906 г. по 31 января 1907 г. включительно был представлен департаментом полиции министру внутренних дел.
Итак, первая казнь была совершена 31 августа 1906 г. Последующие приговоры были вынесены:
в сентябре 1906 года: 1, 3, 7, 8, 9, 10, И, 12, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 25, 26, 27, 28, 29, 30;

в октябре 1906 года:  2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 30, 31;

в ноябре 1906 года: 1, 2, 3, 4, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 22, 23, 24, 25, 27, 28, 29, 30;

в декабре 1906 года: 1, 2, 4, 5, 7, 8, 9, И, 12, 13, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 26, 28, 30, 31;

в январе 1907 года: 2, 3, 4, 5, 7, 9, 10, 12, 13, 14, 16, 17, 18, 19, 20, 23, 24, 25, 29, 30, 312.
Итак, за пять месяцев из общего количества 154 дней всего 31 день прошел без казней. -88-

Узники Петропавловской крепости, осужденные военно-полевым судом, были казнены частью близ Кронштадта, а потому сведения о них были даны в отчетах кронштадтских военных властей и кронштадтской полиции (таких казненных было 17 человек). Кроме того, по отчетам петербургских властей местом казни для шести человек был назван Петербург. Как уже указано, нам удалось выяснить нахождение в Трубецком бастионе 17 человек, ставших жертвами военно-полевой юстиции.
Тюрьма Трубецкого бастиона стала местом заседаний военно-полевого суда в Петербурге. Об этом свидетельствует следующий документ: «Секретное письмо временно командующего войсками гвардии и Петербургского военного округа М. А. Газенкампфа коменданту Петербургской крепости А. В. Эллису, 11 сентября 1906 г.
Препровождая при сем секретный отзыв штаба округа от 18 сентября за № 1678, уведомляю ваше высокопревосходительство, что военно-полевой суд в городе Петербурге будет заседать в Трубецком бастионе вверенной вам крепости, как единственном месте, вполне обеспечивающем безопасность заседания.
Приведение же смертных приговоров в исполнение будет производиться в местах по соглашению с С.-Петербургским губернатором вне столицы.
Сообщая об изложенном для зависящих распоряжений, прошу уведомить, какие еще меры желательно принять для безопасности заседания суда и помещения подсудимых.
Прошу принять уверение в совершенном почтении и преданности. Генерал от инфантерии Газенкампф»3.
В этом секретном письме обращает на себя внимание мотивировка выбора местом заседания суда Трубецкого бастиона «как единственного места, вполне обеспечивающего безопасность заседания». Только в Петропавловской крепости, за стенами Трубецкого бастиона, в твердыне государственной тюрьмы, было признано безопасным творить самые черные дела царского «правосудия».
 

§ 8. Новые документы о военно-полевых судах
 

Нам удалось найти новые документы о существовании военно-полевой юстиции в России, остававшиеся до настоящего времени неизвестными. Одному из этих документов, несомненно, принадлежит особенно важное значение. -89-

В Ленинградском филиале Центрального Государственного военно-исторического архива хранится дело 1906 года под названием «Об установлении правил о военно-полевом суде»4. Оно начинается с бумаги, адресованной от имени главного военно-судного управления 8 июля 1906 г. военному министру. В ней приводится дословно собственноручная надпись Николая II, сделанная им 6 июля 1906 г.
Николай II выразил свою волю в следующих словах: «Напоминаю Главному военно-судному управлению мое мнение относительно смертных приговоров. Я их признаю правильными, когда они приводятся в исполнение через 48 часов после совершения преступления — иначе они являются актами мести и холодной жестокости».
До этого времени в практике военно-окружных судов не было случаев приведения в исполнение смертных приговоров через 48 часов после совершения преступления. На дознание, предварительное следствие, процедуру суда и приведение приговора в исполнение всегда требовалось более продолжительное время, исчислявшееся не часами, а неделями и месяцами. Таким образом, все эти казни оказывались, по квалификации самого Николая II, «актами мести и холодной жестокости». Он мирился с этим 12 лет своего царствования и, наконец, нашел выход избежать «жестокости» при исполнении казни. Всероссийский самодержец руководствовался отнюдь не чувством милосердия. Имеются прямые указания на то, что он преследовал иную цель. Военный министр сообщал 29 июля председателю совета министров Столыпину о воле царя совершать казни не позже 48 часов после совершения преступления. Царь выразил это желание во время доклада ему министра. При этом, как писал министр, царь мотивировал свою волю указанием, «что такое быстрое исполнение наказания будет больше устрашать»5.
Об этой цели «наибольшего устрашения» царь в своей письменной резолюции предпочел умолчать.
Потребовав чрезвычайной быстроты от военной юстиции в решениях дел, исходом которых была смертная казнь, царь далеко не проявил какого-либо недомыслия. Он не признавал в своем суждении никакой ошибочности и продолжал стоять на своей точке зрения даже тогда, когда министрами было указано на ее неправильность. -90-

Главный военный прокурор Павлов, прославившийся своей жестокостью, набрался смелости и указал в своем обращении к военному министру на трудности осуществления «монаршей воли». Он прежде всего поторопился указать, что «осуществление упомянутой монаршей воли совершенно не зависит от Главного военно-судного управления, так как:
1) Дела о гражданских лицах, предаваемых военному суду на основании военного положения или положения об охране, по каковым только делам почти исключительно и постановляются смертные приговоры, передаются в военно-прокурорский надзор, а затем в военный суд лишь по окончании дознаний, производимых жандармской и общей полицией, и следствий, производимых судебными следователями, и по рассмотрении таковых генерал-губернаторами, причем на ускорение означенных актов военно-судебные органы не могут оказывать никакого влияния.
2) При всей обширности пространства Российской империи в ней имеется всего 12 военно-окружных судов. Поэтому в случаях совершения преступлений вне места нахождения суда приходится или командировать туда временный суд, или же доставлять преступника в суд. Как то, так и другое при больших расстояниях требует иногда значительного времени.
3) Рассмотрение дела в военно-прокурорском надзоре и в суде, как бы энергично ни действовали чины их, требует обязательного соблюдения некоторых, установленных законом сроков, вследствие чего при наибольшей возможной, без нарушения правил военно-судного устава, быстроте приговор может быть приведен в исполнение не раньше как на шестые или седьмые сутки после передачи дела военному прокурору».
Набрался смелости и министр юстиции Щегловитов. В своей бумаге от 9 августа 1906 г. он высказался отрицательно о проекте создания военно-полевых судов и о казнях через 48 часов после совершения преступления. В осторожных выражениях министр юстиции писал, что практически было бы весьма затруднительно выявить «те случаи, когда до постановления судебного приговора надлежит считать по делу вполне безусловно доказанным состав преступления, а равно и виновность в оном обвиняемого и когда, следовательно, на упомянутое дело надлежало бы распространить проектируемый порядок».
Правил, подобных проектируемым, не было ни в одном государстве. На этом основании Щегловитов предлагал обсудить предположение об издании нового закона в совете министров и представить результаты такого обсуждения государю для дальнейших его указаний. -91-

19—20 августа. 1906 г. «монаршая воля» о милосердном повешении осужденных через 48 часов после совершения преступления стала законом, принятым советом министров, членом которого был и министр юстиции.
Через шесть дней после издания закона, а именно 26 августа, Николай II повелел военному министру объявить командующим войсками его требование о безусловном применении закона о военно-полевых судах. Вместе с этим командующие войсками и генерал-губернаторы предупреждались, что они будут лично ответственны перед «его величеством» за отступления от этого закона. Так, Николай II с особой настойчивостью проводил в жизнь свой закон о смертной казни.
Прошло две недели со времени издания закона, а в Петербурге и в Петербургской губернии еще не было случаев назначения военно-полевого суда. Это очень не понравилось великому князю, родному дядюшке царя, главнокомандующему Петербургским военным округом. Главное военно-судное управление и довело об этом до сведения министра внутренних дел с указанием, что, по мнению «его высочества», были «вполне подходящие случаи» для назначения такого суда6.
Из секретной переписки о введении в действие нового закона отметим не лишенные интереса донесения председателя московского военно-окружного суда от 25 августа 1906 г. военному министру. Автор этого письма доносил, что на происходившем 25 августа в Москве совещании генерал-губернатор заявил, «что он все же будет назначать военных судей председателями военно-полевых судов»7. Перспектива нести такие обязанности не была для военных юристов приятной и безопасной. Правительство же не было расположено вносить, хотя бы в слабой степени, элемент законности в деятельность новых органов своей расправы. Между тем наличие лица с высшим юридическим образованием в составе судилища могло повлиять на деятельность военно-полевых судов в нежелательном для правительства направлении. Вот почему военный министр поспешил -92- разъяснить, что председателями военно-полевых судов должны быть «офицеры от войск, а не чины военно-судебного ведомства».
Центральная власть и высшие местные власти без труда поняли, в чем именно состояла «монаршая воля» Николая II. Они старались внушить кадровым офицерам военно-полевых судов не стремление к законности, а проведение наибольшей суровости приговора. Так, например, Прибалтийский генерал-губернатор 14 декабря 1906 г. писал: «В настоящее трудное время от всех без исключения офицеров надлежит требовать проявления мужественного сознания необходимости действовать решительно в постановлении приговоров, суровость коих нужно признать необходимою для пресечения преступной деятельности отбросов населения, стремящихся поколебать основы государственного строя»8.
В программу действий военно-полевых судов входило применение смертной казни. Надлежало провести ряд распоряжений о порядке приведения приговора в исполнение. Это и было сделано 19 октября 1906 г. помощником главнокомандующего Петербургским военным округом, издавшим распоряжение о выполнении смертных приговоров по этому округу.
Было предписано доставлять пароход по заранее условленной телеграмме к Николаевскому мосту в указанный час. Здесь его должен ожидать конвой, назначенный воинской частью. Этот пароход следует с осужденным в Кронштадт к форту № 6. С конвоем следует священник, врач, чиновник от градоначальства, палач и чины корпуса жандармов. Эшафот для казни со всеми его приспособлениями должен быть разборный и храниться на форте № 6 вместе с 20 столбами на случай казни через расстрел. По выполнении казни и погребении трупа конвой и участники выполнения казни возвращаются на том же пароходе в Петербург.
Этот распорядок казни был установлен на время навигации. В архивных документах найдено также предписание о выработке специального плана для доставки приговоренных к казни после закрытия навигации, т. е. не водным путем.
В этом же архивном деле штаба гвардии и Петербургского военного округа оказался воспроизводимый нами план местности «Лисий Нос». Здесь, за пороховыми складами, было произведено большинство казней. -93-

В приведенном распоряжении об исполнении смертных приговоров упоминалась разборная виселица. Предшествующая история царизма не знала разборных виселиц. Не известно, чем руководствовался ее «изобретатель». Использование нового сооружения вызвало ряд затруднений и нечто вроде протеста со стороны временного кронштадтского генерал-губернатора. На четвертом месяце действия этого сооружения он писал (23 декабря 1906 г.) С.-Петербургскому градоначальнику, что при каждой казни на Лисьем Носу приходится собирать, а потом разбирать виселицу и проделывать это руками нижних чинов караула военно-пороховых погребов. «Так как караул постоянно меняется, то сборке и разборке виселицы приходится обучать все новых людей». Он считал это несовместимым с воинским званием, а потому и просил высылать каждый раз «особо обученных вольных рабочих». Вместе с тем он просил удалить место казни «в лесок», чтобы ее не видел часовой при пороховых погребах.
Этот небольшой документ полон глубокого значения. Надо предполагать, что если сам кронштадтский генерал заговорил о неудобствах обучения все новых и новых кадров нижних чинов мастерству сборки и разборки виселицы, то он делал это в результате протестов солдат, которых превращал в соучастников выполнения казни. Недаром он же просил скрыть совершение казни подальше в лес, чтобы солдаты охраны порохового погреба не видели отвратительного зрелища повешения, а может быть и не слышали предсмертных призывов к борьбе за свободу, за революцию9.
Подтверждением правильности такого нашего предположения явилась шифрованная телеграмма одесского генерал-губернатора Каульбарса к военному министру. Он доносил 20 сентября 1906 г., что по приговору военно-полевого суда уже расстреляны 25 осужденных. Он был вынужден признать, что частые казни «через расстрел производят неблагоприятное впечатление на войска». Конечно, выражение «неблагоприятное впечатление» было слишком деликатным в генеральских устах. В действительности здесь было кое-что посильнее. На этом основании одесский сатрап просил отпустить ему аванс на оплату палачей для совершения казней через повешение вместо расстрела. Против удовлетворения этой просьбы высказался уже известный нам прокурор Павлов, и это мнение разделил военный -94- министр. В авансе было отказано. Казни должны были и впредь совершаться бесплатно солдатами10. Впрочем, этот ретивый поборник военно-полевой юстиции был в меньшинстве среди прочих генерал-губернаторов и командующих войсками, которые большей частью предпочитали вешать, нежели расстреливать.
Так начала свою кровавую историю военно-полевая юстиция. Проходил один месяц за другим. В столичных и провинциальных газетах изо дня в день печатались телеграммы о приведении в исполнение смертных приговоров. Сообщались не только одни голые факты, но иногда и некоторые подробности. Если сухие сведения об исполненной казни возмущали общественную совесть небывало большими цифрами повешенных и расстрелянных, то все больше росло негодование широких кругов населения, когда они узнавали о бессудности этих казней.
Шел шестой месяц со времени введения военно-полевых судов. Приближалось время созыва второй сессии Государственной думы. Правительство не сомневалось, что и эта Дума второго созыва не одобрит закона о военно-полевых судах. Между тем по действующему законодательству Положение о военно-полевых судах, принятое советом министров после разгона первой Думы, должно было быть внесено на утверждение во вторую Думу в течение первых двух месяцев ее существования. Неисполнение этого требования означало отказ правительства от продления действия закона. Правительство решило не обращаться к Думе за утверждением закона о военно-полевых судах и отказаться от них.
Совет министров 9 февраля 1907 г. посвятил свое специальное заседание вопросу «о сокращении применения закона о военно-полевых судах». Результаты этого совещания были доложены 15 февраля государю. На соответствующем докладе имеется за подписью помощника управляющего делами совета министров Плеве пометка об ознакомлении царя с этой бумагой.
Едва ли Николай II испытывал удовольствие при прочтении протокола заседания совета министров от 9 февраля 1907 г. Закон о военно-полевых судах, детище его державной воли, явно проваливался. Правда, за шесть месяцев своего действия это Положение о военно-полевой юстиции отняло множество жизней в порядке внесудебной расправы, но все же царь не рассчитывал на такую кратковременность существования спроектированного им закона. -95-

Совет министров в пространной записке царю докладывал в очень сдержанных выражениях о необходимости отступления военно-полевой юстиции по всей линии фронта. Он говорил о вынужденности издания закона 19—20 августа 1906 г. ввиду роста в «небывалых размерах преступной деятельности революционных организаций». Министры находили, что более чем пятимесячное действие военно-полевых судов «привело ныне к некоторому, по сравнению с недавним прошлым, успокоению». Поэтому «обстоятельства, вызвавшие применение столь чрезвычайной меры, как военно-полевые суды, если не исчезли, то в значительной степени утратили свою остроту.., продолжение же деятельности военно-полевых судов, вызывая в некоторых кругах общества резкое недовольство, может неблагоприятно отразиться на совместной работе правительства с законодательными учреждениями...».
Совет министров заканчивал свой доклад предложением не вносить закон 19—20 августа 1906 г. в Государственную думу с тем, чтобы он прекратил свое действие 20 апреля 1907 г. Для того же, чтобы подготовить переход от чрезвычайной юстиции к обычной, министры предлагали «преподать генерал-губернаторам и главнокомандующим циркулярные указания о необходимости по возможности воздерживаться на будущее время от применения военно-полевых судов». В качестве обоснования этого отступления министры указывали, что каждый случай применения этого закона за время действия Государственной думы приведет к ее вмешательству в действия исполнительной власти.
Потребовалось почти шесть месяцев самой упорной борьбы передовой русской общественности, чтобы заставить правительство отказаться от военно-полевой юстиции.
 

§ 9. Первое дело военно-полевого суда в С.-Петербурге
 

Мы уже знаем, что по распоряжению главнокомандующего С.-Петербургского военного округа заседания военно-полевого суда должны были происходить в здании тюрьмы Трубецкого бастиона. Они происходили там в квартире начальника тюрьмы, которая находилась во втором этаже тюрьмы в непосредственной близости с камерами этого этажа11.-96-
Нет никакого сомнения, что выбор Трубецкого бастиона местом заседания военно-полевого суда гарантировал полную безопасность для членов этого судилища. Но богато обставлен-ная квартира начальника государственной тюрьмы мало оправдывала название этого суда «военно-полевым».
Военно-полевой суд не был стеснен в своей деятельности процессуальными формами. Он являлся прямым отрицанием всего того, что носило название «гарантии правосудия». Вместо публичности заседания была введена исключительная замкнутость всего процесса разбирательства при недопущении на заседание даже и тех немногих лиц (например, родных подсудимых), с присутствием которых мирилось рассмотрение дела при закрытых дверях в обычном суде. Отменялось объявление приговора в присутствии публики. Вместо обвинительного акта представлялось краткое распоряжение генерал-губернатора о предании военно-полевому суду. Не было судоговорения, так как исключалось присутствие на заседании как прокурора, так и защитника. О независимости судей из числа офицеров, назначенных по усмотрению начальства, не могло быть и речи. Они были связаны требованием политики царизма выносить приговоры к смертной казни. Известно, что попытки не подчиняться этим требованиям влекли за собой репрессии для некоторых членов военно-полевого суда.
Со времени издания, 19—20 августа 1906 г., закона о военно-полевых судах прошло более полутора месяцев действия в империи этого исключительного закона. За это время, как видно из официального списка казненных, смертные приговоры были приведены в исполнение уже над 201 осужденным в 35 различных пунктах империи.
Первым процессом военно-полевой юстиции в С.-Петербурге было «Дело о нападении 14 октября 1906 года на помощника казначея С.-Петербургской портовой таможни».
По этому делу было предано военно-полевому суду сразу 11 человек, а затем много позднее еще один. Все они были узниками Трубецкого бастиона. Из 12 человек 8 были повешены.
Вооруженное нападение на казначея портовой таможни было использовано С.-Петербургским охранным отделением для расправы с заподозренными в принадлежности к партии «максималистов».
Из сообщения начальника С.-Петербургского охранного отделения видно, что по этому делу дознание было закончено производством уже 22 октября, что число обвиняемых, находившихся под стражей, достигло 42 человек. Кроме того, на свободе находился 31 человек, разыскивались семь и умер во время -97- производства дознания один. Таким образом, за восемь дней жандармы успели подготовить к военно-судебной расправе дело о 81 обвиняемом. Такая быстрота расследования уже сама па себе свидетельствовала, что оно никак не могло быть исчерпывающе полным и подтверждать правильность обвинения в преступлениях, за которые грозили самые тяжкие наказания.
Как ни была стремительна эта быстрота, она была недостаточна для немедленной расправы в порядке военно-полевой юстиции со всеми арестованными. Поэтому жандармы выхватили из общей массы арестованных 11 человек. Из них восемь-человек уже 18 октября были повешены, а в отношении трех сам военно-полевой суд признал собранные доказательства недостаточными, но, не вынося им оправдательного приговора, передал дело о них на рассмотрение военно-окружного суда. К восьми осужденным 16 октября полевой суд присоединил 1 декабря еще одного.
Дело об ограблении помощника казначея портовой таможни привлекло к себе огромное внимание не только в Петербурге, но и за его пределами.
14 октября 1906 г. на углу Фонарного переулка и Екатерининского канала проезжала карета под охраной шести конных жандармов. Перевозилась в мешках очень крупная денежная сумма, а именно 362 013 руб. кредитными билетами, 3900 руб. золотом, 29 руб. серебром, 1 р. 74 к. разменной монетой и, кроме того, залоговые бумаги, серии, купоны и прочее на сумму 293 576 руб. Вдруг раздались два взрыва от брошенных бомб. Одна из них взорвалась под ногами пары лошадей, которые везли карету, а другая была брошена в жандармский конвой. Началась револьверная стрельба. В результате три лошади были ранены, а одна убита. Из кареты выскочили перепуганные чиновники таможни. Подбежавшие экспроприаторы похитили все мешки, находившиеся в экипаже, и переложили их в подъехавший экипаж, в котором сидела хорошо одетая дама. На месте нападения всем распоряжался человек в высокой белой папахе с револьвером в одной руке и бомбой в другой. Остальное участники нападения с накладными усами и бородами, которые они побросали потом, все были одинаково одеты. В целях содействия молодой женщине беспрепятственно увезти погруженные в ее экипаж деньги распорядитель экспроприации бросил бомбу. Очевидно, чтобы избежать при этом напрасных жертв, он предупредил об этом публику, собравшуюся на панели, властным приказанием: «Прочь, сволочь!».
При преследовании нападавших один из мешков, а именно с процентными бумагами и процентными купонами, выпал или -98- был выброшен из пролетки, которая бесследно скрылась. Двое из нападавших были убиты, а третий покончил самоубийством. При перестрелке были ранены четыре дворника, из которых один смертельно, три жандарма, счетчик таможни и двое из прохожих.
О судьбе увезенных денег в архивном деле имеются лишь неполные сведения. Один из более поздних документов, в виде постановления Петербургского жандармского управления от 14 июля 1907 г., объявляет, что деньги после экспроприации увозила Адель Коган с соучастником Матвеем Дорожко, переодетым извозчиком, на дорогой лошади, приобретенной так же, как и экипаж и кучерское платье, незадолго перед 14 октября. Этот Дорожко скрылся за границу, что же касается Адель Коган, то розыскная ведомость о ней была составлена 15 января 1907 г., но из дела не видно, чтобы она была разыскана.
Заключенный в Петропавловскую крепость через две недели после экспроприации Владимир Лихтенштадт12 (1 ноября 1906 г.) признал свою принадлежность к «максималистам», изготовление им снарядов для взрыва дачи Столыпина на Аптекарском острове и для экспроприации денег 14 октября 1906 г., а также унос им с квартиры, куда были доставлены похищенные деньги, некоторой их части, но отказался указать место, куда он их унес13.
Конечно, отыскивание похищенных денег очень интересовало департамент полиции. При многочисленных арестах и обысках только у некоей Адамсон Адель Гайда (заключенной в Трубецкой бастион 3 декабря 1906 г.) жандармы обнаружили 7200 руб. и 5 фунтов динамита. В периодической печати (газета «Современная речь» 26 января 1907 г.) было напечатано неопровергнутое жандармами сообщение о покупке правительством за 6000 руб. дачи в Петербурге на В. Объездной ул., там, по полученным полицией сведениям, будто бы были зарыты экспроприированные 14 октября деньги. Для отыскания их полицией производились раскопки в саду и около дома.
Обращает на себя внимание необычно большое число женщин, заключенных в Трубецкой бастион по делу 14 октября. Объяснение этому, вероятно, следует искать в стараниях департамента полиции разыскать ту молодую женщину, которая увозила в экипаже с места нападения похищенные деньги. -99-

Безрезультатность поисков этой женщины14 и желание администрации немедленно предать военно-полевому суду хотя бы нескольких человек привели к передаче военным властям на рассмотрение в порядке военно-полевого суда указанных нами 11 заключенных.
Приговор по этому делу один из очень немногих, делопроизводство по которому дошло до нас.
Трудно решить, что в этом «судебном деле» наиболее отступало от общепринятых процессуальных форм и от элементарных юридических требований. Дело началось с бумажонки о предании 11 человек военно-полевому суду, в которой даже не назывались фамилии этих обреченных на смерть, а лишь делалось указание, что они поименованы в протоколе жандармского дознания. Характерно, что в одной из последних бумаг этого дела имеется перечень фамилий «обвиняемых», в котором слово «обвиняемые» зачеркнуто и сверху карандашом заменено словом «приговоренные». В этой упрощенности выразилась вся сущность военно-полевой юстиции. Казалось бы, что дальше этого упрощения идти некуда. Однако служители военно-полевой юстиции пошли еще дальше. Коменданту крепости было дано приказание выдать для казни восемь человек, осужденных военно-полевым судом, но фамилии их не были названы. Лишь по требованию коменданта был представлен ему поименный перечень.
В деле имеются всего два документа, проливающих свет на то, как происходило «судебное» заседание. Один из этих документов, без всяких подписей, представляет собой какой-то бессвязный набросок отдельных слов против фамилии каждого обвиняемого. Вероятно, эти заметки играли роль памятки при решении судьбы обвиняемых.
Такой же характер носил и второй документ. Хотя он назывался «Журнал судебного заседания военно-полевого суда», но его содержание мало отвечало форме журнальной записи. Его автор был несомненным сторонником краткости изложения, но не сторонником ясности и даже понятности. Однако и эти краткие записи дали нам основание судить о работе военно-полевого суда. В заседании суда было опрошено 37 свидетелей. Одни из них отказывались давать показания, уличавшие подсудимых, -100- сославшись на невозможность признать в обвиняемых кого-либо из участников государственного преступления. Таких свидетелей оказалось 13 человек, т. е. почти треть общего числа вызванных. Другие свидетели, среди которых было много агентов охранного отделения и полицейских, опознавали тех или других из подсудимых. Сами же обвиняемые не только не признали себя виновными, но и заявили о полном незнании причины их ареста.
«Суд» после совещания объявил приговор. Напрасны были бы поиски в смертном приговоре какого-либо его обоснования, выяснения, в чем состояла вина каждого из осужденных, подтверждения окончательных выводов ссылками на свидетельские показания и т. п.
 

§ 10. Казнь осужденных по приговорам военно-полевых судов

 

Мы располагаем официальными материалами о приведении в исполнение приговора военно-полевого суда, осуждавшего на смертную казнь. Эти материалы касаются упомянутых восьми осужденных на смерть.
Восемь человек, приговоренных к казни, провели наступивший после приговора день в крепости.
О перевозке осужденных на казнь водным путем на «Лисий Нос» имеются и другие официальные сведения, найденные Д. Бенедиктовым. Следует предположить, что такое препровождение к месту казни совершалось во всех случаях одинаково, независимо от того, были ли вынесены приговоры военно-полевым или военно-окружным судом.
Пароход «Пожарный» и миноносец «Шлем», приняв как осужденных на смерть, так и чинов, назначенных для присутствия при казни, отчалили от пристани в 12 час. 30 мин. ночи в местность «Лисий Нос». В густом тумане оба судна прибыли к месту назначения лишь поздно ночью. В рапорте было отмечено, что во время следования по Неве и морем не было судов, «следовавших или следивших» за флотилией. Ко времени прибытия названных парохода и миноносца к месту назначения там, на дамбе, уже находились чины для исполнения казни. Авторы рапорта, доносили С.-Петербургскому градоначальнику: «Пристань «Лисий Нос» представляет из себя дамбу, выдающуюся в море на протяжении 730 шагов. Пройдя дамбу и вступив на берег, на котором не было ни одного постороннего -101- человека, мы тотчас повернули налево, в деревянную калитку, имеющуюся у казарм, занимаемых караулом 2-го Кронштадтского крепостного полка, охраняющим пороховые погреба.
Весь дальнейший путь, следовавший к месту казни, пролегал по лесистой местности, совершенно пустынной и удаленной от жилья.
Место, избранное для казни, отстоит от пристани «Лисий Нос» на расстоянии не более версты, находится в лесу, близ берега моря, в совершенно безлюдной местности, оцепленной к тому же часовыми от 2-го Кронштадтского крепостного пехотного полка, охраняющими пороховые погреба, имеющиеся в районе этой местности, и никого не допускающими без приказания своего непосредственного начальства.
Ближайшая местность, имеющая жилье,— станция «Раздельная», до которой десять минут езды по железной дороге.
По прибытии на место казни был приведен в исполнение приговор суда в присутствии лиц, командированных для этой цели. Во время производства казни ни на самом месте приведения приговора в исполнение, ни в прилегающей к нему местности никого из посторонних не находилось.
По окончании казни чины, командированные для этой цели, тем же путем возвратились на пристань, не встретив на своем пути посторонних лиц, и в 53/4 часа утра отплыли в Петербург»15.
Кроме описанного водного пути, на место казни был еще и другой путь, сухопутный, которым пользовались преимущественно зимою. Приговоренных вывозили из Петропавловской крепости в каретах под усиленным жандармским конвоем. По Каменноостровскому проспекту их везли до железнодорожной станции в Новой деревне и доставляли в поезде специального назначения на станцию «Лисий Нос».
0 порядке исполнения казни над заключенными Трубецкого бастиона, вывезенными на «Лисий Нос», мы встретили в архивном деле официальное донесение. Сообщая об одновременной казни через повешение девяти осужденных (к восьми осужденным за экспроприацию был присоединен еще один, осужденный по другому делу), рапорт добавлял, что трупы казненных -102- были «погружены в воду»16. Можно предположить, что утопление таких трупов представлялось более легким делом, чем зарытие их в землю.
Утопление трупов казненных, отмеченное в архивном деле о казни осужденных военно-полевым судом, не было, по-видимому, единичным случаем.
Очевидно, для администрации такой способ сокрытия следов ее преступной расправы с жертвами юстиции представлялся наиболее удобным и надежным независимо от того, принадлежали- осужденные к морякам или не принадлежали. Морская стихия поглощала на дне моря и тех, кто проводил на воде свою жизнь до осуждения, и тех, кто был чужд ей17.
 

§ 11. Статистика военно-полевых судов
 

При наших розысках в архивах сведений об узниках Трубецкого бастиона из числа жертв военно-полевой юстиции мне попалось дело департамента полиции довольно обширного объема под названием «Списки лиц, казненных по приговорам военно-полевых судов». Оно явилось попыткой министерства внутренних дел собрать со всей империи наиболее исчерпывающий материал о приговорах военно-полевых судов.
Попытка правительства систематизировать цифровой материал военно-полевой юстиции в общей сводке и вести наблюдения за проведением в жизнь смертоносной «скорострельной» юстиции вполне понятна. Совету министров оставалось неизвестным, кто из генерал-губернаторов проявлял достойное похвалы усердие и кто из них не был достаточно ретив в борьбе с крамолой.
Мысль собирать (конечно, совершенно секретно) сведения о приговорах военно-полевых судов пришла в голову министру внутренних дел не сразу, не одновременно с введением этих судов. Лишь 22 января 1907 г., т. е. через пять месяцев после начала «эпопеи» военно-полевой юстиции, министр внутренних дел предписал департаменту полиции «составить в течение двух -104- недель полный список лиц, казненных по приговорам военно-полевых судов со времени учреждения таковых»18.
За пять протекших месяцев русская общественность была свидетельницей неистовства вновь созданных учреждений. Изо дня в день органы столичной и провинциальной печати приносили читателям известия о казнях по приговорам этих судилищ. В некоторых органах стали появляться периодические сводки с именами казненных, с указанием места казни, иногда также и с перечнем вмененных им в вину преступлений19.
Подведенные в департаменте полиции итоги оказались менее значительными, чем итоги, подведенные в неофициальной печати. Так, например, профессор Фалеев составил список лиц, прошедших через военно-полевые суды со времени введения этих судов и до 1 февраля 1907 г. В списке значится 950 казненных20. Автор допускает наличие в этом списке некоторого числа осужденных не военно-полевыми, а военно-окружными судами. Он же допускает и неполноту сведений, сообщенных телеграфными агентствами.
8 официальный список казненных военно-полевыми судами, составленный за тот же период, внесено 629 человек. Получилась очень значительная разница с преуменьшением числа казненных по официальному списку. Сам департамент полиции признал в своем рапорте министру внутренних дел неполноту полученных от генерал-губернаторов сведений.
Департаменту пришлось оправдываться перед министром после того, как последний, получив поименный список казненных военно-полевыми судами, остался им недоволен и в наложенной резолюции резко запрашивал, почему в списке казненных отсутствуют многие всем известные по газетам фамилии. Он требовал представить ему письменное объяснение чиновников, -105- давших неполные сведения. Делопроизводитель департамента переносил ответственность за неполноту сведений с департамента на местные власти. Он писал: «Список казненных по приговорам военно-полевых судов был составлен гг. заведующими районами по сведениям, поступающим в 7 делопроизводство от местных властей. За полноту этих сведений, как уже докладывал вашему превосходительству, ручаться нельзя, напротив, судя по печатавшимся в газетах известиям, есть полное основание предположить, что о приведенных в исполнение смертных приговорах военно-полевых судов местные власти не всегда сообщают департаменту»21.
Во всей этой истории с выражением недовольства «его превосходительства господина министра» характерно то, что сам департамент, видя неполноту донесений с мест о казнях, не принимал никаких мер к восполнению пробелов. Для него было безразлично, если официальные цифры оказывались ниже действительных. Интересно, что в разосланных по областям и губерниям секретных шифрованных телеграммах о представлении сводного материала за пять месяцев департамент не ставил вопроса: «за что последовала казнь». Между тем выяснение вопроса о причинах присуждения к смерти имело большое значение. Тогда бы выяснилось, что смертные приговоры выносились и за такие действия, которые не были преступлением даже по царским законам. Может быть, именно поэтому такой вопрос и не был поставлен. Лишь в очень немногих донесениях с мест были даны указания и на вмененные в вину действия осужденных.
Нам кажется, что ознакомление с официальными, секретными списками казненных по приговору военно-полевых судов представляет известный интерес. Получается возможность выяснить, по крайней мере, тот минимум легальных казней, в совершении которых признались главнокомандующие, генерал-губернаторы и прочие охранители государственного строя и общественного порядка агонизировавшего царизма.
Одинаковые телеграфные запросы были посланы департаментом полиции во все области и губернии 8 февраля 1907 г. с предложением сообщить, были или не были в данной местности казни по приговорам военно-полевых судов, и если они были, то сколько человек было казнено за время со дня введения военно-полевой юстиции. -106-

Ответы были получены от 50 запрошенных высших представителей местной власти. Из них лишь 12 ответили, что в подчиненной им местности по приговорам военно-полевых судов не было совершено ни одной казни. Но 38 генерал-губернаторов, губернаторов ответили на поставленный вопрос утвердительно22.
Подвергнув обработке список казненных, мы выяснили сведения о пунктах, где были произведены казни по приговорам военно-полевых судов, составили таблицу с перечнем в алфавитном порядке этих пунктов и с указанием числа казненных в каждом из них за время с 31 августа 1906 г. и до 31 января 1907 г. Выяснилось, что число таких пунктов достигло 94. Здесь были города областные, губернские и уездные, а также местечки в различных уездах. В составленный нами список вошли следующие пункты.
 

Таблица 14. Казни по приговору военно-полевых судов с 31 августа 1906 г. по 31 января 1907 г.

 

Александровск    2
Альтенвог Рижского уезда    4
Андижан    3
Армавир    3
Ашхабад    1
Батум    4
Бахмут    13
Бендин    7
Варшава    59
Введено-Дышноведенец Тифлисской губернии    2
Венденский уезд    13
Венден    4
Владивосток    2
Верро Лифляндской губернии    2
Гарволин    5
Гольдингенский уезд    4
Гори    3

Красноярск 7
Кронштадт 17
Кутаисская губерния 5
Кутаис 7
Ленневарден Рижского уезда 2
Либава 2
Липовец Киевской губернии 6
Лифляндская губерния 7
Ладзь 1
Лодзь 10
Луганск 2
Люблин 3
Местдален Рижского уезда 2
Миневарден Рижского уезда 3
Минск 1
Митава 11
Могилев 2
Москва 19
Ново-Александрия б
Новый Маргелан 1
Новороссийск 4
Одесса 13
Омск 1
Пернов 3
Перновский уезд 2
Петербург 6
Петраковская 4
Приамурский край 6
Радомская губерния 3
Ревель 2

Гродно   1
Грозный   2
Даданген Курляндской губернии   1
Зугиды   1
Екатеринослав   28
Екатеринославская губерния   39
Екатеринодар   6
Елизаветопольская губерния   1
Елизаветполь   1
Елизаветград   2
Иркутск   18
Каляш  11
Квирилы   1
Кельцы   28
Киев   2
Коканд   2
Кокенгаузен Рижского уезда   2

Рига 57
Рижский уезд 4
Ростов-Дон 8
Севастополь 3
Седлец 9
Сенакский уезд 1
Сосновицы 5
Сочи Черноморской губернии 3
Сухум 2
Таврическая губерния 7
Таганрог 9
Телав 3
Тверская область 4
Тифлис 13
Тифлисская губерния 6
Томашев 2
Томск 2
Херсон 6
Холм Люблинской губернии 1
Челябинск 4
Ченстохов 16
Щучин Ломжинского уезда 1
феликский уезд 5
Феодосия 1
Фридрихштадтский уезд 7
Эривань 2
Эриванская губерния 4
Юзовка Екатеринославской губернии 6
Якобштадт 3

 

Самое большое количество совершенных казней падает на сентябрь (156).
В нашей таблице не включены сведения по Кавказскому краю, так как они были даны наместником по иной форме. В своем отчете он совсем не дал сведений о каждом казненном, а дал их суммарно за указанный период 1906—1907 гг. Он не привел фамилии, ограничившись указанием лишь количества казненных (73 человека).
 

Примечания


1 См. «Листовки петербургских большевиков», т. I, 1902—1907 гг., Огиз, 1939.
2 ЦГИА в Москве. Дело департамента полиции, 7 делопроизводство, фонд 102, № 8, т. IV, литер «А», «Списки лиц, казненных по приговорам военно-полевых судов» (лл. 3—6).

3 Ленинградское отделение Центрального исторического архива, «Царизм в борьбе с революцией 1905—1907 гг.», М., 1936, стр. 83.
4 ЦГВИА в Ленинграде. Главное военно-судное управление, дело 54 за 1906—1907 гг., «Об установлении правил о военно-полевом суде».
5 ЦГВИА в Ленинграде. Главное военно-судное управление, дело 54 за 1906—1907 гг., «Об установлении правил о военно-полевом суде» (л. 37).

6 Если высшая петербургская администрация вызвала недовольство великого князя своим замедлением введения в действие военно-полевых судов, то Одесский генерал-губернатор Каульбарс сгорал от нетерпения начать поскорее расправу. Он ходатайствовал ускорить опубликование нового закона или издать «высочайшее повеление» применять новый закон до получения на местах соответствующего номера «Собрания узаконений и распоряжений правительства».
7 ЦГВИА в Ленинграде. Главное военно-судное управление, дело 54 за 1906—1907 гг., «Об установлении правил о военно-полевом суде (л. 52% оборот).
8 ЦГВИА в Москве. Штаб войск гвардии и Петербургского военного округа, 1906, № 8626, фонд 11, опись 1, «О военно-полевых судах и суждении по законам военного времени» (л. 16, оборот).
9 ЦГВИА в Москве. Штаба войск гвардии и Петербургского военного округа, 1906, № 8626, фонд 11, опись 1, «О военно-полевых судах и суждении по законам военного времени» (л. 15).

10 См. В. Н. Нечаев, Расстреливать или вешать, «Красный Архив», т. 17, 1926, стр. 222—225.

11 Надо предполагать, что для заседания суда была избрана комната, занятая после превращения тюрьмы в музей экспозициями портретов и картин по делу декабристов, так как она больше всех комнат подходила по своим размерам для заседания.

12 См. «История царской тюрьмы», т. 5.
13 ЦГИА в Москве. Департамент полиции, 7 делопроизводство, 1906, № 10475, фонд 102, «Допрос Лихтенштадта 24 января и 26 февраля 1907 г.» (лл. 527, оборот, и 574).

14 Мы не нашли в архивном деле указания на правильность сообщения «Петербургской газеты» от 21 октября 1906 г. об аресте молодой женщины, увозившей похищенные деньги и будто бы отстреливавшейся при ее аресте на квартире, из окна которой она пыталась выпрыгнуть.

15 Этот рапорт имеет следующие подписи: «Чиновник особых поручений при СПБ градоначальнике титулярный советник Муре. Пом. Упр. Речной полицией подполковник Свешников. Старший пом. пристава СПБ столичной полиции Михайлов. Нахожу, что все вышеизложенное совершенно сходно с действительностью. Отдельного корпуса жандармов подполковник Совещанский». Д. Венедиктов, «Лисий Нос» — лобное место российской революции, М., 1929, стр. 29.

16 ЦГИА в Москве. Дело департамента полиции, 7 делопроизводство, 1906, № 10475, «О вооруженном нападении 1-4 октября 1906 г. на помощника казначея С.-Петербургской портовой таможни» (л. 39).
17 Несмотря на запрещение цензуры давать в печати всякие сведения об исполнении смертных приговоров, описание исполнения приговора военно-полевого суда все же проникло в печать («Биржевые ведомости» 31 октября 1906 г.).

18 ЦГИА в Москве. Фонд 102, 7 делопроизводство, 1906, № 8, т. IV, литер «А», «Списки лиц, казненных по приговорам военно-полевых судов» (л. 1)..
19 В периодической печати эа период действия военно-полевых судов делались попытки вести именные списки казненных, как, например, в газете Новые силы» 18 февраля 1907 г. и 23 сентября, «Столичная почта» 14 марта. К. И. Солнцев в статье «Воинская преступность в царской армии», помещенной в журнале «Советское государство и право» 1936 г. № 6, привел цифры, собранные по газетным сведениям Вентиным: за восемь месяцев были приговорены к смерти военно-полевыми судами 1102 человека. Возможно, что (сюда были ошибочно причислены казненные по приговору военно-окружных судов, но также возможно, что сюда не вошли полностью все осужденные военно-полевыми судами.
20 См. Н. И. Фалеев, Шесть месяцев военно-полевой юстиции, «Былое» 1907 г. № 2.

21 ЦГИА в Москве. Фонд 102, 7 делопроизводство, 1906, № 8, т. IV, литер «А», «Списки лиц, казненных по приговорам военно-полевых судов» (л. 25).

22 Из полученных ответов видно, что военно-полевые суды были введены в следующих губерниях, областях и городах: Сувальская, Ашхабад, Радомская, Московская, Ломжинская, Курляндская, Севастополь, Оренбургская, Петербургская, Минская, Ферганская, Киевская, Херсонская, Омская, Ростов-на-Дону, Гродненская, Седлецкая, Лифляндская, Таврическая, Варшавская, Эстландская, Кавказское наместничестве, Кронштадтская, Иркутская, Челябинская, Петроковская, Енисейская, Владивостокская, Приамурская, Келецкая, Горно-Заводской южный район.
Не были введены военно-полевые суды в следующих губерниях и областях: Новочеркасская, Харьковская, Тобольская, Читинская, Сыр-Дарьинская, Могилевская, Семиречинская, Полтавская, Николаевская, Нижне-Новгородская, Томская, Полоцкая.

 

Глава 4. Военно-окружные суды и Трубецкой бастион
§ 12. Секретные материалы царизма о смертной казни по приговорам военных судов

 

Даже после формальной отмены военно-полевых судов правительство оставляло в своих руках в полной неприкосновенности все законоположения об исключительных мерах к сохранению «государственного порядка» в империи. Законы об усиленной и чрезвычайной охране, об объявлении местностей на военном положении давали царизму возможность расправы по его произволу со всеми теми, кого главнокомандующие, генерал-губернаторы, министры внутренних дел, военный министр, департамент полиции и другие желали «изъять из обращения». Этим представителям власти не приходилось особенно сожалеть о прекращении существования военно-полевых судов. Военно-окружные суды продолжали свое служение беспощадной и бесстыдной классовой юстиции царизма.
Однако эпопея военно-полевых судов не осталась без влияния на военную юстицию. «Скорострельные» суды привлекли к делу расправы с обвиняемыми за государственные и общеуголовные -109- преступления много сот воинских чинов командного состава армии и флота. Через руки местных и центральных сатрапов прошли многочисленные дела о конфирмации приговоров над осужденными. Всем им было прекрасно известно настроение правительства, для которого понятие «твердой власти» было неразрывно связано с лозунгом «неправда и жестокость да царствует в судах». Поэтому неудивительно, что военная юстиция и все причастные к ней представители власти усилили свой кровавый террор.
Безудержный террор отразился и на составе заключенных в Петропавловской крепости. В одиночных камерах Трубецкого бастиона оказалось столько приговоренных военно-окружными судами к смертной казни, как никогда прежде. Не считая казненных по приговорам военно-полевых судов и не учитывая тех смертников, которые перед казнью были переведены в другие тюрьмы, я определил, что 30 узников пошли из Трубецкого бастиона на казнь, под расстрел или на виселицу по приговорам: военно-окружных судов.
Наличие в Петропавловской крепости за последние 17 лет царизма смертников, осужденных военно-окружными судами, вызывает особый интерес к деятельности военно-окружных судов и к применению ими смертной казни по пресловутой ст. 279 Воинского устава о наказаниях.
Никогда за все время существования царской власти не было такого внимания представителей высшей центральной и местной администрации к наказанию смертью, как за годы после первой революции. В огромном большинстве случаев производившаяся по этому вопросу «совершенно секретно» и даже шифрованная переписка не сделалась достоянием гласности. Поэтому тем более значительный интерес представляет ознакомление с найденными нами такими документами архива департамента полиции.
Сущность содержания секретных документов по вопросам объема назначения смертных приговоров и их исполнения сводится к стремлению министерства внутренних дел и генерал-губернаторов расширить свои права в вопросах жизни и смерти осужденных. Впрочем, из архивного дела стало известным и одно исключение, которое я назвал бы «исключением до некоторой степени». Такое исключение составил в 1908 году помощник главнокомандующего войсками гвардии Петербургского военного округа генерал Газенкампф. Между ним и Столыпиным, председателем совета министров, произошли разногласия по вопросу об объеме власти главнокомандующего и министра внутренних дел при конфирмации приговоров к смертной казни и замене ее -110- другими наказаниями. Разногласия заслуживают того, чтобы на них остановиться, но мы предварительно остановимся на более ранних фактах.
В секретной переписке министров военного, юстиции и внутренних дел бросается в глаза, что история отношения высших правительственных органов к наказанию смертью шла в направлении все более и более широкого истолкования соответствующих повелений и циркуляров о смертной казни. Однако в моменты чрезвычайного усиления революционного движения императорское правительство делало некоторые уступки. Такие уступки царизма и буржуазии сменялись вновь самым энергичным поиском своего спасения с помощью палачей. Недаром со второго полугодия 1906 года наступила эпопея беспощадных военно-полевых судов.
Наиболее ранний документ о смертной казни по приговорам военно-окружных судов приводится департаментом полиции в его деле 1906 года «О порядке утверждения и смягчения приговоров военных судов о лицах гражданского ведомства»1.
Обширное дело начинается «Высочайше утвержденным 24 марта 1880 г. циркуляром генерал-губернаторам о предоставлении им прав предания военному суду лиц гражданского ведомства». Наступало время усиленной борьбы с народовольцами. Циркуляр, предоставлявший генерал-губернаторам право предавать лиц гражданского ведомства военному суду, давал им также и право утверждения смертных приговоров. Однако, если генерал-губернатор находил возможным заменить смертную казнь другим наказанием, он самостоятельно не мог этого сделать. Император доверял генерал-губернаторам право отнимать жизнь у осужденного, но не даровать ее. В последнем случае высший представитель местной власти обязывался испрашивать через министра внутренних дел у самого царя помилования осужденного. Таким образом, устанавливался в лице министра внутренних дел и самого царя контроль за генерал-губернаторами в целях недопущения «излишнего» снисхождения к осужденным.
Циркуляр 24 марта 1880 г. был подтвержден 23 ноября 1903 г. министром внутренних дел в бумаге на имя степного генерал-губернатора.
В том же 1903 году министерство внутренних дел передало в военное министерство для рассмотрения в военно-окружном -111- суде дела по обвинению в государственных преступлениях Гершуни и других, не производя предварительного следствия и ограничившись лишь полицейско-жандармским дознанием. Между тем обвиняемым грозила смертная казнь. Военное министерство обратилось к министру юстиции, к тому самому Муравьеву, который «заработал» министерский пост виселицами, с запросом о возможности суда лишь по материалам дознания. Муравьев без всяких колебаний поспешил 24 декабря 1903 г. ответить, что дело может быть и без высочайшего разрешения рассмотрено по результатам дознания без предварительного следствия.
После такого прецедента министерство внутренних дел вошло во вкус судить по материалам, собранным его послушными агентами, жандармами и полицейскими. Оно обратилось в министерство юстиции за разрешением теперь уже не по какому-нибудь отдельному процессу, а в общей форме предавать военному суду обвиняемых лишь на основании материалов дознания ввиду исключительных обстоятельств того времени.
Министерство юстиции 28 июня 1905 г. дало свое полное согласие2.
Наиболее значительное отступление царизма от политики виселиц и расстрелов совершилось через месяц после пресловутого манифеста 17 октября 1905 г. В. И. Ленин назвал этот манифест отступлением царизма3, а вместе с тем ловушкой и провокацией4.
Министерство юстиции коренным образом изменило изложенную нами выше свою точку зрения на возможность военного суда без предварительного следствия. Оно сделало это под влиянием высоко поднявшейся волны революционного движения в середине 1906 года. 7 июня 1906 г. министр юстиции препроводил в министерство внутренних дел немалых размеров отношение. В нем он обосновывал необходимость вернуться к законному порядку при рассмотрении дел в военных судах и возражал против отказа производить по таким делам предварительные следствия, ограничиваясь актами полицейского дознания.
Я воспроизвожу здесь строки либеральничания руководителя судебного ведомства, но либеральничания на очень короткое время, до нового усиления реакции. Министр писал: «Передача на военный суд отдельных дел по актам одного дознания -112- не могла бы быть оправдана и интересами ускорения репрессии ввиду того, что по делам более или менее сложным, как уже было отмечено ранее, полицейское дознание не устранит необходимости производства предварительного следствия, по делам даже простым и ясным для производства следствия, или формального дознания, в порядке ст. 1035 Устава уголовного судопроизводства потребуется такой краткий срок, который едва ли может оказать существенное влияние на скорейшее развитие дела.
Ввиду всего изложенного, я нахожу, что передача дел, изъемлемых из общего порядка подсудности на основании ст. 17 и ст. 31 Положения об охране или Правил о местностях, объявленных на военном положении, на рассмотрение военных судов по данным одного лишь полицейского дознания, как не отвечающие требованиям закона, представляется безусловно нежелательною.
Об изложенном имею честь сообщить вашему превосходительству вследствие отношения за № 4044, покорнейше прося о последующем меня уведомить». Министр юстиции (подпись)5. Напомню, что через полтора месяца после того, как министр юстиции написал эти «золотые слова» в защиту законности, совет министров 18 августа 1906 г., т. е. накануне закона о военно-полевых судах, единогласно при участии того же министра юстиции принял законопроект «Об усилении ответственности за распространение среди войск противоправительственных учений и суждений и о передаче в ведомство военных и военно-морских судов дел по означенным преступным деяниям». Этим самым расширялось применение смертной казни по ст. 279 Воинского устава о наказаниях.
Министр внутренних дел, получив приведенное нами отношение министра юстиции от 7 июня 1906 г., в своем ответе 10 июля 1906 г. указывал на практику военно-окружных судов, которые, по его словам, за последнее время «почти никогда не приступают к судебному следствию иначе, как на основании данных, проверенных предварительным следствием или дознанием в порядке ст. 1035 Устава уголовного судопроизводства». Передачу военным судам дел без предварительного следствия министр оправдывал «чрезвычайными обстоятельствами преступных посягательств, учиненных на почве политического движения». -113-
За две недели до московского декабрьского восстания 1905 года, во время которого Семеновский полк под руководством Мина и Римана производил бессудные массовые расстрелы, секретное «высочайшее» повеление 26 ноября 1905 г. рекомендовало военному министру предавать гражданских лиц военному суду в крайних случаях. Это «высочайшее» повеление фактически не осуществилось, так как усмирение декабрьского восстания в Москве в 1905 году подняло настроение реакции. Вместо сокращения деятельности военно-окружных судов по приказу Мина последовали многочисленные бессудные казни участников этого восстания.
Военный министр Редигер напомнил 15 февраля 1907 г. министру внутренних дел указанное нами секретное повеление от 26 ноября 1905 г. о сокращении деятельности военно-окружных судов в расправе с обвиняемыми гражданского ведомства. Военный министр отмечал, что это повеление не всегда соблюдается. Напомним, что эта секретная бумага военного министра к министру внутренних дел была отправлена на шестом месяце неистовства военно-полевых судов. Военное министерство не думало об ограничении расстрелов гражданских лиц военно-полевыми судами. Его озабочивала одновременно увеличившаяся нагрузка военно-окружных судов делами о смертниках.
Военный министр писал, например, министру внутренних дел: «...при малочисленности личного состава военно-судебных учреждений является непосильное их обременение и замедление их деятельности» — и просил предписать генерал-губернаторам «избегать чрезмерного расширения военной подсудности»6.
Военный министр писал это письмо министру внутренних дел в то время, когда особенно усердствовал в борьбе с революционным движением прибалтийский генерал-губернатор, в сатрапии которого одновременно действовали по его приказу военно-полевые и военно-окружные суды. Может быть, именно поэтому министр внутренних дел ограничился соответствующим распоряжением лишь указанному генерал-губернатору. Он и сообщил об этом 27 февраля 1907 г. Редигеру, указав в рекомендации прибалтийскому генерал-губернатору обратить «к военной подсудности лишь дела исключительной важности и только при условии крайней в том необходимости».
Самым рьяным защитником кровавого террора без суда явился еще летом 1906 года варшавский генерал-губернатор -114- Скалон, о чем свидетельствует «совершенно секретный» доклад министру внутренних дел 6 июля 1906 г.
Скалон писал в своем рапорте, что случаи смертных приговоров вызвали со стороны революционной организации желание мстить за казненного. Так, после повешения Папая (убившего комиссара по крестьянским делам Борка) жертвами мести революционеров в Варшаве были 17 человек полицейских и жандармских чинов.
По словам генерал-губернатора, революционный террор в Польше продолжался уже второй год. Он отражался на деятельности чинов полиции, ряды которой редели. «Желающих занять вакантные места почти нет». Скалон выдвинул предложение бороться против террористических актов еще более сильным террором, т. е. «путем осуществления в полном объеме ст. 12 Военного положения до применения смертной казни без суда включительно».
Генерал-губернатор в своем всеподданнейшем усердии и в стремлении защитить «верных царских слуг», учитывая изменившиеся обстоятельства, упоминает довольно критически отмену по высочайшему повелению в феврале 1906 года расстрелов без суда. Он поясняет, что «орудием репрессии» в борьбе с революцией осталось лишь предание военному суду. Но такой порядок, по утверждению Скалона, «не останавливает террористической деятельности революционных сообществ, вызывая с их стороны лишь жестокую месть». Чины полиции «подавлены своей беззащитностью». Если расправа с ними не приостановится, то Варшава и весь край «рискует вскоре остаться без полиции, и никто в полицию служить не пойдет». Генерал-губернатор Скалон добавлял, что революционеры находят себе новую поддержку в отмене смертной казни Государственной думой, что при обсуждении заявления председателя совета министров Столыпина о числе павших полицейских чинов раздавшийся возглас — «Мало!» — окрыляет террористов.
В заключительной части своего рапорта генерал-губернатор Варшавы ставил вопрос: «достигает ли теперь смертная казнь желаемой цели, т. е. устрашения революционеров?». Он сам отвечал на этот вопрос отрицательно: смертная казнь в настоящее время революционеров больше не устрашает. Она — источник все большей ожесточенности боевых организаций, а в результате — убийства чинов полиции. Из создавшегося положения, по мнению Скалона, два выхода: или усиление меры устрашения, «или, наоборот, приостановление всех без изъятия смертных приговоров». Он просит представить поставленный им вопрос на «уважение совета министров», а ввиду -115- предстоящей «целой серии» смертных приговоров просит сообщить о последующем по телеграфу7.
В самой тесной связи с расширением объема применения смертной казни стал вопрос о месте ее исполнения. Когда приговоры к смертной казни посыпались не только на столицу, но и на небольшие города, исполнение этих приговоров встретило ряд затруднений. Большие трудности возникали не только при отыскании палачей, но и при выборе места для казни. Министр внутренних дел задался мыслью организовать центры мест казни и в этих целях выбрать на пространстве империи определенные пункты, куда и свозить осужденных на казнь.
Заместитель директора департамента полиции Рачковский в рапорте министру внутренних дел напоминал содержание ст. 963 Устава уголовного судопроизводства об исполнении смертных приговоров в пределах тюремной ограды, а при невозможности этого — в другом месте по указанию полицейского начальства. Но главное тюремное управление считало, что не только в тюрьмах мелких городов, но и в некоторых больших, например в Москве, выполнение смертной казни «совершенно невозможно». Главное тюремное управление предложило обратиться к министру юстиции с просьбой указать, где в военных округах или округах судебных палат с достаточным количеством полиции и войск можно было бы приводить в исполнение приговоры над осужденными к смертной казни без опасения беспорядков как со стороны арестантов, так и со стороны лиц, находящихся на свободе8.
Министр юстиции Манухин писал товарищу министра внутренних дел, заведовавшему полицией, что выполнение смертных приговоров при тюрьмах очень затруднительно ввиду опасения протестов заключенных: «...не следует упускать из виду того крайне напряженного состояния, в котором ныне вообще находится тюремное население, в зависимости от обнаруживающегося в разных местностях империи брожения...». Он указывал на большие трудности доставки осужденных на казнь в другие тюрьмы и на необходимость усиления штата таких тюрем и военного караула, а также на опасность возбуждения народа, особенно, если казни будут совершаться через короткие промежутки времени. -116-

При таких неудобствах исполнения казни внутри тюрем министр юстиции высказывал свое пожелание, что было бы удобнее, если бы полиция выбирала другие места для казни. Несомненно, за этими словами скрывалось желание руководителя ведомства избавить чинов своего ведомства от всех тех «неприятностей», с которыми было связано выполнение казни. Так, министерство внутренних дел с его департаментом полиции пыталось переложить «труд» по выполнению казней на министерство юстиции с его тюремным управлением, а последнее всячески старалось себя от этого избавить. Получалось довольно своеобразное пререкание ведомств. Впрочем, министр юстиции не решался категорически отказаться от выполнения «патриотической» обязанности приведения в исполнение приговоров, вынесенных по указу его величества о спасении царя и всего царского строя. На крайний случай он находил возможным избрать местом выполнения казни в московском судебном округе одну из двух тюрем в самой Москве, а именно Московскую пересыльную, или исправительную, и Вологодскую; в казанском судебном округе — тюрьму в Казани; в виленском судебном округе — Трокскую; в киевском — Луцкую; в одесском — тюрьму в самой Одессе; в харьковском — Харьковскую или Полтавскую; в Новочеркасском — Новочеркасскую; в саратовском — Саратовскую и т. п. Министр заканчивал свой ответ указанием на два округа, в которых особенно часто могли быть случаи вынесения смертных приговоров — С.-Петербургский и Варшавский, где, по установившемуся порядку, для цели, о которой идет речь, служат: в первом — особая Шлиссельбургская тюрьма, а во втором — Александровская цитадель9.
Из нашего предшествующего очерка о военно-полевых судах в Трубецком бастионе мы уже знаем, что местом казни по петербургскому судебному округу стал «Лисий Нос» близ Кронштадта.
Среди защитников неуклонного выполнения смертных приговоров особенно выделяется генерал Павлов. Еще в 1905 году, будучи начальником главного судебного управления военного ведомства, он принимал решительные меры к расширению исполнений смертных приговоров. Соответствующий секретный документ за подписью этого жестокого служителя военной юстиции заслуживает того, чтобы быть отмеченным. Он писал 25 августа 1905 г. в министерство внутренних дел, что главнокомандующие -117- и другие имеют право не давать хода кассационным жалобам, но «почти никогда не пользуются этим правом, несмотря на то, что жалобы, как показывает практика, в огромном большинстве случаев оказываются не заслуживающими уважения, а потому и рассмотрение их Главным военным судом представляется совершенно бесцельным». Поэтому военное министерство напоминало главнокомандующим о предоставленном им праве не давать хода кассационным жалобам и просило министерство внутренних дел дать соответствующие разъяснения генерал-губернаторам.
Под предлогом бесцельности таких жалоб бесстыдно рекомендовалось попросту не давать дальнейшего хода этим просьбам смертников.
Но революционные силы в России крепли, и в мае 1906 года совет министров вынужден был высказать мнение, совершенно противоположное мнению Павлова. Министр внутренних дел Столыпин, прикрывая отступление правительства, разослал «совершенно доверительно» шифрованную телеграмму начальникам губерний: «Совет министров вопрос о применении ст. 1401 Устава воен. судебн. о лицах гражданского состояния, дела которых переданы на рассмотрение военного суда, нашел, что стеснение лиц в праве кассационного обжалования... не вызывается какой-либо существенною потребностью или выгодою в смысле ускорения репрессии, а с другой стороны, такая мера представляется бесспорно нежелательною... как могущая возбудить сомнения в правильности приговора и подать повод к несправедливым нареканиям». На этом основании Столыпин предлагал направлять поданные кассационные жалобы по принадлежности, а военному министру принимать меры к скорейшему их разрешению.
Некоторые из губернаторов увидели в этом обращении умаление их власти и ослабление борьбы с революционным движением. Так, например, временный прибалтийский генерал-губернатор, получив приведенную выше телеграмму Столыпина, писал ему о необходимости подходить к вопросу о продвижении кассационных жалоб с точки зрения «соответствия постановления совета министров местной обстановке и местным политическим интересам». В качестве примера благодетельного влияния немедленной казни, игнорируя все жалобы на неправильность приговора, он указывал на конфирмацию им приговора военного суда в Усть-Двинске восьми человекам за убийство трех полицейских Риги. После этой казни на революционеров, по его словам, «был наведен страх, и две недели не было покушений на представителей власти». Он совсем недвусмысленно обратился -118- к запугиванию самого правительства, указывая, что он не знает, «как сложится обстановка ко времени исполнения военным судом приговора о тридцати пяти обвиняемых» в Рижской губернии. Очевидно, тогда шел спор, пропускать или не пропускать жалобы этих 35 человек.
Такая угроза возымела свое действие. Столыпин поспешил пояснить, что о смягчении репрессии не может быть и речи: «Ответное письмо Ваше на мою телеграмму о порядке направления кассационных жалоб свидетельствует о неправильном толковании моей телеграммы, могущем иметь последствия весьма нежелательные. Считаю необходимым подтвердить, что сообщенное в означенной телеграмме мнение совета министров отнюдь не должно быть изъясняемо в смысле ослабления правительственной деятельности или недопустимого предположения о подчинении ее посторонним влияниям. Повторяю, что от представителей власти на местах равным образом требуется более, чем какой-либо, самый решительный образ действий в сознании лежащей на них ответственности. Всякое послабление будет признано за недостаточную твердость в пользовании вверенными им полномочиями»10.
Из приведенной нами телеграммы Столыпина от 30 мая 1906 г. нельзя не усмотреть, что влиятельнейший член правительства не смотрел серьезно на постановление совета министров не ставить особых препятствий для подачи кассационных жалоб приговоренными к смерти. Не прошло и четырех месяцев, как на другом конце России, далеко от Прибалтики, на Кавказе, где не угасало революционное движение, было получено распоряжение правительства не пропускать кассационных жалоб. Мы узнали об этом из секретного архивного дела и из обширного обращения наместника Кавказа генерал-адъютанта Воронцова-Дашкова в центр. Оказывается, известный своей жестокостью генерал Трепов, исполнявший в 1905 году обязанности товарища министра внутренних дел, 16 сентября в особой бумаге обратил внимание наместника на важное упущение генерал-губернаторов и командующих войсками по их службе, заключающееся в том, что они не пользуются правом не пропускать кассационных жалоб, «когда интересы общественной безопасности вызывают необходимость немедленного исполнения над осужденным наказания». На этом основании министерство внутренних дел и военное министерство напоминали -119- наместнику Кавказа, что использование генерал-губернаторами их права не пропускать кассационных жалоб является «весьма желательным».
По-видимому, Воронцов-Дашков принял к своему руководству это предложение двух министерств и лишь через два с половиной года (28 февраля 1908 г.) возбудил перед министром внутренних дел вопрос о тех затруднениях, которые создаются для населения и для высших представителей местной администрации при запрещении обжалования смертных приговоров.
Слабая и в очень нерешительных выражениях сделанная Воронцовым-Дашковым попытка не стеснять смертников в подаче кассационных жалоб не имела никакого успеха. Министр внутренних дел ответил, что «порядок направления кассационных жалоб на приговоры военных судов, предложенный военным ведомством и поддержанный министерством внутренних дел в 1905 году, в полном объеме представлялось бы желательным сохранить и в настоящее время ввиду наблюдаемого в пределах Кавказского края развития преступности».
Вообще министерство внутренних дел непоколебимо стояло на страже сохранения виселицы.
В кровавой деятельности военной юстиции рассматриваемых лет исключительно большой была роль главного военного прокурора генерал-лейтенанта Павлова. Мы уже упоминали о нем как о стороннике безудержного применения смертной казни. Но его биография и бесславная смерть заслуживает того, чтобы остановиться на них более подробно. Это тем более уместно сделать здесь, что именно в Трубецком бастионе происходило заседание военно-полевого суда, который за одни сутки осудил на казнь матроса, решившего отомстить за смерть своих товарищей и уничтожившего Павлова.
В Петербурге на Мойке стояло при царизме мрачное здание под постоянной и особой охраной военного караула и секретных агентов департамента полиции. Это было здание, где помещался главный военный суд. Здесь вершилась судьба и решались вопросы о жизни и смерти не только воинских чинов, но и гражданских лиц, преданных военному суду. Двери этого высшего военного судилища никогда так часто не открывались перед подсудимыми, как в период первой русской революции. Из этих дверей у подсудимых был в те годы почти всегда лишь один выход — на смертную казнь. Доставленные сюда подсудимые слышали, как главный военный прокурор требовал утверждения их приговоров к смерти. Такие же требования летели по телеграфу с Мойки во все концы России в ответ на кассационные -120- жалобы осужденных-смертников. Всем им главный военный прокурор требовал вынесения смертного приговора. Этим военным прокурором был генерал Павлов.
В кровавой истории военных судов царизма нет другого более «прославленного» имени, нежели имя этого палача в мундире генерал-лейтенанта. Он был самым ярым проводником беспощадной расправы по отношению к революционерам, ко всем жертвам классовой юстиции. Он был живым воплощением царской военной юстиции.
19 июня 1906 г. в заседании первой Государственной думы, когда обсуждался внесенный депутатами проект отмены смертной казни в Российской империи, совет министров, заранее решивший сохранить во всей неприкосновенности высшую карательную меру, благословил выступить перед Думой трех министров: юстиции, военного и военно-морского. От лица военного министерства на трибуну Думы поднялся главный военный прокурор генерал-лейтенант Павлов. Лишь только он появился на трибуне, как в зале заседания раздался оглушительный крик: «Вон! Долой, палач! Долой!».
Эти негодующие крики относились не только к представителю военной юстиции, но и к самому царю и всем его министрам. На следующий же день после этого заседания все министры собрались у председателя совета министров Горемыкина и там дали волю своему негодованию. Документ об этом в виде их письма сохранился в специальной папке главного военно-судного управления.
Горемыкин писал Павлову: «Собравшиеся у меня вчера гг. члены совета министров, обсуждая происшедшее в Государственной думе в заседании 19 июня, уполномочили меня выразить вашему превосходительству всеми нами разделяемые чувства глубокого к вам уважения и негодования к тем недостойным выходкам, которые помешали вам исполнить вашу обязанность»11.
Прошло полгода со дня выражения министрами их глубокого уважения к их коллеге, которому «помешали исполнить его обязанность» с трибуны Думы. Ни царь, ни министры не помышляли мешать ему исполнять по-прежнему свои обязанности главного палача. .
27 декабря 1906 г. эта плодотворная для царизма «деятельность» оборвалась. Главный военный прокурор Павлов был убит. -121-
Царь на докладе об этом военного министра начертал слова соболезнования о «невознаградимой утрате верного и стойкого человека».
Насколько высоко расценивался руководитель главного военного суда не только самим царем, но и его «верноподданными», видно из некоторых архивных материалов главного военно-судного управления. Самая черносотенная всероссийская организация в годы злейшей реакции — «Русский народный союз Михаила-архангела» — в 1908 году обратилась к главному военному прокурору с просьбой прислать ему портрет Павлова и описание во всех подробностях его убийства. Этот Союз, задумав издать альбом в память убитых крамольниками «верных слуг царя и отечества», отводил в нем почетное место генерал-лейтенанту Павлову12.
С такой же просьбой обратился в главное судное управление и Орловский кадетский военный корпус в исполнение распоряжения главного управления военно-учебными заведениями «О занесении на черные мраморные доски заведений воспитанников, погибших при исполнении долга от руки мятежников и революционеров»13. Директор корпуса просил сообщить подробности убийства Павлова, как бывшего питомца корпуса.
Однако ни Союз Михаила-архангела, ни Орловский кадетский корпус не узнали всех подробностей убийства Павлова. О них мы узнали лишь из секретных материалов военно-исторического архива.
Генерал-лейтенант Павлов, так щедро расточавший смертные приговоры, сам трепетал за свою жизнь. Он так боялся насильственной смерти, что переехал со своей квартиры на жительство в здание военного суда. Для требования смертных приговоров ему не приходилось переезжать из одного здания в другое, а лишь стоило перейти в другую комнату и в полной безопасности творить дело царской юстиции. Из здания суда он выходил лишь на прогулки по внутреннему двору этого дома, ворота которого охранялись стражей. Он совершал прогулки в ранние утренние часы. Сын убитого, подполковник Павлов, показал на дознании, что его отец и на этот раз вышел на прогулку в начале девятого часа утра. Через несколько минут Павлов был убит неизвестным молодым человеком. -122-
27 декабря был убит генерал-лейтенант Павлов, а 28 декабря был повешен «неизвестный»14.  Такая быстрота расправы не была частой даже и в практике военно-полевых судов.
После свержения царизма было установлено имя «неизвестного», краткосрочного узника Трубецкого бастиона, проведшего там всего около суток. Это был матрос Николай Егоров, участник подготовлявшегося восстания в Баку, один из организаторов восстания матросов в Кронштадте15.
 

§ 13. Карательные экспедиции царских палачей в 1905 году и дело об убийстве полковника Мина, рассмотренное военно-окружным судом в Трубецком бастионе

 

Для подавления декабрьского восстания 1905 года в Москве царское правительство, не довольствуясь безудержной судебной репрессией, создало для расправы с рабочими специальные карательные экспедиции. Особо «отличилась» в этом отношении экспедиция, возглавленная полковником Мином, названного В. И. Лениным «дикой собакой».
В результате действий командира лейб-гвардии Семеновского полка полковника Мина по усмирению московского восстания в декабре 1905 года пролилась кровь рабочих в Москве и на пространстве ста с лишним верст по линии Московско-Казанской железной дороги. В самой Москве главным местом сражения войск под командой Мина с восставшими рабочими была Пресня. Здесь сосредоточились лучшие боевые дружины, которыми руководили большевики. Пресня, переименованная после Великой Октябрьской социалистической революции в Красную Пресню, была подавлена огнем и мечом.
Для расправы с рабочими вне Москвы полковник Мин выделил из своего полка шесть рот под командой 18 офицеров и под начальством полковника Римана. Этот отряд был направлен в рабочие поселки, заводы и фабрики по линии Московско-Казанской железной дороги. Отправляя эту часть полка в кровавый поход, полковник Мин отдал приказ, в котором предписывалось буквально следующее: «...арестованных не иметь и действовать -123- беспощадно. Каждый дом, из которого будет произведен выстрел, уничтожать огнем или артиллериею». Тогда же появились в повседневной печати сначала статьи, а потом и отдельные издания с подробным описанием зверств, совершенных этой карательной экспедицией. Ее жертвами стали расстрелянные без следствия и суда более 150 человек. Автором этих описаний был публицист, лично произведший обследование деятельности карательных отрядов.
Собрав многочисленные и вопиющие факты расправы карательной экспедиции по линии Московско-Казанской железной дороги, автор сделал вывод: «Карательной экспедиции нужно было отомстить народу, безразлично в лице кого. Отомстить сильно, жестоко; несущественно—только отомстить в лице ли истинных виновников революционного движения, или в лице случайно встретившихся невинных людей. Те и другие одинаково дороги народу, одинаково им любимы, а потому в том или в другом виде свое дело сделает. Важна для экспедиции была быстрота действий, которая порождала ужас, решительность и неуклонность военачальников, не останавливавшихся хотя бы на одну минуту раздумья перед совершением величайших преступлений»16.
Что касается действий полковника Мина в самой Москве, то они начались 16 декабря. Уже 7 декабря генерал-губернатор Дубасов, объявив Москву и всю губернию на положении чрезвычайной охраны, телеграммой 8 декабря просил военного министра командировать в помощь ему часть военной железнодорожной команды. Почти одновременно он обратился с просьбой в Петербург и к великому князю Николаю Николаевичу. По-видимому, само правительство в Петербурге не было уверено в своей безопасности, а потому в присылке войск из Петербурга было отказано. Такой ответ мотивировался отсутствием в Петербурге свободных войск для отправки их в Москву. Но уже 11 декабря Дубасов отправил три телеграммы — военному министру, министру внутренних дел и председателю совета министров Витте. Каждому из адресатов он сообщал о том, что положение становится «очень серьезным», а войск для противодействия восстания недостаточно. Однако и на этот раз, несмотря на вопль генерал-губернатора о спасении, Петербург отказал ему выделить свои войска, пообещав прислать их из района Тула — Смоленск. -124-
Между тем революционное выступление московского пролетариата разрасталось. Уже 7 декабря началась всеобщая политическая забастовка. В первом номере газеты «Известия Советов рабочих депутатов» появился манифест революционных организаций. Утром 8 декабря в саду театра «Аквариум» полиция арестовала десятки человек. Вечером 9 декабря произошли осада войсками училища Фидлера и пушечная стрельба по нему, при этом девять человек было убито и 16 ранено. В ночь на 10 декабря в различных местах воздвигались баррикады. Утром 10 числа происходил обстрел из пушек со Страстной площади по бульварам и в направлении к Триумфальным воротам, было много убитых и раненых. По Страстному бульвару число убитых определено цифрой 11, а по Тверскому — 18. На Тверской улице, у церкви Василия Кессарийского, гранатами были убиты в толпе народа несколько человек. Пушки были применены 11 декабря на Сухаревской площади, в Каретном ряду, на Страстной площади, Неглинном проезде, у Николаевского вокзала и в других местах. На Пименовской улице подобрано 18 раненых. В тот же день, 11 числа, при обстреле Сухаревской площади у Садовой улицы было много раненых и убитых. Приказы высшего начальства жандармам, казакам и драгунам действовать беспощадно приводили к убийству даже детей и безоружных17. При обстреле дома Шугаевой близ Петровских линий было ранено до 30 человек. С 12 декабря происходили бои на Пресне и обстрел Прохоровской мануфактуры, и тогда же велась пальба из пушек на вокзальной площади.
С первых дней московского восстания центральная власть в лице министра внутренних дел Дурново подстегивала генерал-губернатора Дубасова скорее расстреливать арестованных-пленных. Уже 10 декабря Дурново запрашивал Дубасова: «Предполагаете ли предавать арестованных бунтовщиков военному суду для непременного и быстрого применения статьи двести семьдесят девятой Воинского устава? Благоволите ответить».
По-видимому, после обстрела училища Фидлера и ареста там дружинников Дурново докладывал об этом царю и получил -125- благословение расстреливать задержанных на месте без суда. В шифрованной телеграмме от 16 декабря министр внутренних дел уведомлял Дубасова, что он докладывал (в телеграмме не указано, кому докладывал) свой разговор с генерал-губернатором и «требуется в отношении фидлеровцев быстрейшее решение и исполнение». Телеграмма заканчивалась многозначительными словами: «в общем принято одобренное вами решение кончать бесповоротно и окончательно в каждом случае на месте»18.
Эта шифрованная переписка по телеграфу между министром внутренних дел и московским генерал-губернатором указывает на полную согласованность их действий по усмирению московского восстания и на предварительное одобрение свыше расстреливать на месте. В телеграмме от 16 декабря указывалось: «...кончать бесповоротно и окончательно в каждом случае на месте».
Послушными и охотными исполнителями этих приказов были непосредственные усмирители московского восстания, начиная от окружного генерала Шейдемана, полковника Мина и кончая жандармами, казаками, солдатами. Генерал Шейдеман в своем приказе от 18 декабря предписывал: «Если будет оказано вооруженное сопротивление, то истреблять всех, не арестовывая никого»19.
Из донесений Мина и других участников усмирения восстания вырисовывается картина его подавления. Войска разбивали устроенные на улице баррикады, задерживали заподозренных в стрельбе и постройке баррикад, проходили сильными кавалерийскими разъездами весь Пресненский район. Пустили в ход не отдельные пушки, а целые батареи. Объектом стрельбы были крыши и стены Прохоровской мануфактуры и фабрики Мамонтова и промежутки между фабричными корпусами, где можно было предположить дружинников. «Всего тремя батареями за время их действия было выпущено 400 снарядов, из коих 80 батарейных гранат, при прицеле 18—20 линий. Результаты стрельбы были следующие: разрушена столовая и совсем сожжена спальня рабочих, сожжен каменный флигель, который, как потом оказалось, служил складом материалов, произведен двукратный пожар в большом здании Прохоровской мануфактуры, -126- потушенный затем своими фабричными средствами; это здание служило местом заседания революционного комитета. Наконец, был зажжен и выгорел весь корпус фабрики Мамонтова»20.
Происходила стрельба и по отдельным домам на Пресне. Очевидец этой стрельбы 3. сообщал, как вспыхивали пожары на Пресне, как 17 декабря солдаты производили поджоги, не позволяя жильцам выносить имущество, а 18 декабря жгли дома, разрешая предварительно вынести имущество. На Пресне за два дня было не менее 11—12 пожаров. Одновременно производилась стрельба из таких мест, откуда менее всего могли ожидать жители Пресни. Стреляли из ружей с каланчи пресненской части и с церкви Покрова. Стреляли во всех показывавшихся на улице.
Беспощадность расправы с заподозренными в прикосновенности к восстанию была понята командирами в самом широком смысле. Она выразилась не только в применении к ним оружия, но и в жестоких избиениях арестованных по полицейским участкам. Для характеристики кровавого разгула, воцарившегося в совершенно открытой форме в учреждениях московской полиции, можно привести обращение 19 декабря рабочих и служащих городских предприятий и учреждений к московскому городскому главе Гучкову. Они писали: «Рабочее правление доводит до сведения вашего, что в полицейских частях производится бесчеловечное избиение всех задержанных и арестованных. Избиение производится при участии городовых и пожарных. В депо Пречистенской части пожарные после двухдневного избиения отказались от участия в таковом, так как даже они находят истязания арестованных ужасными. Рабочее правление просит вас принять все зависящие от вас меры, чтобы помочь арестованным и прекратить истязания. Председатель Красников, Секретарь Тимофеев»21. Городской голова переслал копию этого заявления генерал-губернатору. Стоит ли говорить, что практических результатов такое обращение к генерал-губернатору не имело. Он в это же самое время получал официальные извещения о производившихся расстрелах без суда.
Большое значение имеют для истории подавления московского восстания случаи документального подтверждения о расстрелах без суда в декабре 1905 года. К числу их принадлежит, -127- например, донесение из отряда полковника Мина на сахарном заводе. Капитан генерального штаба Колосов сообщил московскому генерал-губернатору 19 декабря в 11 час. 45 мин. «об убийстве главаря движения Михаила Афанасьева и об аресте Ивана Волкова и Федора Мантулина» (все они бывали на митингах перед восстанием рабочих как делегаты). В тот же день, в три часа этот же капитан доносил генерал-губернатору: «Сейчас расстреляны бывшие делегатами рабочие Волков и Мантулин»22.
О расстрелах без суда были сделаны и официальные заявления свидетелей. Так, например, один из очевидцев сообщал в московскую городскую управу о расстреле на льду Москвы-реки около фабрики Прохорова студента. На этом же месте накануне, 17 декабря, свидетели видели три лежавших тела.
В архивном деле департамента полиции мною был обнаружен интересный документ, связанный с именем Шмидта, владельца той фабрики, рабочие которой явились деятельными участниками восстания. Начальник московского охранного отделения доносил директору департамента полиции об аресте им 17 декабря фабриканта Шмидта, заподозренного в сочувствии восставшим, и о передаче его тогда же в распоряжение командира лейб-гвардии Семеновского полка. В этом деле имеются и показания арестованного. На этих первых допросах он под влиянием угроз немедленного расстрела оговорил несколько непричастных к восстанию лиц, в том числе Максима Горького. Позднее (15 января 1906 г.) на допросе у судебного следователя он показал: «Показание, данное мною 21 декабря у начальника охранного отделения, было дано под влиянием угроз немедленного расстрела, заявленных мне еще офицером в Пресненской части, который повез меня к градоначальнику только под тем условием, что я буду обвинять и других в том, что они участвовали в организации, которую я признаю вымыслом»23.
Шмидт пояснял, что под влиянием таких угроз он и назвал несколько лиц, и в том числе Максима Горького, «для того, -128- чтобы таким громким именем затянуть дело». Все это было чистейшим вымыслом24.
Мин ничем не брезговал для достижения успеха подавления восстания. Сторожев воспроизвел в своей статье целиком донесение полковника Мина от 21 декабря московскому генерал-губернатору. Он начал свое донесение словами: «Ваше превосходительство! Мне пришло в голову испробовать обнаружить дружину Шмидта следующим образом». Далее он подробно изложил свой план: заставить Шмидта угрозами написать письма главарям восстания, наложить штемпеля на почтовые конверты и доставить их агентами полиции, переодетыми почтальонами, адресатам; в письмах же заставить Шмидта просить адресатов об его освобождении, когда его повезут будто бы на вечное заключение или казнь, и при этом сообщить, что конвой им уже будто подкуплен. Мин предполагал таким образом захватить дружину Шмидта 2.
Еще до окончательного подавления московского восстания командующий войсками московского военного округа генерал Малахов писал генерал-губернатору Дубасову, что «сердечное спасибо его императорского величества, объявленное войскам за безупречное поведение, усугубило рвение войск по подавлению мятежа». Героем победы признавался командир лейб-гвардии Семеновского полка Мин, хотя его лавры хотели бы оспорить и другие генералы во главе с самим Дубасовым.
Все действия полковника Мина по усмирению московского восстания дали основание В. И. Ленину причислить его наряду с такими генералами, как Дубасов, Дурново, и другими подобными представителями отмиравшего строя к «диким собакам». Прошло восемь месяцев со времени московских расстрелов и высочайшей благодарности усмирителю восстания и награждения его царем. Еще жива была память о расстрелянных25 -129- участниках восстания и о тех, кто никакого отношения к этому восстанию не имел. И вот 13 августа 1906 г. генерал-майор свиты его величества Мин был убит.
В архивном деле об убийстве Мина содержится ряд документов, остававшихся неизвестными.
Убийство московского палача было совершено учительницей Зинаидой Коноплянниковой в то время, когда он находился на платформе Петергофской железнодорожной станции в ожидании поезда.
Военный суд по делу Коноплянниковой состоялся 26 августа 1906 г. Накануне суда, 25 августа, департамент полиции уведомлял начальника петербургского губернского жандармского управления о предстоящем 26 августа заседании военного суда в С.-Петербургской крепости в здании Трубецкого бастиона. Вместе с тем предлагалось принять меры во избежание могущих возникнуть при этом уличных беспорядков. Такое опасение было более чем странно, если принять во внимание, что суд происходил в Трубецком бастионе. Впрочем, может быть, департамент полиции опасался каких-либо демонстраций в столице по случаю суда по делу убийства усмирителя московского восстания.
Состав суда был «генеральским»: председательствовал генерал-лейтенант барон Остен-Сакен, обвинял военный прокурор генерал-майор Корейво. От защитника обвиняемая отказалась, хотя он и был назначен ей в лице капитана Сыртланова.
Сообщая о ходе судебного заседания, автор рапорта докладывал: «На вопрос о виновности подсудимая заявила, что, не отрицая правильности внесенных в обвинительный приговор фактических данных дела, она, однако, не может признать себя виновною, так как, по ее мнению, с сознанием своей виновности должно быть сопряжено чувство раскаяния, чего у нее совершенно нет и в данном случае быть не может».
Ввиду такого заявления суд нашел возможным сократить судебное следствие, ограничившись из числа вызванных свидетелей лишь допросом жандарма и трех офицеров, присутствовавших при выстреле Коноплянниковой.
Речь прокурора была краткой. Подсудимая в своем последнем слове, по словам рапорта, «излагала, видимо заученными фразами языка подпольных листков, свои революционные убеждения». Она привела уже известные нам объяснения мотивов убийства генерала Мина за совершенные им действия при усмирении московского восстания26. -130-
Заседание суда, открытое в начале двенадцатого часа дня, уже закончилось в половине первого дня, а к двум часам дня был объявлен приговор и притом в окончательной форме. Зинаида Коноплянникова была приговорена к смертной казни через повешение. 29 августа приговор был приведен в исполнение.
Коноплянникова погибла преждевременно и вместе с тем без всякой пользы для дела революции. Террористические акты против отдельных представителей власти, как доказала история, никогда не приводили к смягчению реакционной политики господствующего класса и даже приводили к ее усилению. Большевики, верные марксизму-ленинизму, видели возможность победы революции лишь в торжестве пролетариата и отвергали индивидуальный террор как средство политической борьбы. Это подчеркивал В. И. Ленин, постоянно резко осуждавший индивидуальный террор. Так, например, он писал в 1905 году: «Русский террор был и остается специфически-интеллигентским способом борьбы. И что бы ни говорили нам о важности террора не вместо народного движения, а вместе с ним, факты свидетельствуют неопровержимо, что у нас индивидуальные политические убийства не имеют ничего общего с насильственными действиями народной революции. Массовое движение в капиталистическом обществе возможно лишь как классовое рабочее движение»27. Через год после этого, выясняя положительные стороны партизанских выступлений боевых дружин, В. И. Ленин в своей работе «Современное положение России и тактика рабочей партии» проводил резкое различие между ними и террористическими актами. Террор, говорил Ленин, был местью отдельным лицам, а партизанские выступления боевых дружин, уже давно образованных социал-демократами, являлись не актами мести, а военными действиями. Террор был заговором интеллигентских групп, а партизанские боевые дружины включали в себя главным образом рабочих. Террор не был связан ни с каким настроением масс, а партизанские боевые дружины были «...несомненно связаны с настроением масс самым явным, самым непосредственным образом»28. Террор не подготовлял никаких боевых руководителей масс, а партизанские действия боевых дружин готовили боевых руководителей масс. Террор показывал неверие в восстание, а партизанские действия являлись необходимой составной частью восстания. -131-

 

Примечания


1 ЦГИА в Москве. Фонд департамента полиции, 1906, № 8, т. 1,. «О порядке утверждения и смягчения приговоров военных судов о лицах гражданского ведомства» (л. 109).
2 ЦГИА в Москве. Фонд департамента полиции, 1906, № 8, т. 1, «О порядке утверждения и смягчения приговоров военных судов о лицах гражданского ведомства» (л. 42—44).
3 См. В. И. Ленин, Соч., т. 9, стр. 416.
4 См. там же, стр. 406.

5 ЦГИА в Москве. Фонд департамента полиции, 1906, № 8, т. 1, «О порядке утверждения и смягчения приговоров военных судов о лицах гражданского ведомства» (лл. 50—52).

6 ЦГИА в Москве. Фонд департамента полиции, 1906, № 8, т. 1, «О порядке утверждения и смягчения приговоров военных судов о лицах гражданского ведомства» (л. 110, оборот).

7 ЦГИА в Москве. Фонд департамента полиции, 1906, № 8, т. 1, «О порядке утверждения и смягчения приговоров военных судов и лицах гражданского ведомства» (лл. 56, 58, оборот).
8 ЦГИА в Москве. Фонд департамента полиции, 1906, № 8, т. 1, «О порядке утверждения и смягчения приговоров военных судов о лицах гражданского ведомства» (лл. 64, оборот, 65).

9 ЦГИА в Москве. Фонд департамента полиции, 1906, № 8, т. 1, «О порядке утверждения и смягчения приговоров военных судов о лицах гражданского ведомства» (лл. 89—90).

10 ЦГИА в Москве. Фонд департамента полиции, 1906, № 8, т. 1, «О порядке утверждения и смягчения приговоров военных судов о лицах гражданского ведомства» (л. 34).

11 ЦГВИА в Ленинграде. Главное военно-судное управление, 1906, № 31, фонд 9, отдел 1, «Об отмене смертной казни и др. вопросам, возбужденным в Государственной думе» (л. 1).

12 ЦГВИА в Ленинграде. Главное военно-судное управление, 1907, № 17, фонд 9, «По делу об убийстве генерал-лейтенанта Павлова» (л. 11).
13 Тот же архив, тоже дело (л. 15).

14 ЦГВИА в Москве. Дело штаба войск гвардии и Петербургского военного округа. Военно-судное отделение, 1907, № 8627, фонд 11, опись 1.
15 См. очерк «Матрос Николай Егоров» в сборнике «Царский флот под красным стягом», 1931, стр. 212—221.

16 В. Владимиров, Карательная экспедиция отряда лейб-гвардии Семеновского полка в декабрьские дни на Московско-Казанской железной дороге, М., 1906, стр. 6 и статья «Современные казни» в сборнике «Против смертной казни», под ред. М. Н. Гернета и др. М., 1906.

17 Приведенные нами сведения взяты из газеты «Русские ведомости» 19 декабря 1905 г. № 324, «Революция в Москве». В газете приведено большое число фактов, в том числе таких, как убийство жандармом 14-летнего мальчика, оскорбившего его и спрятавшегося за колонной Екатерининской больницы, убийство спешившимся драгуном мужчины, которого он заколол штыком в подъезде дома Омана, и пр. См. различные документы о московском восстании в статье В. Сторожева «Ф. В. Дубасов и Г, А. Мин на Пресне' в 1905 г.» (по данным секретного отделения канцелярии московского генерал-губернатора), «Голос минувшего» 1918 г. № 4—6.

18 ЦГИА в Москве. Дело департамента полиции, 7 делопроизводство, 1906, № 8, ч. 34, «О вооруженных нападениях и грабежах, о посягательстве на жизнь должностных и частных лиц, об изготовлении и хранении бомб в Московской губернии» (лл. 4, 8).
19 В. Сторожев, «Ф. В. Дубасов и Г. А. Мин на Пресне в 1905 г.» (по данным секретного отделения канцелярии московского генерал-губернатора), «Голос минувшего» 1918 г. № 4—6, стр. 144.
20 «Красный Архив», тт. XI—XII, 1925, стр. 389—390.
21 В. Сторожев, «Ф. В. Дубасов и Г. А. Мин на Пресне в 1905 г.» (по данным секретного отделения канцелярии московского генерал-губернатора), «Голос минувшего» 1918 г. № 4—6, стр. 133—134.
22 В. Стороже в, «Ф. В. Дубасов и Г. А. Мин на Пресне в 1905 г.» (по данным секретного отделения канцелярии московского генерал-губернатора), «Голос минувшего» 1918 г. № 4—5, стр. 120—121.
23 ЦГИА в Москве. Дело департамента полиции, 7 делопроизводство, 1906, № 8, ч. 34, «О вооруженных нападениях и грабежах, о посягательстве на жизнь должностных и частных лиц, об изготовлении и хранении бомб в Московской губернии» (л. 28).
24 В использованном нами архивном деле имеются газетные вырезки о смерти Шмидта. Он найден мертвым в одиночной камере с горлом, перерезанным осколком стекла из тюремного окна. Накануне он говорил родным, что его намереваются зарезать. Родные обратились к властям с просьбой об исследовании причин загадочной смерти (газета «Современная речь» 14 февраля 1907 г.). Имеется в деле также вырезка из газеты «Русские ведомости» 21 февраля 1907 г. с указанием на появление в английской газете «Times» статьи Максима Горького о том, чему подвергался арестованный Шмидт. В газете «Утро» — сообщение о расстреле рабочих на глазах Шмидта, о лишении его сна, пищи, питья, о признании у него врачами душевной болезни (тот же архив, то же дело, лл. 252, 254).
25 См. В. Сторожев, «Ф. В. Дубасов и Г. А. Мин на Пресне в 1905 г.» (по данным отделения канцелярии московского генерал-губернатора), «Голос минувшего» 1918 г. № 4—6, стр. 128.
26 ЦГИА в Москве. Дело департамента полиции, 7 делопроизводство, 1906, № 7934, «Об убийстве свиты его величества генерал-майора Мина» (лл. 54—55).
27 В. И. Ленин, Соч., т. 8, стр. 6—7.
28 В. И. Ленин, Соч., т. 10, стр. 99.

 

§ 14. Дело о покушении на Николая II и великого князя Николая
 

Дело о приготовлении к убийству Николая II было с точки зрения правительства самым крупным в практике Петербургского военного-окружного суда за последние 17 лет царизма. Оно было направлено на жизнь самого императора. Дело было раздуто департаментом полиции до грандиозных размеров. Оно вместе с тем стало ярким показателем той тактики органов политического сыска, которая считала дозволенными все средства для достижения поставленной цели, не исключая провокации.
Судебный приговор по этому делу явился показателем, до какой степени он мог быть необоснованным фактически и юридически даже при осуждении нескольких человек к смерти. Впрочем, процесс о цареубийстве не дал тех результатов, которых жаждали его организаторы и все те, интересам и воле которых служили департамент полиции и суд. На скамью подсудимых было посажено 18 обвиняемых, а на виселицу отправлено трое. Недаром орган реакционной печати выражал глубокое сожаление и негодование, что процесс закончился приговором лишь трех человек к смертной казни, только четырех к каторжным работам и пятерых к ссылке на поселение, при шести оправданных. Газета возмущалась, что руководители и главные виновники «вышли сухими из воды» и что прокурор не обжаловал этого приговора1.
Процесс о приготовлении к цареубийству не дал правительству желательных результатов, хотя подготовлялся несколько месяцев.
Прежде чем говорить о самом судебном процессе по делу о приготовлении к цареубийству, напомним, что почти два десятка посаженных на скамью подсудимых по этому делу были предварительно посажены в одиночные казематы Трубецкого бастиона, где пробыли четыре с половиной месяца. О том, в каких условиях они там находились, можно догадываться из содержания некоторых официальных документов. Документы относятся к заключенному в крепость Кругликову, обвинявшемуся по этому же делу, но осужденному лишь 20 ноября 1907 г. Приговоренный на восемь лет в каторжные работы, он требовал скорейшего перевода его из Петропавловской крепости в каторжную тюрьму, так как считал условия его содержания в бастионе более тяжкими. Он писал: «...в настоящее время я содержусь -132- в С.-Петербургской крепости, подвергнут строжайшей изоляции и всей суровости режима крепости». Комендант Петропавловской крепости доносил в департамент полиции об объявлении Кругликовым голодовки, которую он грозит довести «до конца, хотя бы разбив себе голову об стену»2.
Показателем жестокого режима по отношению к обвиняемым в приготовлении к цареубийству также явилось заявление коменданта крепости в департамент полиции о лишении сроком на месяц арестованной Педьковой свиданий с ее матерью3. Мотивировка такого наказания была беспощадно сурова. Мать узницы получила ускоренное свидание с заключенной дочерью под предлогом срочного проезда ее через Петербург. В действительности же этого не было. За такой обман департамента полиции и коменданта этот последний наказал и мать и дочь лишением права свидания на целый месяц.
Аресты заподозренных были произведены 31 марта 1907 г. Среди них было трое дворян, один потомственный почетный гражданин, но не было ни одного крестьянина и рабочего. Возраст 18 человек, преданных суду, был у большинства молодой: главный обвиняемый Никитенко был всего 22 лет, а двое других, приговоренных также к смертной казни,— 26 и 27 лет.
Обращает на себя внимание классовая принадлежность обвиняемых в подготовке террористического акта. Такой классовый состав террористов был обычным. Это не один раз подчеркивал В. И. Ленин, постоянно осуждавший индивидуальный террор.
Хотя излагаемый нами процесс и носит название «Дело о приготовлении покушения на жизнь государя императора», но в действительности содержание этого процесса было более широко, так как к подсудимым было предъявлено обвинение в приготовлении к покушению не только на жизнь царя, но и вели кого князя Николая и председателя совета министров Столыпина. Однако и по отношению к двум последним следствие не собрало сколько-нибудь серьезных доказательств.
Судебный процесс лишь с внешней стороны носил характер судебного разбирательства, а на самом деле явился внесудебной расправой над арестованными. Даже военный суд оказался не в состоянии отыскать необходимые аргументы для признания предъявленного обвинения целиком правильным. Признав наличие -133- существования такого сообщества, военный суд, однако, отметил в своем приговоре отсутствие в распоряжении сообщества каких-либо взрывчатых веществ. Более чем странным становилось признание обвиняемых виновными в приготовлении к убийству царя, великого князя и Столыпина при полном отсутствии не только бомб, но и револьверов.
Содержание обвинительного акта в основных чертах свелось к следующему. Летом 1906 года Наумов, Сын начальника дворцовой телеграфной конторы, познакомился с Ратимовым, казаком конвоя дворцовой охраны, и тогда же начал внушать ему противоправительственные мысли и склонять к убийству дворцового коменданта генерала Трепова, предлагая «адскую машину» для этого убийства. Казак сообщил обо всем этом своему начальству и получил приказание продолжать общение с Наумовым и доносить обо всем начальству. Через несколько месяцев, а именно в январе 1907 года казак Ратимов доложил новому начальнику об успехах своих встреч с Наумовым. За истекшие месяцы Ратимов успел войти в соприкосновение с товарищами Наумова, сообщил им сведения об обычном времени приезда в Царское Село великого князя Николая и Столыпина, описал расположение комнат в Зимнем дворце, указав ту комнату в нижнем этаже, над которой находился царский кабинет, начертил план парка при дворце с отметкой на нем дорожки обычных прогулок царя.
Ратимов посылал и получал условные телеграммы. Убийство царя взял на себя Наумов. В конце марта предполагалось совершить покушение на Столыпина и великого князя, но условной телеграммы от Ратимова не было получено, и 31 марта были произведены многочисленные аресты тех лиц, с которыми встречались Ратимов и Наумов. При обысках складов оружия и взрывчатых веществ не было обнаружено.
Так было изготовлено дело о преступном сообществе для ниспровержения государственного строя и убийства царя, великого князя Николая и председателя совета министров Столыпина.
Заседания военно-окружного суда начались 7 августа 1907 г. не в обычном его помещении, а в здании судебных установлений. В самом начале три защитника из числа наиболее известных присяжных поверенных округа Петербургской судебной палаты заявили просьбы об отложении судебного рассмотрения дела. Двое из них указывали, что обвиняемые, содержавшиеся в Петербургской крепости, не были допущены департаментом полиции к непосредственному их ознакомлению с материалами предварительного следствия: департамент полиции отказался вывозить для этой цели обвиняемых из их одиночных камер -134- Трубецкого бастиона. Несмотря на всю основательность таких заявлений, военный суд отказался выполнить требования адвокатов и постановил продолжать слушание дела. Не было удовлетворено также требование об отложении дела, заявленное третьим защитником, указывавшим на неожиданные отягощения обвинения новым пунктом, а именно по ст. 101, ч. 3, Уголовного уложения. Оно ранее не предъявлялось. Состав суда не остановился перед нарушением и этого законного требования.
Относительно хода судебного заседания мы имели в своих руках документ большого интереса и большой важности. Это было секретное донесение чиновника департамента полиции, командированного на разбор дела своим высшим начальством, которому он и представлял отчеты о судебном заседании. Названный корреспондент, в своем донесении указав на сбивчивость показаний тайного полицейского агента Корнилова — основного свидетеля обвинения, должен был признать сильное впечатление, произведенное выступлением одного из обвиняемых, который опровергал показания сыщика, и речь его, говоря словами полицейского корреспондента, «искренностью тона и страстностью произнесения» убеждала в недостаточности показаний Корнилова.
Обвиняемые отрицали свою виновность.
Военный суд вынес приговор 16 августа 1907 г. Шестеро обвиняемых были оправданы, трое были признаны виновными в приготовлении к цареубийству и участии в сообществе, поставившем своей целью насильственное ниспровержение государственного строя, и приговорены к смертной казни через повешение.
Четверо обвиняемых были признаны виновными в участии в сообществе, составившемся для учинения насильственного посягательства на изменение существующего в России образа правления, и приговорены к каторжным работам.
Пять человек были признаны виновными в пособничестве указанному сообществу и приговорены к ссылке на поселение4.
Смертные приговоры были утверждены по отношению ко всем трем осужденным. -135-

Начальник губернского жандармского управления донес департаменту полиции о том, что приговоренные к повешению Никитенко, Синявский (Пуркин) и Наумов были 21 августа на пароходе речной полиции доставлены на «Лисий Нос» и в 6 час. 10 мин. утра того же 21 августа казнены, тела их там же преданы земле.
Дело о приготовлении на цареубийство этим не закончилось. Его продолжением явился процесс по обвинению в том же преступлении Кругликова (он же Сперанский и Николаев). Он был арестован в Киеве по подозрению в подготовке восстания солдат в казармах. Из Киева он был переведен в Петропавловскую крепость. Его дело рассматривалось Петербургским военно-окружным судом. Суд признал его виновным и приговорил к каторжным работам на восемь лет.
Обратимся ко второму процессу — делу о покушении на великого князя Николая и министра Щегловитова, также рассмотренному военным судом.
В первых числах февраля 1908 года петербургские газеты напечатали краткое сообщение об аресте на улицах столицы нескольких человек, вооруженных взрывчатыми снарядами. В сообщении не указывались имена арестованных, но указывалось, что готовилось покушение на великого князя Николая Николаевича и на министра юстиции Щегловитова. Содержание газетных заметок, конечно, исходило из полицейских источников.
Аресты были произведены 7 февраля. На следующий день, 8 февраля, десять арестованных были переведены в казематы Трубецкого бастиона. Через шесть дней, т. е. 14 февраля, в стенах тюрьмы Трубецкого бастиона, а именно в помещении смотрителя тюрьмы, заседал петербургский военно-окружной суд и приговорил семерых подсудимых к смертной казни через повешение. Через два дня все семеро были повешены на «Лисьем Носу».
Одновременно повешение семи человек не было частым событием даже и при царизме. Оно привлекло к себе широкое общественное внимание тем более, что в действительности было лишь приготовление к преступлению.
Страшная казнь семерых послужила сюжетом для известной повести Леонида Андреева «Рассказ о семи повешенных». Эта повесть с рисунком Репина, специально написанном им для этого рассказа, была издана в пользу «шлиссельбургского комитета» помощи бывшим узникам крепости.
Обратимся к материалам рассматриваемого дела.
Произведенным 7 февраля 1908 г. арестам десяти человек предшествовала длительная «подготовка». Охранное отделение, -136- заранее и задолго осведомленное о готовившемся покушении, вело слежку за -его «участниками. При арестованных и на их квартирах были обнаружены бомбы, револьверы, патроны, пояс со взрывчатыми трубками и пр. Провал организации был полным. Министр юстиции Щегловитов, осведомленный о дне готовившегося на него нападения, не явился в свое министерство. Однако его карета была подана к подъезду, но в нее сели две дамы, и поэтому приготовившиеся отступили. Ни в этот раз, ни в какой-либо другой день покушения на убийство не было произведено.
В России министр юстиции являлся вместе с тем и главным в империи прокурором, и блюстителем законности. Но известно, что каждый министр юстиции при царизме являлся проводником всякой беззаконности, и Щегловитову принадлежит в этом отношении бесспорное первенство. В его лице самые вопиющие нарушители элементарных требований законности всегда находили защиту. Когда кто-нибудь из «сильных мира» хотел идти еще дальше, чем шли царские законы, он обращался к министру юстиции Щегловитову, который и отдавал соответствующие приказы, не считаясь с законом.
Судебное дело по обвинению арестованных 7 февраля не стало предметом гласности. Оно рассматривалось не только при закрытых дверях, но и за надежными стенами Петропавловской крепости. Никто из родных и близких для подсудимых лиц не был допущен для присутствия на суде, но получили разрешение присутствовать на судебном заседании 20 посторонних человек. Разрешение выдавал тот самый «августейший главнокомандующий» великий князь Николай Николаевич, на которого будто бы готовилось покушение. Эта «публика» составилась из самых верхушек столичной бюрократии. Здесь находились: помощник главнокомандующего генерал от инфантерии Газенкампф, который передал дело обвиняемых военному суду, а затем и утвердил смертный приговор; начальник Петербургского охранного отделения Герасимов; прокурор военно-окружного суда, три представителя гражданской прокуратуры и др.
В качестве свидетелей были вызваны со стороны обвинения агенты политического сыска (19 человек) и полицейские. Со стороны защиты было допущено только девять свидетелей.
Уже после утверждения обвинительного акта прокурор в целях отягощения обвинения внес в формулу обвинения добавочные указания, что покушение на великого князя совершалось и как на главнокомандующего войсками гвардии и Петербургского военного округа «по поводу исполнения им служебных обязанностей». -137-

Защитникам подсудимых было разрешено свидание с подзащитными лишь накануне судебного заседания. Поэтому срок для надлежащей подготовки к выполнению своих обязанностей оказался у защитников совершенно недостаточным. На этом основании они просили суд отсрочить заседание и дать им тем самым возможность надлежащего ознакомления с делом. Конечно, суд отказался исполнить эту законную просьбу.
По открытии судебного заседания защита заявила отвод против всего суда. Защита указывала, что Положение о государственной охране, на основании которого состоялось придание военному суду, продолжало действовать «только в силу особых периодически последовавших высочайших повелений». В настоящее же время оно прекратило свое действие, так как последнее высочайшее повеление о продлении не было внесено на обсуждение Государственной думы в срок, указанный ст. 87 Основных законов. Конечно, суд этого отвода не уважил.
Председатель суда вел себя возмутительно в отношении обвиняемых. Об этом я узнал из секретного отчета о судебном заседании чиновника департамента полиции своему высшему начальству. Когда один из защитников мотивировал просьбу отсрочки судебного заседания указанием на необходимость проявить здесь особую осторожность ввиду наличия среди подсудимых обвиняемого с итальянским паспортом Кальвино Марио, председатель грубо отказал, заявив: «Подсудимый Кальвино, не называющий своей фамилии, должен считаться русским подданным, хотя бы из Шклова или Бердичева». В действительности же уже после казни было раскрыто настоящее имя Кальвино Марио. Он оказался русским — Лебединцевым, сыном члена Одесской судебной палаты. Секретный отчет о заседании 14 февраля, отметив предположения председателя о еврейском происхождении Марио Кальвино, добавлял: «Как эта фраза, так и некоторые другие замечания и интонации, с которою таковые делались, свидетельствовали о некоторой нервности г. председательствовавшего, перешедшего, впрочем, затем на более спокойный тон»5.
Чиновник департамента полиции осторожно говорит «о некоторой нервности» господина председателя. Если этот полицейский чиновник нашел возможным писать о нервности военного судьи и притом отметить ее не один раз, легко представить -138- себе, как в действительности происходил военный суд в глухом застенке Петропавловской крепости.
На предварительном следствии почти все обвиняемые отказались давать показания. Вместе с тем они отрицали стремление организовать покушение на жизнь великого князя. Это они категорически отрицали и на самом суде. Исключение составил Константинов, давший «откровенные показания», т. е. выдавший товарищей по процессу.
Обвинительная речь прокурора длилась десять минут, т. е. на каждого подсудимого пришлось ровно по одной минуте, и за это время обвинитель потребовал десять смертных казней. За это же время он успел доказать (по крайней мере для суда) недоказуемое, а именно, что было не приготовление, а покушение. Он доказывал также, что было покушение на жизнь великого князя. Доводы защитников в доказательство наличия лишь приготовления, а не покушения и что не было даже замысла на жизнь великого князя не были приняты во внимание военным судом.
Военный суд признал всех подсудимых виновными по ч. 2 ст. 102 Уголовного уложения, а семерых из них, сверх того, по ч. 1 ст. 105 Уголовного уложения, по ст. ст. 9 и 1454 Уложения о наказаниях. Семь подсудимых были приговорены к смертной казни через повешение, а остальные трое — к каторжным работам" на сроки в 10—15 лет.
Наличие среди осужденных Марио Кальвино с итальянским паспортом возбудило волнения в итальянской печати. Итальянское министерство иностранных дел передало по телеграфу в Петербург ходатайство о помиловании Марио Кальвино. При этом было указано на отсутствие смертной казни в итальянском законодательстве и на возможное ухудшение русско-итальянских отношений в случае казни Кальвино. В то же время итальянский посол в Петербурге просил департамент полиции разрешить ему свидание с Кальвино в Петропавловской крепости для выяснения его подданства. По-видимому, такое свидание состоялось, так как в использованном нами делопроизводстве департамента полиции имеется документ с уполномочием делопроизводителя департамента Заккита от 16 февраля присутствовать при свидании управляющего итальянского посольства в С.-Петербурге г-на Герси с Кальвино.
Кассационные жалобы всех подсудимых, указывавших на неподсудность их дела военно-окружному суду, были оставлены без последствий. Председатель совета министров Столыпин высказался за приведение всех смертных приговоров в исполнение, отвергнув всякую отсрочку. -139-

В ночь на 17 февраля комендант крепости выдал всех семерых осужденных жандармскому подполковнику Собещанскому для казни.
Губернское жандармское управление доносило 17 февраля в департамент полиции, что осужденные под усиленным конвоем, под наблюдением подполковника Собещанского, особым поездом Приморской железной дороги отправлены на «Лисий Нос», где в 6 час. 20 мин. была совершена казнь и где были погребены казненные.
Напомним еще раз резкое осуждение В. И. Лениным тактики индивидуального террора. Ленин считал тактику индивидуального террора вредной для революционного движения, подменявшей борьбу масс борьбой одиночек. Она означала неверие в революционное движение народных масс. -140-
 

Примечания

 

1 См. газету «Сокол» 21 августа 1907 г.
2 ЦГИА в Москве. Департамент полиции, 7 делопроизводство, 1907» № 1537, т. 3, ч. 1, «О боевой дружине центрального комитета партии социалистов-революционеров» (л. 162).
3 ЦГИА в Москве. Департамент полиции, 7 делопроизводство, 1907, № 1537, т. 2, ч. 2, «По наблюдению за предварительным следствием, боевой дружины партии социалистов-революционеров» (л. 83).

4 ЦГИА в Москве. Департамент полиции, 7 делопроизводство, 1907, № 1537, т. 2, ч. 2, «По наблюдению за предварительным следствием боевой дружины партии социалистов-революционеров». Отчет о процессе в сокращенном виде печатался в «Правительственном вестнике» (см. 1907 г. № 183 и др.). Односторонне сообщает об этом процессе жандарм, начальник охраны царя, А. И. Спиридович — автор книги «Революционное движение в России в период империи, партия социалистов-революционеров и ее предшественники 1886—1900», изд. 2-е, П., 1918, стр. 364—379.

5 ЦГИА в Москве. Департамент полиции, 7 делопроизводство, 1908, № 931, «О задержании 7 февраля 1908 г. террористов, покушавшихся на жизнь великого князя Николая Николаевича, министра юстиции Щегловитого и других должностных лиц» (л. 59).



 

2004-2016 ©РегиментЪ.RU