УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


Каталог-Молдова - Ranker, Statistics


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Генерал-адъютант генерал от кавалерии А.А. Брусилов
 

В ночь на 22 мая 1917 года на пост верховного главнокомандующего действующей русской армии и флота был назначен шестидесятилетний генерал от кавалерии А.А. Брусилов.
Дальние предки Алексея Алексеевича были выходцами из Речи Посполитой. Они вели проис­хождение от известного польско-украинского дипломата и воеводы Адама Киселя. Многие из них затем связали судьбу с российской армией. Прадед Иван Иевлевич и дед Николай Иванович дослужились до штаб-офицерского чина секунд-майора. Отец – Алексей Николаевич – майором участвовал в Боро­динском сражении, был ранен, дошел до Парижа. Когда ему минуло шестьдесят шесть лет (к тому времени он был уже генерал-лейте­нант, занимал должность председа­теля полевого аудитора военного ревизионного суда Кавказской армии), а его супруге Марии-Луизе едва исполнилось двадцать восемь, 19 августа 1853 года в Тифлисе у них родился первенец – сын Алексей. Затем еще три сына – Борис, Александр (вскоре умерший) и Лев. Борис впоследствии стал крупным московским землевладельцем. Лев, как и Алексей, посвятил себя воен­ной службе. В русско-японскую войну командовал крейсером «Громовой». Умер в чине контр-адмира­ла, будучи начальником Морского Генерального штаба.
Рано оставшись без родите­лей, братья были приняты в семью дяди – военного инженера Карла Антоновича Гагемейстера. Здесь они получили прекрасное началь­ное домашнее образование. В че­тырнадцать лет Алексей выдержал экзамены в четвертый класс Пажеского корпуса. В этом привилегиро­ванном военно-учебном заведении началось формирование личности будущего полководца.
Проучившись два года, Бруси­лов не смог сдать очередные пере­водные экзамены и вынужден был вернуться в Кутаиси к дяде. С по­мощью репетиторов наверстывал упущенное. Год спустя он отчитал­ся не только за пятый, но и за шес­той классы, догнав таким образом своих сверстников. Однако срыв в учебе не прошел бесследно. По выпуску прапорщик Брусилов лишал­ся привилегии служить в гвардии и направлялся в армейский драгун­ский полк, дислоцировавшийся в Закавказье. -115-
В середине августа 1872 года началась его служба в должности младшего офицера 1-го кавалерийского эскадрона. Проходила она не совсем гладко. Свидетельством тому – запись в послужном списке: «По решению главного военного суда от 22 августа 1874 года за принятие на себя обязанностей быть посредником поединка (секундантом на дуэли которые запрещались уложением 1845 года. – Авт.), окончившегося смертью одного из противников, присужден был к содержанию под арестом на Тифлисской главной гауптвахте на два месяца». Тем не менее этот печальный случай не помешал дальнейшей карьере офицера, так как далее следовала приписка: «Наказание это не велено считать препятствием к наградам и преимуществам по службе»{1}.
Размеренной гарнизонной жизни наступил конец, когда нача­лась десятая по счету русско-турец­кая война. Она застала поручика Брусилова в должности адъютанта полка, на котором лежала ответственность за многочисленные штаб­ные и хозяйственные дела. Он не­плохо справлялся с ними. С неменьшим азартом участвовал в боевых вылазках. Вскоре его послужной список пополнился записью: «За отличие, проявленное в боях с турками 4 и 5 мая 1877 года при взятии штурмом крепости Ардаган, награжден орденом Станислава
III-й степени с мечами и бантом».
Еще не раз в той войне коман­дование отмечало инициативу и личное мужество Брусилова. Ведь только проявлением этих качеств можно объяснить два следующих ордена: Анны
III-й и Станислава II-й степени, досрочное производство в штабс-капитаны. Далеко не каждому тогда удавалось всего за семь месяцев получить повышение в чине и три боевых награды. Но главное – молодой офицер набрался богатого боевого опыта, стал свидетелем как блестящих побед, так и горьких поражений. Они-то и заставили задуматься и критически отнестись к своим военным знаниям. В 1881 году Алексей Алексеевич поступил в только что открывшуюся в Петербурге Офицерскую кавалерийскую школу.
На этот раз Брусилов к учебе относился более чем добросовестно. Спустя два с половиной года он «окончил курс наук отдела эскад­ронных и сотенных командиров по разряду «отличных»{2}, был произ­веден в ротмистры и награжден орденом Анны
II-й степени. В наград­ном приказе было отмечено, что орден жалован вне правил, то есть не за выслугу лет, а за примерную учебу. Более того, его оставили адъютантом школы. Это позволяло ему на прекрасной учебно-материальной базе продолжать самообразование.
Брусилову исполнилось тридцать лет. По тому времени он занимал неплохое служебное положение -116- . Теперь уже можно было подумать и о семье. Алексей Алексеевич вступил в брак с Анной Николаевной фон Гагемейстер – племянницей своего воспитателя – очень красивой, но болезненной девушкой. Молодая чета мечтала о детях. В 1887 году родился долгожданный ребенок – мальчик, которого по отцу нарекли Алексеем.
Между тем в карьере офицера наметился очередной взлет. Вскоре он был назначен преподавателем верховой езды, а в начале 90-х годов, после производства в подполковники, стал начальником основ­ного отдела (по-современному – факультета) эскадронных и сотен­ных командиров. В новой должности Алексей Алексеевич также хорошо себя зарекомендовал, был за­мечен главным инспектором кавалерии великим князем Николаем Николаевичем и представлен к внеочередному производству в полковники.
Сорокалетний Брусилов среди нескольких сот состоявших в то время на действительной военной службе полковников со временем стал широко известен и весьма авторитетен. За многие годы препода­вания перед ним прошел чуть ли не весь обер-офицерский состав рус­ской кавалерии. Его ценили и мно­гие старшие начальники, благодаря чему в 1898 году Алексей Алексеевич был назначен помощником на­чальника школы, а два года спустя произведен в генерал-майоры.
В 1902 году Брусилов возглавил Офицерскую кавалерийскую школу. Опираясь на поддержку генерал-инспектора кавалерии, он постарался в короткие сроки улучшить подготовку обучавшихся в школе офицеров настолько, чтобы она отвечала максимально требова­ниям войск и условиям современ­ного боя. Однако перспектива закончить службу в этой должности Брусилова не прельщала. Во время частных встреч с великим князем он неоднократно высказывал желание вернуться в строй. Николай Николаевич выполнил просьбу уважаемого генерала. В апреле 1906 года Брусилов был назначен командиром 2-й гвардейской кавалерийской дивизии. Быть гвар­дейцем издавна считалось в русской армии большой честью.
К сожалению, это событие было омрачено прогрессирующей болезнью Анны Николаевны. Она медленно угасала, и уже ничто не могло ее спасти. Заботливый муж всячески стремился облегчить страдания несчастной женщины. В 1908 году в возрасте пятидесяти пя­ти лет он остался вдовцом. Сын, только что окончив Пажеский корпус, с головой окунулся в разгуль­ную жизнь столичных гвардейских офицеров. Это не понравилось тре­бовательному отцу. Отношения между ними стали весьма натянутыми. Участились ссоры, которые генерал переживал очень болезненно. В состоянии душевной
-117- дипрессии (? Так в тексте – Ю.Б.) он подал рапорт о переводе в войска.
В конце 1908 года Алексей Алексеевич получил назначение на должность командира 14-го армей­ского корпуса, дислоцировавшего­ся под Люблином. Почти одновременно ему было присвоено очеред­ное воинское звание генерал-лейтенанта. Накануне отъезда из Петербурга Брусилов нанес визит великому князю Николаю Николаевичу, которого искренне поблаго­дарил за поддержку.
Корпус того периода являлся высшим тактическим формированием и состоял из двух пехотных дивизий, кавалерийского, артиллерийского полков, а также инженерных подразделений. По штатному расписанию в нем числилось свыше 40 тысяч солдат и офицеров. Он считался серьезной военной силой, способной решать ответственные боевые задачи. В доставшемся хозяйстве и обеспеченность материальными средствами ведения боя, и обученность личного состава остав­ляли желать лучшего. Брусилов потребовал в первую очередь повысить профессиональную подготовку офицеров, мотивируя, в частности, это тем, что корпус распола­гался вблизи австро-венгерской границы. Ряд мер принял он и по укреплению воинской дисциплины, совершенствованию учебно-материальной базы. Войска начали осваивать некоторые тактические приемы, появившиеся в ходе
русско-японской войны: ведение ночного боя, смелый маневр во фланг и тыл противника, наступле­ние при поддержке огнем артилле­рии с закрытых огневых позиций. И хотя далеко не все, что пытался внедрить в Брусилов, можно считать разумным, его внимание к но­вому в военном деле свидетельству­ет о передовых взглядах этого человека.
Через два года после смерти жены Брусилов вступил в брак с Надеждой Владимировной Жени­ховской, которую знал еще в годы службы на Кавказе. Вторая жена Алексея Алексеевича самым серьезным образом занималась военной медициной и увлекалась оккульт­ными науками.
В мае 1912 года Брусилов был назначен помощником командующего Варшавским военным округом, в руководстве которого состояли одни обрусевшие немцы во главе с генерал-губернатором Г.А. Скалоном. Эти люди откровенно преклонялись перед германской военной мыслью и с пренебрежением относились ко всему русскому, что больно задевало Алексея Алексее­вича. В декабре Брусилов стал генералом от кавалерии, достигнув тем самым высшей ступени в иерархии военных чинов Российской империи.
Летом следующего года он был переведен в Киевский военный округ командиром 12-го армейско­го корпуса. Хотя это и не было повышением -118- по службе, Алексей Алексеевич был рад, что уезжает из опостылевшей ему Варшавы: «Не сомневаюсь, что в войсках Вар­шавского округа мой уход произве­дет сенсацию и многие будут меня жалеть, действительно считая меня хорошим генералом, но най­дутся и такие, которые будут довольны, находя меня слушком тре­бовательным! Ну! Что сделано то сделано, и я рад, что вырвался из этой клоаки скалоновской придворной атмосферы»{3}. Весть о сараевском убийстве Брусилов получил в Киссингене, курортном городке на юге Германии, где он отдыхал и лечился вместе с женой. 18 июля Алексей Алексеевич вернулся в штаб корпуса, располагавшийся в Виннице. С началом мобилизационного развер­тывания русских войск Брусилов переходил в командование 8-й армией Юго-Западного фронта. По этому поводу генерал Брусилов писал жене:«Я не честолюбив, ниче­го лично для себя не домогался, но, посвятив всю свою жизнь военному делу и изучая это сложное дело беспрерывно в течение всей жизни, вкладывая всю свою душу в подготовку войск к войне, я хотел проверить себя, свои знания, свои мечты и упования в более широком
масштабе»{4}.
Начальником штаба армии стал генерал-майор П.Н. Ломновский, знающий, энергичный и весь­ма трудолюбивый человек. «Он быстро соображал, – характеризовал его Алексей Алексеевич, – точно выполнял мои приказания и своевременно их передавал в войска, был дисциплинирован и никогда не выказывал трусости и нерешитель­ности. Жили мы с ним в дружбе и согласии. Правда, он не всегда одобрял мои планы, считая их иногда рискованными, и по долгу службы докладывал свои сомнения, но раз какое-либо дело было реше­но, он вкладывал всю душу в наилучшее выполнение той или иной предпринимавшейся операции»{5}.
Достаточно сильными по уровню подготовки были командиры корпусов и дивизий, большинство из которых являлись выпускниками Николаевской академии Генерального штаба. 7-м армейским корпусом с 1912 года командовал генерал от инфантерии Э.В. Экк. С началом войны командиром 8-го армейского корпуса был назначен поступивший на русскую службу болгарский генерал-лейтенант Р.Д. Радко-Дмитриев, получивший боевой опыт, полученный в хо-де Балканской войны 1910-1912 гг. 12-й армейский корпус у Брусилова принял генерал-лейте­нант Л.В. Леш – участник боевых действий в Китае (1900-1902 гг.) и русско-японской войны. Боевым опытом обладал и командир 24-го армейского корпуса генерал-лейте­нант А.А. Цуриков. Из кавалерийских командиров лучше других Алексей Алексеевич знал генерал-
-119- лейтенанта A.M. Каледина, дивизия которого до войны дислоциро­валось в Проскурове и в оперативном отношении подчинялась ему.
2 августа, еще до сосредоточе­ния корпусов и дивизий армии в на­значенных районах, Брусилов пол­учил приказ на наступление. Необходимых сведений о противнике и характере его действий в полосе предстоящего наступления, к сожалению, не сообщалось. Командова­ние же Юго-Западного фронта, ос­новываясь на устаревших разведывательных данных, считало, что граница прикрывается только австро-венгерскими заставами. Реально там уже находились развернутые соединения, способ­ные оказать серьезное сопротивле­ние.
Тем не менее 7 августа соединения армии пересекли государст­венную границу и вступили в Галицию. Попытка австро-венгерского командования задержать продвижение русских на реке Коропец не увенчалась успехом. Через восемь дней, в результате непрерывного 150-километрового марша, соединения 8-й армии вышли на подступы к старинному городу Галичу. Однако обстановка, сложившаяся в полосе соседней 3-й армии, потребовала от Брусилова изменить направление наступления.
15 августа, оставив один корпус заслоном у Галича, Алексей Алексеевич повел остальные на Львов, охватывая город с юга. Преодолев более пятидесяти верст, войска Брусилова во встречное сражение с противником на реке Гнилая Липа. На четвертый день наносившие контрудар соединения 2-й австро-венгерской армии не выдержали напора, начали отход, который вскоре перерос в паническое бегство. Преследуя их, 8-я армия захватила множество пленных, три знамени и более семидесяти орудий.{6}
Это была первая крупная победа, одержанная Брусиловым: «Трехдневное сражение отлича­лось крайним упорством. Позиция австрийцев, чрезвычайно сильная по природе, заблаговременно укрепленная двумя ярусами око­пов, считавшаяся по показаниям пленных офицеров неприступною, взята доблестью войск... Противник, пытавшийся удержать нас с фронта и атаковать во фланг сое стороны Галича, выброшен с большими для для него потерями...»{7} Помня о людях, Алексей Алексеевич представил к награждению от­личившихся офицеров. Среди кавалеров ордена святого Георгия
IV-й степени значились генералы Радко-Дмитриев и Каледин.
После сражения на Гнилой Липе согласно директиве штаба Юго-Западного фронта 3-я и 8-я армии совместными усилиями на­чали наступление на Львов. Общее руководство операцией поручалось генералу Н.В. Рузскому, как пол­учившему первым чин полного генерала. -120-
Продвижение русских армий было настолько стреми­тельно, что австро-венгерское командование, опасаясь окру­жения своих войск, решило сдать Львов без боя. В связи с этим Брусилов доносил в штаб фронта: «Сегодня, 21 августа, в 11 часов утра, разъезды 12-й кавдивизии вошли в оставленный неприятелем город Львов, встречены жителями очень приветливо»{8}. 22 авгу­ста соединения 24-го корпуса выбили противника из фортов Галича и захвалили около сорока орудий, большое количество боеприпасов. Двумя днями позже 8-й корпус, после непродолжительного боя взял Миколаев. Так завершилась
Галич-Львовская наступательная операция левого крыла войск Юго-Западного фронта, ставшая составной частью Галицийской битвы. Заслуги многих офицеров были отмечены высоки­ми боевыми наградами. Оренами
(? Так в тексте – Ю.Б.) святого Георгия IV-й степени были награждены начальник штаба и ко­мандующий 8-й армией.
Австро-венгерское командова­ние, стремясь к реваншу, готовило удар в стык между армиями Руз­ского и Брусилова, чтобы расчле­нить и разгромить их. На направле­нии главного удара была создана группировка войск, превосходив­шая по силам и средствам корпуса
3-й и 8-й армий. Брусилов выдви­нул встречный план: частью сил на левом фланге остановить против­ника по рубежу реки Верещицы, а остальными – атаковать в районе Городка.
Задача была не из легких. Здесь неприятель создал сильную оборону. Подготовленные позиции прикрывались рекой Верещицей, большинство мостов через которую были разрушены. После доразведки противника Брусилов принял единственное правильное в данной ситуации решение: «При этих условиях попытки овладеть Городокской позицией с фронта не приведут -121- к полезным результатам, это – напрасно испытывать доблесть войск и нести ненужные по­тери. Овладение позицией возможно только обходом ее левого
фланга...»{9} Для осуществления ма­невра был выделен наиболее боеспособный 12-й корпус генерала Л.В. Леша.
С утра 24 августа началось ожесточенное сражение, которое продолжалось почти неделю. Рус­ским войскам впервые довелось ис­пытать на себе превосходство противника в артиллерии и бо­еприпасах. Неприятель оказывал давление по всему фронту армии, в результате чего в первый день на­ступление 12-го корпуса не достигло поставленных целей. Дивизии и полки самостоятельно переходили к обороне, в устойчивости которой сомневалось даже командование фронтом. 27 августа генерал Алексеев телеграфировал Брусилову: «...Великой заслугой перед Родиной будет удержание вашей армией занимаемого положения. Плоды этих героических усилий будут пожаты на всем протяжении фронта»{10}.
Командование австрийских войск настойчиво стремилось во что бы то ни стало добиться победы. Был момент, когда командующий намеревался отвести армию ко Львову. Но прежде чем решиться на отход, Брусилов предпринял по­пытку контратаковать последними резервами, которым предназначались оставшиеся патроны и снаряды. Этот шаг был рискован вдвойне. Во-первых, без резервов армия лишалась возможности заблаговременно занять новый рубеж обороны. Во-вторых, как раз накануне была получена телеграмма из штаба фронта, категорически запрещавшая расходовать неприкосновенный запас боеприпасов. Но Брусилов не отказался от принятого решения. В сражение вошла резервная бригада, а командующему фронтом был направлен ответ следующего содержания: «В настоящей обстановке я не счел себя вправе дать войскам указания беречь патроны, так как таковое неминуемо пагубно отразилось бы на духе войск. Только в более спокойное время почту долгом передать войскам эти указания»{11}.
Правый фланг и центр брусиловской армии стойко удерживали занимаемые позиции, отражая одну атаку за другой. Левофланговая 48-я пехотная дивизия не смогла своевременно отойти на высоты севернее Миколаева, была окружена и с трудом вырвалась из вражеского кольца.
Положение спасла 12-я кавалерийская дивизия. По приказу ко­мандующего армией генерал Кале­дин провел контратаку и, бросив в бой все имевшиеся в его распоряжении резервы, опрокинул австрий­цев.
В полдень 29 августа были получены сведения о концентрации -122- значительных сил противни­ка на центральном участке. В тече­ние ночи на угрожаемом направлении было сосредоточено около по­ловины пехоты и почти вся артил­лерия армии. На рассвете русские нанесли неожиданный встречный удар. В расстроенных боевых порядках австро-венгерские войска начали отходить за реку Сан.
Командование Юго-Западно­го фронта решило продолжить на­ступление. Армии Брусилова было приказано двигаться в обход Перемышля с юга. Но из-за обильных дождей разлились реки. Они стали серьезным препятствием на пути войск. Преследование противника велось небольшими кавалерийски­ми отрядами. Поэтому австро-венграм легко удалось оторваться и закрепиться на тыловом оборони­тельном рубеже. Вслед за ними и 8-я армия, преодолев по бездо­рожью более шестидесяти верст, к 11 сентября вышла на линию Лав­ров, Новое Място, внеся тем самым существенный вклад в завершение Галицийской битвы.
После событий конца августа и начала сентября 1914 года в воен­ных кругах России укрепилось мне­ние о Брусилове, как о талантливом военачальнике, способном правильно оценить обстановку, разга­дать замысел врага и упредить его действия. За успешное руководство войсками в Городокской операции он был удостоен ордена святого Георгия -
III-й степени. Не были обойдены наградами и другие генералы и офицеры 8-й армии. Орден свято­го Георгия III-й степени получил генерал Радко-Дмитриев, несколь­ко человек были удостоены чет­вертой степени этого же ордена. Ге­нерал-лейтенант Каледин стал кавалером Георгиевского оружия. Тысячам солдат вручили Геор­гиевские кресты и медали.
Остаток осени и всю зиму внимание командующего 8-й армией было целиком приковано к событи­ям в Карпатах, где его войска в тя­желых условиях удерживали зани­маемые позиции, а также вокруг австро-венгерской крепости Перемышль. Ее 125-тысячный гарнизон, волею судьбы оказался в русском тылу. Брусилов приложил немало усилий, чтобы вырвать эту «занозу» из ослабленного напря­женной борьбой, голодом и другими лишениями «тела» русских армий. 9 марта 1915 года Перемышль сдал­ся. И хотя в шестимесячной осаде крепости принимали участие и дру­гие войска, именно соединения брусиловской армии в конце февра­ля и начале марта сорвали послед­нюю и самую отчаянную попытку противника деблокировать ее гар­низон. Во время очередного посещения войск Николаем
II Брусилов был произведен в генерал-адъютанты, то есть причислен к императорской свите.
Не всегда удача улыбалась Алексею Алексеевичу. В конце апреля началось крупномасштабное
-123- наступление войск противника, в последующем названное Горлицким прорывом. 8-й армии пришлось отступать с тяжелыми боями. К чести ее командующего следует ска­зать, что отход корпусов и дивизий происходил организованно под прикрытием сильных арьергардов. Впервые широко проводилось разрушение важных объектов на путях движения австро-германских войск. Своевременно эвакуировались раненые, вывозились военные грузы. То, что нельзя было поднять, уничтожалось на месте. Это в значительной степени снижало темпы наступления врага.
Очень скоро русские батальоны откатились к Перемышлю, который представлял собой жалкую картину. Форты взорваны. Артил­лерия демонтирована. Запасы материальных средств не созданы. Обороняться здесь было крайне за­труднительно. Однако командующий фронтом генерал Н.И. Ива­нов убедил верховного главнокомандующего, что это возможно.
4 мая Брусилов получил теле­грамму от великого князя Николая Николаевича: «Привыкший и уве­ренный всегда в ваших энергичных действиях, я убежден, что вы, в соответствии с директивой гене­рал-адъютанта Иванова, не только удержите Перемышль,
-124- владение которым считаю более, чем важным, но и упорной оборо­ной на фронте ваших правофлан­говых корпусов и активными дей­ствиями на всем остальном вашем фланге упрочите общее положение дела»{12}. Алексею Алексее­вичу не оставалось ничего другого, как подчиниться приказу.
Из-за огромных потерь корпу­са по численности личного состава походили на дивизии. Полоса ар­мии была настолько велика, что не­удача в любой точке могла приве­сти к прорыву обороны на всю глу­бину и последующему окружению. В этих условиях Брусилов постоян­но маневрировал резервами, изы­скивал другие способы поддержания боеспособности войск: создавал временные формирования, выде­лял заслоны и разведгруппы.
Две недели 8-й армия удержи­вала Перемышль, постоянно подвергаясь атакам превосходящих сил противника и губительному огню его артиллерии. Не видя дальнейших перспектив обороны, Бру­силов приказал войскам 21 мая оставить развалины крепости.
8-й армии еще удалось на не­которое время задержать австро-венгров на линии Медыка, Седлисск. И тут без каких-либо объяс­нений штаба фронта распорядился о передаче четырех корпусов сосед­ним армиям.
Командующий протестовал, доказывал, что такое ослабление армии даст о себе знать. Но его слова остались без внимания. 9 июня без боя был оставлен Львов. 8-я ар­мия покидала Галицию, где совсем недавно добыла громкую военную славу. Ее солдаты поспешно занимали оборону по восточному берегу Западного Буга, за их спинами бы­ла уже русская земля.
Чувствуя остроту момента, Брусилов 17 июня обратился к под­чиненным: «После девятимесяч­ных упорных боев в Галиции, после блестящих побед на Гнилой Липе, Верещице, под Перемышлем и тя­желой борьбы в суровое время в Карпатах, доблестная восьмая армия в первый день святой Пасхи перешагнула Карпатский хребет. Наши победы заставили противника напрячь все силы, чтобы сдержать наши победоносные удары. Врагу это удалось, он собрал большие силы, и временно мы дол­жны отходить. Теперь мы стоим на рубеже дорогой нам Родины. Я к вам обращаюсь, потомки тех чудо-богатырей, которые сделали славным имя русского солдата. Го­сударь и вся Россия, ваши отцы, матери, жены и дети ждут от вас, что вы честно исполните свое святое дело, на которое вас посла­ли царь и Отечество, ждут, что вы спасете их от ужаса вторжения жестокого врага, ждут, что вы защитите святые храмы от осквернения, защитите ваше добро, имущество, честь ваших жен, матерей и сестер и свято выполните свой долг так, как то обещали -125- , целуя крест и святое еванге­лие. Твердо верю в доблестные войска восьмой армии, твердо верю в
русского солдата. С нами Бог!»{13}
Тем временем противник по­пытался охватить правый фланг армии. Нависла угроза окружения, как и год назад это произошло со 2-й армией Северо-Западного фронта. Брусилов обратился к ко­мандующему фронтом с просьбой разрешить отход и одновременно контратаковать левый фланг 4-й австрийской армии в направлении на Луцк. После длительных переговоров согласие было получено.
Контрудар был проведен ус­пешно. Он завершился овладением
городом. Особо отличилась 4-я стрелковая дивизия генерала А.И. Деникина, которая первой вошла в Луцк. Сам Деникин, руко­водя боем, въехал в город на автомобиле, когда еще часть улиц была -занята противником. За успешные действия соединения и личную храбрость по ходатайству Брусило­ва он был произведен в генерал-лейтенанты. К сожалению, командование фронтом не смогло закре­пить успех. Более того, Брусилов получил приказ отвести соедине­ния на новый оборонительный ру­беж.
Меньше чем за полтора года войны Алексей Алексеевич овла­дел навыками командования армией -126- в различных видах боевой де­ятельности. Разработанные и про­веденные им наступательные и обо­ронительные операции были чуж­ды шаблону, свойственному многим высшим военачальникам рус­ской армии того периода. Он стре­мился к инициативным, решительным действиям, навязывая свою во­лю противнику, используя все воз­можное для достижения хотя бы ча­стного успеха. Войска в свою оче­редь стремились добросовестно вы­полнять поставленные задачи, веря в полководческий талант своего ко­мандующего.
Генерала Брусилова всегда за­метно отличала забота о людях. Будь-то новобранец, георгиевский кавалер или молодой прапорщик. Вот, к примеру, некоторые пункты его приказа от 23 июля 1915 года:
«...Предписываю начальни­кам всех степеней обратить са­мое серьезное усиленное внимание на обучение прибывающих попол­нений, пользуясь каждым свобод­ным часом. Вместе с обучением нижних чинов их чисто техниче­ским солдатским обязанностям необходимо вести краткие, но ча­стые беседы о цели, смысле и важ­ности их назначения. При этом каждое слово, обращенное к солда­ту, должно исходить от сердца. Офицерское слово должно шеве­лить солдатские сердца, и если это будет, то наш солдат пойдет за своим начальником в огонь и во­ду. Обращаю на это внимание господ офицеров.
2. Господам командирам час­тей обратить усиленное внима­ние на занятия с прибывающими в части молодыми офицерами. По возможности следует на первых порах избегать назначать таких офицеров на ответственные дол­жности командиров рот. Молодо­му офицеру необходимо сначала ос­мотреться, привыкнуть к тяжелой обстановке боя под руководст­вом более опытных офицеров, тогда он сумеет быть ответственным и распорядительным с ук­репившимися нервами начальни­ком, а нижние чины будут ему верить и признавать его автори­тет.
3. Предписываю командирам частей обратить внимание на своевременное и, главным образом, справедливое представление к на­градам отличившихся нижних чи­нов. Это весьма серьезная данная, влияющая на психологию солдат, и ею отнюдь нельзя пренебрегать. Представление к наградам ни в ка­ком случае не должно задержи­ваться.
Многократно мною замеча­лось, что нижние чины представ­лялись полковым начальством слишком поздно, эти представле­ния задерживались в штабах диви­зий продолжительное время и иногда окончательно затерива­лись или застревали в штабах кор­пусов. Мне случалось, и довольно часто, видеть нижних чинов, представленных -127- , например, за августовские, сентябрьские и октябрьские бои прошлого года и до сих пор не получивших еще заслуженной награды. Считаю такое явление возмутительным и вредным. Отговорку, что в штабах вследствие непрерывных боев нельзя ус­певать рассматривать представления к наградам, – принять не могу. Штабных работников, неус­певающих исполнять своих обязанностей, следует оттуда изгонять. Приказываю отчислять их в строй, а негодных к строю отправлять на тыловые должности. Во всяком случае, таких нерадивых офицеров отнюдь ни к каким наградам не представлять и на­значать их на места с меньшим окладом содержания и без права повышения.
4. Обращаю внимание командиров частей за своевременное возвращение раненых и больных офицеров в строй. Командир полка и общество офицеров обладают достаточною нравственною силою, чтобы напомнить забывшим свой долг об их обязанностях и заставить их вернуться в часть, тотчас как только состояние здоровья это им позволит. Этим измеряется воинский дух части. Прошу помнить, что безучастное отношение господ офицеров той или иной части к подобным фактам – преступно, так как вопрос этот касается чести части и чести полкового мундира.
5. Наряду с перечисленными фактами обращаю внимание господ войсковых начальников и на справедливость донесений. Обстановка складывается иногда весьма различно. В истории каждой дивизии и каждого полка есть и блестящие страницы, встречаются и тяжелые дни, но ничто не должно быть утаено. Нужно помнить, что мы делаем одно общее дело и, скрывая тот или иной случай, мы обманываем только самих себя. Кроме того, никакое управление боем немыслимо, если старший начальник не в состоянии выяснить картину того, что происходит. Безусловно требую точных и правдивых донесений и пре­дупреждаю, что за отклонение от истины я строго буду карать виновных, включительно до предания суду, и не остановлюсь ни пе­ред какими мерами для достижения поставленных мною требований.
6. Подчиненные гораздо энергичнее, охотнее и правильнее работают, если видят соответствующий пример в своем начальнике и своевременно получают его указания. Случаи, как распоряжение в одном из штабов дивизий, чтобы ночью офицеров не беспокоить, я считаю фактом не только недопустимым, но и чрезвычайно преступным и могу заверить, что если такое безобразие еще раз где-либо повторится, то тяжкую ответственность понесет начальник -128- столь провинившегося штаба.
7. Обратить внимание на внешний вид частей. Требую, чтобы солдат походил на солдата; командирам частей проявить в этом направлении большую заботливость; в некоторых полках, например, до половины июля попадались нижние чины, еще одетые в папахи, невзирая на то, что фуражки есть в избытке и что об изъятии папах было многократно приказано. А что будут зимой носить? Кроме того, прошу помнить, что подтянутый, по форме одетый, отлично снаряженный солдат – всегда отличный боец и указывает на дисциплину и порядок в части, а распущенный мужик есть элемент деморализующий, доказывающий, что данная часть находится в негодных руках несоответствующего командира...»{14}
Алексей Алексеевич Брусилов слыл человеком высокой моральной чистоты. Ему всегда были чужды придворная лесть и подхалимство. Из-за этого он нажил себе врага в лице командующего фронтом, а несколько позже – и самого императора. Причиной послужило то, что Брусилов не стал от имени ар­мии просить царя принять орден святого Георгия
IV-й степени всего лишь за пребывание в зоне огня вражеской артиллерии. Николай Иудович все же нашел повод – орден Николаю II был вручен. Однако это не помогло ему упрочить своего положения. 17 марта 1916 года
Иванов был отстранен от занимае­мой должности, как не справившийся с обязанностями, а вместо него командующим Юго-Западным фронтом был назначен гене­рал-адъютант Алексей Алексеевич Брусилов. Именно в этой должности наиболее полно раскрылся его полководческий талант. План операций на текущий год было решено обсудить 1 апреля на военном совете Ставки с привлечением командующих фронтами, их начальников штабов. Участники заблаговременно получили текст доклада начальника штаба верховного главнокомандующего генерала М.В. Алексеева, представленно­го Николаю
II 22 марта. Хотя ге­нералу Брусилову впервые пришлось присутствовать на таком совещании, он вел себя вполне уверенно.
Замысел Ставки по ряду вопросов нравился не всем. Генерал Куропаткин опасался, что войска его, Северного, фронта не смогут прорвать хорошо подготовленную и развитую в инженерном отношении оборону противника. То же са­мое высказал и генерал Эверт – командующий Западным фронтом. Совершенно неожиданно для присутствующих поднялся Алексей Алексеевич: Юго-Западный фронт не только может, но и должен наступать. Верховный главнокомандующий и его начальник штаба не стали возражать. Правда, осторож­ный Алексеев предупредил Брусилова -129- , что он должен целиком рассчитывать на свои силы и никакой дополнительной поддержки ни артиллерией, ни боеприпасами не получит.
Заявление Брусилова, многим тогда показавшееся авантюрным, на самом деле было хорошо продумано. Генерал знал, что австро-венгерские войска имеют 448 тысяч штыков и 27 тысяч сабель, 1300 легких и 545 тяжелых артиллерийских орудий. Оборона общей глубиной до 9 км готовилась противником в течение девяти месяцев. Она состояла из двух-трех позиций, каждая из которых, в свою очередь, имела две-три линии сплошных траншей, соединяющихся между собой хода­ми сообщения. В предполье была создана сплошная полоса проволочных заграждений, подступы к которым прикрывались минными фугасами.
В распоряжении командующего Юго-Западным фронтом были четыре армии: 8-я – генерала
A.M. Каледина, 11-я – генерала В.В. Сахарова, 7-я – генерала Д.Г. Щербачева, 9-я – генерала П.А. Лечицкого, которого ввиду болезни временно замещал генерал A.M. Крымов. В войсках фронта насчитывалось 573 тысяч штыков и 60 тысяч сабель, 1770 легких и 168 тяжелых орудий. Таким образом, русские войска превосходили противника по живой силе и легкой артиллерии в 1,3 раза, а по тяжелой уступали в 3,2 раза. При таком соотношении сил и средств, считал Брусилов, на­ступать можно. Требовалось только найти нестандартный ход.
Если для прорыва выбрать всего один участок, то обороняющиеся быстро вскроют его имеющимися средствами разведки и успеют принять соответствующие меры для парирования удара. Так уже было не раз. И не только у русских, но и у союзников по Антанте. Поэтому он остановился на одновременном прорыве обороны противника на широком фронте путем нанесения нескольких дробящих ударов.
Согласно замыслу они предусматривались в междуречье Стыри и Прута. Главный удар предстояло осуществить 8-й армии в направлении на Луцк. В ее тылу были сосредоточены основные резервы фронта, большая часть артиллерии. Остальные армии должны были наносить второстепенные, но сильные удары на участках, избранных их командующими. Кроме того, каждый корпус, если он не использовался на направлении армейского удара, также должен был произвести частную атаку, «...дабы сильнейшим образом притянуть на себя внимание противостоящих ему войск и прикрепить их к своему участку фронта». Свое решение Алексей Алексеевич изложил в указаниях, которые были высланы командующим армиями 5 апреля.
В армиях к наступательным планам Брусилова отнеслись без особого энтузиазма. Первоначально -130- их одобрили только Сахаров и Крымов, несколько позже – Щербачев. Дольше других упорствовал Каледин, армии которого предстояло действовать на острие главного удара. И все-таки Алексей Алексе­евич смог убедить и этого генерала в реальности своего плана, после чего Алексей Максимович стал одним из самых активных его сторонников.
Подготовка операции происходила скрытно, что являлось, по мнению командующего фронтом, одним из условий ее успеха. В течение месяца был проведен комплекс мероприятий, начиная от перегруппировки войск и кончая непосредственной подготовкой личного состава к предстоящим боям. Особое внимание уделялось разведке противника, в том числе авиацион­ной, артиллерийской и агентурной. По уточненным данным планировались действия армий и корпусов, строилась система огня артиллерии. В ближайшем тылу были обо­рудованы позиции, подобные австрийским, где пехота и артиллерия отрабатывали совместный маневр.
9 мая Юго-Западный фронт посетил император. Брусилов встретил Николая
II в Бендерах, а затем сопровождал в Одессу, где присутствовал при осмотре дивизии, сформированной из военнопленных сербов, служивших прежде в австро-венгерской армии. Во время этой короткой поездки Алексей Алексеевич впервые близко познакомился с царской семьей. Он имел честь несколько раз завтракать за царским столом. Его непременно сажали между двумя царевнами, которые, казалось, не замечали пожилого генерала. Зато императрица Александра Федоровна неожиданно проявила интерес к военным делам. Пригласив Брусилова в свой вагон, она поинтересовалась, готовы ли его войска наступать?
«...Подготовка к операции велась в строжайшей тайне, и лишь предельно ограниченный круг лиц знал о предполагаемых сроках начала. Императрице же такая информация явно была ни к чему. Поэтому Брусилов ответил весьма сдержанно:
– Еще не вполне, ваше императорское величество, но рассчитываю, что в этом году мы разобьем врага.
Но царица задала второй вопрос на ту же щекотливую тему:
– Когда вы думаете перейти в наступление?
Это еще больше насторожило генерала, и его ответ был откровенно уклончивый:
– Пока мне это неизвестно, это зависит от обстановки, которая быстро меняется, ваше величество.
И чтобы прекратить нежелательный разговор, тут же добавил:
– Такие сведения настолько секретны, что я их и сам не помню -131- ...»{16}
Брусилов не очень-то грешил против правды. Сроки и в самом де­ле зависели не только от него. В то время, когда русская армия готовилась к наступательным действиям, превосходящие силы австрийцев внезапно атаковали соединения 1-й итальянской армии в районе Трен-тино. Русское правительство в который уж раз решило помочь союзникам. 18 мая в войска поступила новая директива, в которой начало наступления войск Юго-Западного фронта устанавливалось 22 мая 1916 года. Наступление войск Западного фронта должно было на­чаться неделей позже.
Это очень огорчило Брусилова, видевшего успех операции в совместных действиях с соседним фронтом. В оставшиеся дни он пы­тался уговорить Алексеева назначить единую дату наступления для всех фронтов: «Считаю существенно необходимым нанесение частных, хотя бы слабых ударов на фронтах всех армий»{17}. Однако его просьбы не были услышаны верховным главнокомандующим. Приходилось рассчитывать на собственные силы.
Мощная артиллерийская ка­нонада на рассвете 22 мая известила о наступлении Юго-Западного фронта. Огонь русской артиллерии был весьма эффективен. В проволочных заграждениях противника
-132- были проделаны проходы. Окопы первой и частично второй линий оказались разрушенными. Находившийся в них личный состав понес большие потери, а огневые средства разбиты. Артиллерийская подготовка продолжалась почти сутки, после чего соединения перешли в атаку. Наибольший успех был достигнут на направлении действий 8-й армии. Корпуса ее ударной группировки к исходу первого дня прорвали первую полосу обороны, а в течение двух последующих преследовали врага, поспешно отходившего на Луцк. 25 мая этот город был взят русскими войсками. Достаточно успешно проходило наступление и на других направлениях. На левом крыле фронта соеди­нения 7-й армии в этот же день, прорвав оборону противника, овладели городом Язловец.
Результаты превзошли все ожидания. За первые три дня войска Юго-Западного фронта прорва­ли оборону противника в полосе 8-10 км и продвинулись в глубину на 25-35 км. О таком размахе союзники России и мечтать не могли. Уже к полудню 24 мая в плен было взято 900 австрийских офицеров, более 40 тысяч солдат, захвачено 77 орудий и 134 пулемета. Число трофеев с каждым днем росло.
С подходом из резерва Ставки свежих корпусов Брусилов отдал Директиву о наращивании силы удара. Главная роль, как и прежде,
отводилась 8-й армии. Ей ставилась задача наступать на Ковель. Южнее 11-я армия продвигалась на Злочев, 7-я – на Станислав, 9-я – на Коломыю.
Наступление на Ковель отвечало не столько интересам фронта, сколько стратегическим целям кампании. Оно должно было способствовать объединению усилий Юго-Западного и Западного фронтов и привести к разгрому значительных сил противника. Однако этому замыслу не суждено было сбыться по вине командующего За­падным фронтом генерала Эверта. Ссылаясь на дождливую погоду и незаконченность сосредоточения, он приказал командующему 3-й армией отсрочить наступление до 4 июня. Поразительно, но Ставка одобрила такое решение.
Промах высшего русского командования немедленно использо­вал противник. 26 мая в Берлине было собрано совещание начальников генеральных штабов держав Центрального блока. На нем было решено срочно сосредоточить у Ковеля ударную группировку войск, с тем чтобы вырвать инициативу у русских Сюда из Франции и Ита­лии были переброшены четыре пе­хотные дивизии, множество различных частей и подразделений. Вследствие этого «...ковельская ды­ра, – доносил Алексееву генерал-квартирмейстер 8-й армии генерал Н.Н. Стогов, – стала постепенно заполняться свежими германскими -133- войсками, собранными чуть ли не по батальону с различных мест»{18}.
3 июня германо-австрийцами был нанесен контрудар в направле­нии Луцка. Благодаря героизму чи­нов 8-й и 11-й армий, он не получил развития. В это время на левом фланге фронта 9-я армия успешно форсировала Прут, овладела Черновицами и начала преследование противника, б июня она вышла к реке Серет. Вечером этого же дня здесь наступление было приоста­новлено – беспрерывные дожди и непроходимая грязь делали невоз­можным всякое продвижение вперед.
С 12 июня на Юго-Западном фронте наступило вынужденное затишье. К этому времени армии Брусилова добились успеха почти на всех направлениях. Кое-где им удалось продвинуться на 60 км. Бы­ло взято в плен более 4 тысяч офицеров, около 200 тысяч солдат, захвачено 219 орудий и 644 пулемета. Об этой победе заговорил весь мир. И только сам Алексей Алексеевич считал, что подводить итоги еще очень рано. Вместе с начальником штаба генералом В.Н. Клембовским он работал над новыми замыслами. Следовало определить задачи всем армиям фронта, в том числе переданной с Западного фронта 3-й армии.
Наступление Юго-Западного фронта возобновилось 21 июня. По­сле мощной артиллерийской подготовки 3-я и 8-я армии прорвали обо­рону врага и через несколько дней вышли на реку Стоход. Наступав­шие в центре 11-я и 7-я армии осо­бых успехов не достигли. Действовавшая же на юге 9-я армия 25 июня захватила город Делягин.
Наконец в Ставке поняли, что судьба кампании решается на Юго-Западном фронте. С явным опозда­нием туда начали перебрасываться стратегические резервы. Они совместно с другими соединениями составили Особую армию под командованием генерала В.М. Безобразова (по счету она была 13-й, од­нако из-за суеверия ее назвали Особой. – Авт.). Она совместно с 3-й армией должна была овладеть Ковелем. Остальным армиям были поставлены самостоятельные задачи: 8-й – занять Владимир-Волынский, 11-й – наступать на Броды и Львов, 7-й – на Галич, 9-й – на Станислав.
Замысел был хороший, но на­ступление, которое возобновилось 15 июля, желаемых результатов уже не принесло. Противник в по­лосе Юго-Западного фронта успел сосредоточить крупные резервы. Он оказывал наступавшим войскам ожесточенное сопротивление. Особая армия, на которую так рассчитывал Николай
II, состоявшая из отборных гвардейских соединений, на проверку оказалась весьма слабой из-за низких профессиональных качеств командного состава. Брусилов характеризовал его: «Сам -135- командующий Особой армией гене­рал-адъютант Безобразов был че­ловек честный, твердый, но ума ограниченного и невероятно упрямый. Его начальник штаба, граф Н.Н. Игнатьев (двоюродный брат графа А.А. Игнатьева – автора известной книги «50 лет в строю». – Авт.), штабной службы совершенно не знал, о службе Генерального штаба понятия не имел, хотя в свое время окончил академию Генерального штаба с отличием. Начальник артиллерии герцог Мекленбург-Шверинский был человек хороший, но современное значение артиллерии знал очень неосновательно... Командир 1-го гвардейского корпуса великий князь Павел Александрович был благороднейший человек, лично, безусловно, храбрый, но в военном деле решительно ничего не понимал. Командир 2-го гвардейского корпуса Раух, человек умный и зна­ющий, обладал одним громадным для воина недостатком: его нервы не выносили выстрелов, и, находясь в опасности, он терял присутствие духа и лишался возможности распоряжаться...»{19}
К тому же Брусилов окончательно потерял надежду, что он будет поддержан командующими Западного и Северного фронтов. Рассчитывать же достичь только своими силами ощутимых стратегических результатов в такой обстановке -136- было весьма проблематично. «Поэтому я (генерал А.А. Брусилов. – Авт.) продолжал бои на фронте уже не с прежней интенсивностью, стараясь возможно более сберегать людей, а лишь в той мере, которая оказы­валась необходимой для сковывания возможно большего количества войск противника, косвенно по­могая этим нашим союзникам – итальянцам и французам»{20}.
Боевые действия приняли затяжной характер. С переменным успехом бои велись на реке Стоход. Некоторый успех русские войска имели в центре и на левом крыле фронта. Были освобождены города Броды, Галич, Станислав. К середине сентября фронт стабилизировался. Наступательная операция войск Юго-Западного фронта завершилась. Она продолжалась более ста дней. Итоги ее поистине огромны. Австро-венгерская армия в Галиции и Буковине, потерпела полное поражение. Ее потери составили примерно 1,5 миллиона человек. Только пленными русские войска взяли 8 924 офицера и 408 тысяч солдат. Были захвачены 581 орудие и 1795 пулеметов. Потери же самих русских войск составили 500 тысяч человек, то есть в три раза меньше, чем у противника.
Чтобы ликвидировать прорыв, военное командование держав Центрального блока вынуждено было снять с Западного и Итальянского фронтов 34 пехотные и кавалерийские дивизии. Это облегчило положение французов под Верденом и итальянцев в Трентино. По этому поводу английский историк Лиддел Гарт однажды высказался: «Россия пожертвовала собой ради своих союзников, и несправедливо забывать, что союзники за это являются неоплатными должниками России»{21}.
Непосредственным результатом операции Юго-Западного фронта стал отказ Румынии от нейтралитета и присоединение ее к Антанте. «Брусиловское наступление, – отмечали германские военные историки, – оказалось самым тяжелым потрясением, которое выпадало до того на долю австро-венгерского войска. Скованное почти на всем своем фронте русским наступлением, оно очутилось теперь лицом к лицу с новым противником – Румынией, который казалось, был готов, наступая через Трансильванию и далее в сердце Венгрии, нанести империи
Габсбургов смертельный удар»{22}.
Бесспорно, Брусиловский прорыв стал ярким событием в истории первой мировой войны. «По сравнению с надеждами, возлагав­шимися на этот фронт весной 1916 года, его наступление превзошло все ожидания. Он выполнил данную ему задачу – спасти Италию от разгрома и выхода ее из войны, а кроме того, облегчил положение французов и англичан на их фронте, заставил Румынию -137- стать на нашу сторону и расстроил все планы и предположения австро-германцев на этот год». В то же время Алексей Алексеевич считал, что возможности русских войск до конца этим наступлением исчерпаны не были и видел причины незавершенности операции: «Если бы у нас был настоящий верховный вождь и все главнокомандующие действовали по его указу, то мои армии, не встречая достаточно сильного противодействия, настолько выдвинулись бы вперед и стратегическое положение врага было бы столь тяжелое, что даже без боя ему пришлось бы отходить к своим границам, и ход войны принял бы совершенно другой оборот, а ее конец значительно бы ускорился»{23}. За проведенную операцию командующий Юго-Западным фронтом получил Георгиевское оружие, украшенное бриллиантами.
Политический кризис в стране, брожения в армии зимой 1916-1917 гг. угнетающе действовали на Брусилова. Он с грустью наблюдал, как день за днем падает боеспособность войск. Готовя следующее крупное наступление по плану, утвержденному Ставкой 24 января 1917 года, он опасался, что по вине высшего военного руководства оно может быть сорвано. Поэтому, когда 26 февраля председатель Государственной думы М.В. Родзянко обратился к нему с просьбой поддержать передачу власти «...лицу, которому может верить вся страна и которому будет поручено составить правительство, пользующееся доверием всего населения»{24}, Брусилов не стал возражать: «Считаю себя обязанным доложить, что при наступившем грозном часе другого выхода не вижу. Смутное время совершенно необходимо закончить, чтобы не сыграть на руку внешним врагам. Это столь же необходимо и для сохранения армии в полном порядке и боеспособности. Не забудьте, что проигрыш войны повлечет за собой гибель России, а проигрыш неминуем, если не будет водворен быстро полный порядок и усиленная плодотворная работа в государстве»{25}.
11 марта 1917 года штаб Юго-Западного фронта, находившийся тогда в Бердичеве, присягал Вре­менному правительству. Первым слова присяги произнес командующий фронтом генерал от кавалерии Алексей Алексеевич Брусилов. Тогда он не знал, да и не мог знать, что этим шагом он приблизил развал и гибель армии, которой верно служил уже почти 50 лет.
Вскоре встал вопрос о новом верховном главнокомандующем. Брусилову, как и другим командующим фронтами и армиями, была послана телеграмма с предложением обсудить кандидатуру генерала Алексеева. Брусилов получил ее 21 марта накануне очередного наступления. Увязывая эти два события -138- в единое целое, он ответил со свойственной ему прямотой: «По своим знаниям подходит вполне, но обладает важным недостатком для военного – отсутствием силы воли и здоровья после перенесенной болезни»{26}. Алексеев, став все же верховным главнокомандующим, узнал об этом мнении, и между двумя военачальниками установились более чем холодные отношения.
30 марта штаб фронта получил директиву Ставки с требованием ускорить подготовку наступления. Однако обстановка, складывавшаяся в действующей армии, мало способствовала проведению широкомасштабных активных военных действий. Близорукая кадровая политика Временного правительства лишила войска многих способных командиров и командующих. По личному распоряжению военного министра были смещены с постов и уволены из армии до 60 процентов лиц высшего командного состава. Многие из них служили на Юго-Западном фронте.
«Был составлен список всех старших начальствующих лиц, – вспоминал генерал Лукомский, в то время генерал-квартирмейстер штаба Ставки, – от командующих армиями до командиров дивизий включительно. Затем господин Гучков просил нескольких генера­лов, которым он доверял, поставить против всех помещенных в списке отметки о годности и негодности. Это, в свою очередь вызвало колоссальное перемещение и на более низких должностях»{27}.
С уходом из войск требовательных командиров и командую­щих туда бурным потоком хлынули агитаторы различных партий и фракций. Они стремительно разла­гали солдатские массы, всячески отговаривали их от продолжения войны. Активное, целенаправленное воздействие на армейские низы в условиях практического безвла­стия верхов на корню ломало ар­мию. В те дни генерал Алексеев ин­формировал военного министра: «В армиях развивается пацифистское настроение. В солдатской массе зачастую не допускается мысли не только о наступатель­ных действиях, но даже о подготовке к ним, на каковой почве про­исходят крупные нарушения дис­циплины, выражающиеся в отказе солдат от работ по сооружению
наступательных плацдармов»{28}. Начинать наступление в таких ус­ловиях было крайне рискованно.
Несмотря на это Временное правительство, не посоветовав­шись с военными, 18 апреля напра­вило союзникам ноту Милюкова. В ней говорилось о том, что Россия будет строго соблюдать свои обязательства до решительной победы. Публикация этого правительственного документа в печати вызвала новую волну возмущений и беспорядков, которые грозили армии окончательным развалом.
-139-
Чтобы не допустить катастрофы, Брусилов настоял на созыве 1 мая в Могилеве совещания высшего командного состава действующей армии. После короткого вступления верховного главнокомандующего Алексеева слово было предоставлено Алексею Алексеевичу.
«Брусилов встал, несколько секунд помолчал, а затем начал говорить, словно размышляя вслух, делясь с присутствующими давно наболевшим, что последние меся­цы не давало ему покоя ни днем, ни ночью:
– До пасхи у нас были разные прорухи, так как на нас неожидан­но свалилось много забот, и мы не могли рассчитывать на полное их восстановление. Во время пасхи развились братания, которые приняли повальный характер по всему фронту, после чего наступила сильная дезорганизация войск. Лейтмотивом общественного настроения было следующее: «Немец ничего себе, человек недурной, воевать не хочет, в этом виноваты французы и англичане. Наступать нам нечего, если объявлен мир без аннексий и контрибуций, то не для чего нам и кровь проливать». В частности, в одной из частей, совсем пропащей, 8-м Заамурском полку, мне говорили: «Зачем теперь мы будем умирать? Нам дана свобода, обещана земля, зачем же мы будем калечиться: нам надо сохранить себя, и мы, и
семья наши будут этим довольны. Нам нужен мир...»
Я много говорил им о неправильности их взгляда и о необходимости для нас наступления, мне ничего не возразили и только попросили разрешения принести их резолюцию. Я согласился. Принесли и поставили большой красный плакат: «Долой войну, мир во что бы то ни стало». Хотели было они уйти с позиций, но удалось угово­рить остаться. Я рассчитываю, что этот тяжелый и неприятный дух может измениться, и мы к концу мая – началу июня сможем перейти в наступление, которое могло бы дать хорошие результаты, так как у нас теперь много сил и средств. Однако, если выйдет приказ с декларацией, то наше дело будет безнадежно – для переварки этого приказа понадобится много месяцев.
Отношение солдатских масс к правительству и Совету рабочих и солдатских депутатов следующее: на правительство они не надеются, для них все в Совете рабочих и солдатских депутатов. Если затронуть последний – это вызовет у них злобу и раздражение. Большинство офицеров – до 75 процентов – спрятались в свою скорлупу, считая себя обиженными событиями. Среди солдат много было рабочих и людей, уже подготовленных к политиче­ской жизни, многие из солдат были большевиками. Это объясняет
-140- распространение в солдатской массе зловредных идей, которые заразили даже самые прочные части: 33-й корпус и вообще части 7-й и 11-й армий. 33-й корпус отказался сниматься с позиций, не желая попасть в ударную группу. 113-я дивизия не желала сменять 108-ю и хотела быть включенной в состав 45-го корпуса. Ни главнокомандующие, ни командующие никакой силы больше иметь не могут. Следствия произвести не представляется возможным, наложить дисциплинарное взыскание ни один из начальников не решается. Солдаты ныне управляются лишь нравственным авторитетом Совета рабочих и солдатских депутатов, офицеры и начальники вообще для них не больше, как буржуи, так как сто­ят за Временное правительство и против Совета. Последнее обстоятельство объясняет возникшую между солдатами и офицерами рознь, поэтому, быстрое сцепле­ние их вместе – невозможно...
Я говорил уже, что при уста­новившемся ныне перемирии наши войска стоять на месте не могут, но если немцы ударят, последует отход, который при существующей дезорганизации приведет к ка­тастрофе.
Самое главное то, что их обуял шкурный вопрос. Прежде чувство самосохранения подавлялось страхом суда и расстрела, чего теперь нет. А из истории мы помним, что французская революция именно этими средствами, а не пропагандой социалистических идей, обеспечила высокое моральное состояние своих войск. Управлять нашими войсками стало необычно затруднительно ввиду широкого развития у солдат критики. Так, например, Азовский полк отказался штурмовать одну возвышенность только потому, что среди солдат возникли разногласия при выборе способа действий. Когда для увещевания полка прибыли киевские большевики, они им кричали «ура», но идти в атаку все же отказались, предоставляя это сделать офицерам и рабочим.
Ныне наступательный дух отсутствует, но быть может он еще появится, если только не последует какой-либо новый приказ. В настоящее время у нас и снарядов достаточно, и авиационные средства хороши, и противника гораздо меньше, чем нас, но все-таки большого наступления де­лать нельзя из-за отсутствия продовольственных запасов. Людей мало: противник все берет в армию, мы же все спустили, отпустили 40-летних, сделали все так, чтобы нашего наступления не было. Фуража нет – от голода лошади дохнут, в походную кухню запрягают вместо одной четыре лошади. Если бы мы даже и не страдали отсутствием наступательного духа, то недостаток продовольствия, фуража, конского состава -141- исключал бы возможность наступления. Поэтому я должен доложить, что в данное время наступать я не могу. Если не выйдет
вышеуказанного приказа, то в первых числах июня рассчитываю на возможность наступления. За последнее я не отвечаю, но надеюсь. Закончив речь, Алексей Алексеевич платком вытер со лба пот, а может и невольно набежавшую слезу. Тяжело и стыдно было боевому генералу признаваться в своем безвластии над вверенными ему войсками. Но и молчать об этом он считал преступным. Брусилов обвел взглядом присутствующих. Генералы сидели, тяжело опустив седые головы. Никто не мог предложить конкретных мер для улучшения создавшегося положения. В этой обстановке криком отчаяния прозвучало предложение генерала Щербачева выступить перед страной с воззванием от имени армии, под воздействием которо­го, по его мнению, «народ воспрянет духом, и мы еще увидим величие России».
Выслушав боевого генерала, Брусилов лишь горько улыбнулся:
– Я очень близко знаком с армией, ежечасно принимая различные депутации с фронта, сказал он. Не сомневаясь в могуществе России и ее армии, я должен сознаться, что в настоящее время наша армия – не армия, а просто толпы солдат с одной стороны и офицеров с другой. Конечно, в будущем они сольются вместе, но пока между ними существует рознь, ос­нованная на различном отношении к Совету рабочих и солдатских депутатов. Я пользуюсь доверием солдатских масс, но я никогда не решился бы затронуть некоторых вопросов, иначе потеряю свой престиж. Поэтому предлагаемого генералом Щербачевым заявления от армии я сделать не могу. Я лучше пойду тогда бороться с Советом рабочих и солдатских депутатов. Я гражданин, если я здесь не могу бороться, я буду бороться там.
-142-
Считаю, что наступивший порядок – хороший. Я стою на стороне Временного правительства, но сознаю, что двоевластие, анархия, надвигающаяся на Россию, может погубить Россию. Каждая страна переживает такой кризис, некоторые погибают. Но я верю, что Россия выйдет из создавшегося положения, только ценой чего? Движение само остановиться не может, его остановить можно только ценой крови. Максимум ее прольется при демобилизации. Солдаты уже теперь говорят о возвращении их с войны с оружием для захвата земли. Я верю в здравый смысл русского народа, и он, после грядущих потрясений, опять попросит палку и тогда начнется успокоение. Наша страна вернется не к старому, а к более благоразумному порядку вещей. Сейчас же посылкой телеграммы против Совета солдатских и рабочих депутатов мы окажем правительству медвежью услугу»{29}.
Подавляющее большинство присутствовавших согласились с Брусиловым. Однако мер, способных остановить разложение армии, найдено не было. Участники совещания отправились в Петроград, чтобы уговорить Временное правительство изменить отношение к армии. Но Керенский остался глух к доводам генералов. Более того. За организацию несанкционированного Временным правительством
совещания в Ставке генерал Алексеев был смещен с поста верховного главнокомандующего. Вместо него был назначен Алексей Алексеевич Брусилов.
18 июня по плану, еще весной разработанному Брусиловым, войска Юго-Западного фронта перешли в наступление. 27 июня соединения 8-й армии под командованием генерала Л.Г. Корнилова заняли Галич, а на следующий день Калуш. Однако дальше солдаты отказались выходить на позиции. Воспользовавшись паузой, 6 июля германское командование нанесло контрудар. Войска начали отступление, которое сразу же переросло в паническое бегство. Одновременно заглохло и имевшее на первых порах успех наступление Румынского фронта.
Верховный главнокомандующий предпринял попытку поднять в наступление войска Северного и Западного фронтов – безрезультатно. Солдаты не хотели идти в бой. Соединения 5-й армии, как доложили генералу Брусилову, после исключительно эффективной ар­тиллерийской подготовки, все-таки двинулись в атаку, прошли церемониальным маршем две-три линии окопов противника, побывали на его батареях, сняли прицелы с орудий, а затем вернулись в свои окопы. Подобные случаи, совершенно не вписывающиеся в прави­ла ведения войны, имели место и на других участка фронта. Нередко
-143- офицеры, пытавшиеся остановить своих подчиненных, расстреливались на месте. Поэтому не удивительно, что июньское наступление, на которое Временное правительство и сам Брусилов возлагали такие надежды, потерпело полную неудачу.
Оно дорого обошлось русской армии. Было убито, ранено и попало в плен около двух тысяч офицеров, более пятидесяти тысяч сол­дат. Так бесславно закончилась единственная крупная стратегическая операция, которой руководил Алексей Алексеевич в качестве верховного главнокомандующего. Безусловно и решение Временного правительства о восстановлении смертной казни, подтвержденное приказом Брусилова от 12 июля 1917 года, положение на фронте уже не могло спасти. Эта правиль­ная, но явно запоздавшая мера еще больше подорвала авторитет верховного командования, чем немедленно воспользовались оппозиционные партии для окончательного развала армии.
16 июля в Ставке ждали гостей из Петрограда. «В 9 часов утра, – вспоминал генерал Лукомский, – по телефону сообщили, что подходит экстренный поезд, в котором ехал господин Керенский... Генерал Брусилов решил на вокзал не ехать. Он послал встречать Ке­ренского генерала для поручений, который должен был доложить, что верховный главнокомандующий извиняется, что не встретил, что у него срочная работа... Впоследствии мне передавали, что господин Керенский, ожидавший почетный караул и торжественную встречу, был страшно обозлен и возмущен тем, что генерал Брусилов осмелился даже не приехать его встретить. В присутствии приехавших с ним он заявил: «При царе эти генералы не посмели бы себе так нагло держаться...»{30}
Цель приезда высшему командному составу армии Александр Федорович объяснил сам:
« – Настоящее совещание созвано по моей инициативе. Временному правительству необходимо выяснить следующие три вопроса: военно-стратегическую обстановку, дабы иметь возможность своевременно подготовить население к событиям ближайшего будущего; общую обстановку, чтобы быть ориентированными при предъявлении требований и просьб к союзникам и, наконец, Временное правительство должно знать, какими мерами, по мнению присутствующих, можно восстановить боеспособность армии, то есть разработать организацион­но-военные вопросы. Я, как председатель, хотел бы выслушать от лиц, опытных в военном деле, объ­ективные выводы из рассмотрения указанных вопросов. Считаю своим моральным и нравственным долгом выразить глубокую уверенность -144- , что мы объединены единой мыслью спасти Родину и не отдавать завоевания, сделанные рус­ским народом.
Затем слово было предостав­лено верховному главнокомандующему. Брусилов понимал, что Керенский приехал в Ставку не столько строить планы на будущее, сколько попытаться свалить с себя вину за последние военные неудачи на армию, ее командование. У Алексея Алексеевича почти не оставалось сомнения в том, что в числе главных виновников будет назван он сам, за чем неминуемо последует смещение его с должности. Поэтому он решил в последний раз воспользоваться своим правом и повести заседание так, чтобы всем стало ясно, кто истинный виновник бед, постигших русскую армию и само государство:
– Прежде всего, во исполнение указаний председателя Сове­та министров, я доложу положение на фронте, – начал Алексей Алексеевич. – Еще зимой решено было произвести наступление на Юго-Западном фронте, в зависимости от чего моим предшественником генералом Алексеевым и были распределены силы и средства. Когда я вступил в верховное командование, я никаких перемен не делал. Но произошла одна крупная перемена: войска, а главным образом пехота стала к этому времени менее боеспособна, дисциплина
безусловно пала настолько сильно, что нельзя было заставить войска ни обучаться, ни работать по укреплению позиций и плацдармов. Вследствие этого наступление мы начали не в мае, а значительно позже. Однако, для производства такового были приняты все меры. Сам военный министр ездил на фронт и много помог делу, объясняя войскам необходимость наступления.
Но поскольку начальствую­щие лица власти никакой не имели, поэтому надо было обратиться к агитаторам Совета рабочих и солдатских депутатов. Комиссары также работали, и работа их также имела хорошие последствия. Наконец, армейские комитеты проявили усиленную и плодотворную деятельность, многие из них даже ходили с войсками в атаку и проливали кровь. Тем не менее дисциплина в войсках не восстановилась, а без дисциплины и авторитета начальников успеха в нынешних длительных боях достигать невозможно. Там, где была сильная артиллерия, где была могучая подготовка, там был прорыв. Но затем он выдохся и войска при нажиме противника, и даже без него, возвращались на свои позиции...
Что сделать для того, чтобы исправить положение? Прежде всего надо восстановить боеспо­собность армии, так как без этого никакие предложения, никакие решения -145- не будут иметь значения. Чтобы вернуть боеспособность армии, надо дисциплинировать ее. Прежнюю дисциплину полностью восстановить нельзя и теперь желательно обсудить меры, которые могли бы поднять дисциплину и авторитет начальников и сделать войска послушными. Ведь теперь надо сутки и более, чтобы уговорить части идти выручать товарищей. Во время последних боев войска торговались, митинговали целыми сутками и иногда выносили решения не идти на помощь соседним частям. В результате – полная неудача. Без всяких разговоров, при малейшем нажиме, дивизии разбегались, не слушая ни уговоров, ни угроз.
Все это происходит от того, что начальники, от ротного командира до главнокомандующего, не имеют власти. Работа же комитетов и комиссаров не удалась, так как они заменить начальников не могут. История указывает, что есть предел свободе армии, пе­рейдя который армия обращается в скверную милицию, необученную, непослушную и выходящую из рук начальников. Поэтому, рассматривая поставленные три вопроса, считаю, что первым вопросом должны стать меры, необходимые для восстановления боеспособно­сти армии...
Вслед за верховным главноко­мандующим выступили командующие фронтами. Все единогласно ратовали за то, что армии прежде всего необходима дисциплина, для поддержания которой допустимы самые строгие меры. Было выска­зано мнение о необходимости устранения комитетов и комиссаров, подрывающих в войсках единоначалие.
Слово попросил комиссар Юго-Западного фронта Борис Са­винков:
– Я, как и все, так же люблю нашу Родину, но я не могу согласиться с мнением господина ко­мандующего Западным фронтом и господина командующего Северным фронтом. Господин командующий Западным фронтом сказал, что надо упразднить, за ненадобностью, а, может быть за вредностью, комитеты. Однако следует заметить, что члены войсковых организаций неоднократно сами шли в бой и погибали. Много они делали и в деле эвакуации, когда начальствующие лица не всегда и везде делали нужные распоряжения. Нельзя отрицать того, что войсковые организации приносят несомненную пользу, следят за хозяйственной частью, объясняют солдатам с демократической точки зрения явления общественной жизни. В то же время я не привет­ствую их вмешательство в оперативные вопросы и в отношении смещения начальников. Конечно, необходимо установить их круг ведения, и раз будет такое разграничение, то тогда войсковые организации -146-мничего, кроме пользы, при­нести не могут...
Не могу также согласиться с господином командующим Западным фронтом относительно комиссаров. Русская армия – армия демократическая, республиканская. Высший же командный состав назначен еще старым правительством. Не будь этого, я первым бы утверждал, что комиссары должны быть отменены при первой возможности, но при указанных обстоятельствах в настоящее время без них обойтись нельзя. Солдаты, часто не доверяя начальникам, доверяют комиссарам. Комиссары, это те третьи лица, которые часто дают возможность сглаживать разногласия и недоразумения, происходящие между двумя сторонами. В армии, пока в России есть революционная власть, должны быть глаза и уши у этой власти...
Я присоединяюсь к мнению о необходимости восстановления дисциплинарной власти начальни­ков, но наступило ли для этого время? В бою результат от принятия этой меры будет неболь­шой, а волнения будут огромные и эта мера встретит противодействие солдат. В то же время введение смертной казни признаю необходимой на театре военных действий, но не только против солдат, но и против начальников.
Брусилов терпеливо выслушал Савинкова, выступивших следом за ним генералов Лукомского, Алексеева, Рузского. Дискуссия явно затягивалась, и по тому, как Керенский нервно вертел в руке карандаш, было видно, что сказанное военными ему не нравилось. Но Алексей Алексеевич меньше всего заботился о самолюбии главы правительства, которое, взяв власть в стране, не могло ею эффективно распорядиться. Он снова взял слово:
– Не может быть двух мнений относительно необходимости иметь строгую дисциплину. Пример – Германия, окруженная врагами, а как держится и только благодаря дисциплине. Конечно не в том дело, что будет у нас республика или монархия, дисциплина все равно необходима, без нее армии нет. Оставлю в стороне причины разложения нашей армии. Но ска­жу, что вся беда России в том, что армия не дисциплинирована. На фронте у нас армии нет, в тылу – тоже. Затруднения, испытанные Временным правительством в Петрограде, все бедствия внутри России имеют одну причину – отсутствие у нас армии.
Неудовольствие в стране, не­успехи на фронте происходят от того, что у нас нет дисциплины. Вот у меня в руках телеграмма, полученная из Горок. В ней сообщается о грабежах, которые там чинят солдаты. Мирные жители просят оградить их от бесчинств серых банд. А эти самые банды на
-147- фронте бегут перед слабым противником. В сущности, они хорошие люди. Но необразованных, неразвитых людей нельзя сразу сделать разумными гражданами. Их надо привести к послушанию. Даже в Соединенных Штатах существуют такие суровые меры, как распинание солдата на земле наподобие Андреевского креста, сажание на цепь. Сама по себе война явление жестокое, неестественное. Поэтому жестокими, неестественными мерами надо заставить солдата слушаться.
Как завести у нас дисциплину? Начальникам должна быть дана дисциплинарная власть. Солдаты должны слушаться своего боевого начальника, иначе мы никогда войны не выиграем и даже не удержим нашего теперешнего положения. Дисциплину надо ввести не только на фронте, но и в тылу. Недоверие всегда было и будет. Но вообще доверие солдат к офицерам было. Теперь же солдаты заподозрили, что офицеры хотят отнять у них права. Их окрестили «буржуями». Но по существу офицер не буржуй, он самый настоящий пролетарий. Офицеры были более революционны, чем солдаты, которые стали революцион­ными из-за посулов земли и воли. Повторяю, может быть правительство не хотело так остро ставить вопрос, но так вышло. Я много служил в армии и знаю, что раньше недоверия к офицерам не
было...
Брусилов наблюдал за реакцией присутствующих. Военные, соглашаясь, кивали головами. Министр иностранных дел Терещенко сидел неподвижно, поджав губы, явно не понимая до конца того, о чем идет речь. Керенский уже не нервничал. Он был откровенно зол и едва сдерживался, чтобы не обрушиться на Брусилова со встречными обвинениями. Алексей Алек­сеевич продолжал:
– Итак, дисциплина в армии должна быть восстановлена. Власть начальникам должна быть дана. Что же касается до войсковых комитетов, то их уничтожить нельзя. Но комитеты должны быть подчинены начальникам, которые могут, в случае надобности, их разогнать.
Комиссариат желателен в настоящее время, только нужно определить размеры власти комиссаров. Долгом чести считаю отметить полезную работу комиссара Юго-Западного фронта. Потом, может быть, надо будет уничтожить комиссаров, но пока они нужны. Сами начальники просят о комиссарах и агитаторах, но заменить начальников они не могут и должны помогать им...
И еще я хотел бы сказать о следующем. Нет такой армии в мире, где младший не отдавал бы чести старшему. Отдание чести – это известный привет людей одной и той же корпорации. Для нашего -148- простонародья не отдавать честь кому-нибудь значит – ему «плевать» на него. Конечно, если оба лица в штатском, то об отдании чести нечего и говорить. Но не отдавать чести, когда оба в военном, – недопустимо...
Керенский не выдержал. Вско­чил с места, заходил по комнате. Затем остановился у стола и за­говорил отрывисто, громко:
– Конечно, все имеет свои отрицательные стороны. Сейчас все имеет ненормальный характер. Можно ли сейчас сделать по­ворот во всем? Нет, нельзя. Ответственность всех так переплетается, что разделить всех на группы натравливающих и натравливаемых нельзя. Кто не мо­жет примириться с новым порядком пусть не насилует себя и пусть уходит.
Произнося последние слова, он выразительно посмотрел на генералов и дольше всего на Брусило­ва... Совещание закончилось поздно ночью. Керенский сразу же уехал в Петроград. А в 11 часов утра 19 июля Брусилов получил телеграмму: «Временное правительство постановило назна­чить вас в распоряжение правительства. Верховным главнокомандующим назначен генерал Корнилов. Вам надлежит, не ожидая прибытия генерала Корнилова, сдать временное командование наштаверху. О времени выезда прошу телеграфировать. Министр-председатель, военный и морской министр Керенский»{31}.
Известие не застало Алексея Алексеевича врасплох. Внутренне он уже был готов к отставке. Удивила спешка, с которой его удаляли от войск. Так закончилось его участие в первой мировой войне. Впереди еще были многие годы жизни, полные драматических событий. 21 июля 1917 года Брусилов приехал в Москву, где жила семья брата. Он с женой поселился в доме №4 по Мансуровскому переулку на Остоженке. В октябрьских событиях Алексей Алексеевич не участвовал, но революция «нашла» его в собственном доме. В шесть часов вечера 2 ноября во время обстрела штаба Московского военного округа, мортирный снаряд попал в дом Брусиловых. Его осколки в не­скольких местах перебили Алексею Алексеевичу правую ногу ниже колена. Это была первая огневая рана на теле генерала, и получил он ее от русского снаряда. После тяжелой операции Алексей Алексеевич во­семь месяцев лечился у хирурга С.М. Руднева.
Еще не совсем здорового Брусилова в госпитале стали наве­щать представители различных контрреволюционных организа­ций, стараясь привлечь его на свою сторону. Он получил письмо, под­писанное «гражданами Москвы» (священниками, купцами, фабри­кантами, офицерами и чиновника­ми), с соболезнованием по поводу
-149- страданий, причиненных ему «...врагами и предателями родины и с выражением надежды, что он будет верным сыном отчизны»{32}. Ответа не последовало.
В июле 1918 года Брусилов покинул клинику и некоторое время жил вдвоем с женой на небольшие сбережения и драгоценности Надежды Владимировны. Давление на генерала возобновилось. Бело­гвардейцы не теряли надежду увидеть его в конце концов под своими знаменами. Об этих месяцах Брусилов вспоминал: «Одно время, под влиянием больших семейных пере­живаний и уговоров друзей, я склонялся к отъезду на Украину и затем за границу, но эти колебания были непродолжительны. Я быстро вернулся к моим глубоко засев­шим в душе убеждениям... Это тяжко, конечно, но иначе поступить я не мог, хотя бы это стоило жизни. Скитаться же за границей в роли эмигранта не считал и не считаю для себя возможным и достойным»{33}.
В тот период положение Советской Республики осложнилось до крайности. «...Стиснутая до пределов княжения великого князя Ивана Третьего, она отчаянно билась на четыре стороны, проби­валась к хлебу, к морю, к золоту»{34}. В августе Брусилова посетил английский дипломат и шпион Б. Локкарт. Не назвав вначале себя, он попытался уговорить генера­ла перебраться в Самару. И вновь
Брусилов отказался.
Вскоре ВЧК перехватила письмо Локкарта, в котором тот, в частности, сообщал о планах сде­лать Брусилова белым вождем. Алексей Алексеевич был немедленно арестован. Ему удалось передать записку Ф.Э. Дзержинскому, в которой просил объяснить причину ареста. Дзержинский посетил арестованного и дал понять, что его напрямую ни в чем не обвиняют, но вынуждены продержать некоторое время под стражей. Генерал утишал
(? так в тексте – Ю.Б.) жену: «Сидим на гауптвахте в Кремле. Пожалуйста, будь спокойна и не огорчайся. Ты хорошо знаешь, что ни я, ни Ростя{*} ни в чем перед правительством не провинились, а потому спокойно ждем решения»{35}.
Вначале к нему не допускали даже врача, несмотря на то, что рана вновь открылась. По воспомина­ниям Локкарта, арестованного несколько позднее и также содержавшегося в Кремле на гауптвахте, Алексей Алексеевич выглядел больным, истощенным и старым, передвигался с трудом, опираясь на палку.
Надежда Владимировна энергично хлопотала за мужа: обращалась в Совнарком и ВЧК, к самому Дзержинскому. В конце концов она получила разрешение ежедневно приходить к мужу. С пропуском,
-150- подписанным Дзержинским, Брусилова начал посещать и профессор С.К. Лесной, сделавший в свое время ему две операции и продолжавший теперь прерванное лечение. А через два месяца Брусилов и Яхонтов были освобождены.
К нему снова «...посыпались бесконечные требования со стороны всевозможных политических партий и людей различных каст, классов, состояний. Все тянули его на свою сторону...»{36} Однако генерал так и не перешел в лагерь контрреволюции. Не принял он и интервенцию, ибо полагал, что независимость страны-родины необходимо беречь и защищать.
Зима и весна 1919 года были для семьи Брусиловых временем больших лишений. В квартиру подселили «...какого-то комиссара с нелегальной супругой и его матерью... Грубый, наглый, пьяный человек, с физиономией в рубцах и шрамах. Он говорил, что был присужден к смертной казни за пропаганду среди солдат Юго-Западного фронта еще в 19 15 году, а я отменил смертную казнь и заменил ее каторгой. Теперь он, конечно, большая персона, вхож к Ленину и т.п. Вот уж можно сказать, что отменил ему смертную казнь себе на голову. Пьянство, кутежи, воровство, драки, руготня, чего только не поднялось у нас в квартире, до сих пор чистой и приличной. Он уезжал иногда на несколько дней и возвращался с мешками
провизии, вин, фруктов. Мы буквально голодали, а у них белая мука, масло, все что угодно бывало.
Моя жена превратилась в щепку, ее сестра и брат тоже. Любимые собаки сдыхали одна за другой. Меня еле-еле подкармливали обманно, уверяя, что
и сами едят...»{37}
Беда, как известно, не приходит одна. Единственный сын Брусилова – Алексей, блестящий гвардейский офицер, несколько лет назад женился на богатой аристократке, семнадцатилетней Варваре Ивановне Котляровской. Брак казался счастливым. Но грянула ре­волюция, затем гражданская война. Алексей Брусилов, не желая участвовать в братоубийственной бойне, пытался найти возможность содержать семью. Из этого у него ничего не получилось. В доме начались ссоры. И тогда Алексей добровольно вступил в Красную Армию. 20 декабря 1919 года газета «Боевая правда» сообщила, что «...в Киеве по приговору военно-полевого суда белыми расстрелян бывший корнет Брусилов, сын известного цар­ского генерала. Он командовал красной кавалерией (кавалерийским полком) и попал в плен к белым под Орлом...»{38}. Алексей
Алексеевич тяжело переживал ги­бель сына, с которым ему так и не удалось достичь взаимопонимания. Наступила весна 1920 года. 20 апреля польская армия перешла в наступление на Украине. 7 мая -151- интервенты заняли Киев. Брусилов, как гражданин и патриот, не мог безучастно наблюдать за происходившим. Более того, старые сослуживцы, бывшие генералы В.Н. Клембовский и Н.И. Раттель, уже начавшие сотрудничать с советской властью, постоянно уговаривали Алексея Алексеевича предложить Троцкому создать особое совещание при Главкоме Вооруженными Силами Республики, которое бы занялось разработкой плана войны с Польшей.
Алексей Алексеевич наотрез отказался вступать в переписку с Троцким, но свое мнение выразил в письме начальнику Всероссийского главного штаба Н.И. Раттелю. Ввиду того, что в последующем это письмо было преподнесено, как заявление Брусилова о желании сотрудничать с новой властью, оно приводится полностью:
«Милостивый государь Николай Иосифович! За последние дни мне пришлось читать ежедневно в газетах про быстрое и широкое наступление поляков, которые, по-видимому, желают захватить все земли, входившие в состав королевства Польского до 1772 года, а может быть, и этим не ограничатся. Если эти предположения верны, то беспокойство прави­тельства, сквозящее в газетах, понятно и естественно. Казалось бы, что при такой обстановке бы­ло бы желательно собрать совещание из людей боевого и жизненного опыта для подробного обсуж­дения настоящего положения России и наиболее целесообразных мер для избавления от иностранного нашествия.
Мне казалось бы, что первой мерой должно быть возбуждение народного патриотизма, без которого крепкой боеспособности армии не будет. Необходимо нашему народу понять, что старое правительство было не право, де­ржа часть польского братского народа в течение более столетия насильственно под своим владычеством. Свободная Россия правиль­но сделала, немедленно сняв цепи со всех бывших подвластных народов, но, освободив поляков и дав им возможность самоопределиться и устроиться по своему желанию, вправе требовать того же самого от них, и польское нашествие на земли, исконно принадлежавшие русскому православному народу, необходимо отразить силой. Как мне кажется, это совещание должно состоять при Главнокомандующем, чтобы обсуждать дело снабжения войск провиантом, огнестрельными припасами и обмундированием. Что же касается оперативных распоряжений и плана войны в особенности, то в этой область совещание ни в коем случае вмешиваться не может.
Как личный мой опыт, так и военная история всех веков твердо указывают, что никакой план, со­ставленный каким бы то ни было
-152- совещанием, не может выполняться посторонним лицом, да и вообще план войны и оперативные распоряжения должны быть еди­ноличной работой самого командующего и его начальника штаба, но никоим образом не какой бы то ни было комиссии или совещания. Такие действия какой-нибудь кол­легии были бы преступным посягательством на волю главнокоман­дующего и его основные права и обязанности. Обязательно выполнять план тому, кто его со­ставил, и плох тот главнокомандующий, который согласился бы выполнять чужие планы. Знаменитый гоф-кригсрат недоброй памяти достаточно указывает, на­сколько преступно связывать волю полководца. Вот все, что имел Вам сказать. Прошу верить моему уважению и преданности. А. Брусилов»{39} А уже на следующий день советское правительство, которое было не прочь заполучить на службу старых авторитетных военачальников, прежде всего для политической борьбы со своими противниками, приняло постановление:
«Непримиримый враг рабоче-крестьянской России – польско-буржуазно-шляхетское прави­тельство, вероломно прикрыв­шись заявлениями о согласии начать мирные переговоры, сосредоточило свои вооруженные франко-американской биржей силы, начали широкое наступление на Советскую Украину с целью превращения в кабальную польскую колонию. В этих условиях Советская Россия, поставившая себе целью добиться честного и прочного мира с братским польским народом на основах взаимного уважения и сотрудничества, вынуждена ныне силой оружия сломить злобную, хищную волю польского правительства. В целях всестороннего освещения вопросов, связанных с этой борьбой, от исхода которой зависит судьба не только украин­ского, но и русского народа, РВСР
ПОСТАНОВИЛ: Образовать при Главнокомандующем всеми Вооруженными Силами Республики высокоавторитетное по своему составу Особое совещание по вопросам увеличения сил и средств для борьбы с наступлением польской контрреволюции.
На Особое совещание, в состав которого должны войти как военные, так и политические деятели, возлагается изыскание и всестороннее обсуждение тех мер, которые должны быть своевременно приняты для сосредоточения таких сил и средств борьбы, которые обеспечили бы победу в кратчайшее время.
Председательствование в Особом совещании возлагается на А.А. Брусилова. Членами совеща­ния назначаются: Генштаба А.А. Поливанов, Генштаба В.Н. Клембовский, Генштаба
-153- П.С. Балуев, Генштаба А. Е. Гутор, Генштаба A.M. Зайончковский, Генштаба А.А. Цуриков, генштаба М.В. Акимов, Генштаба Д.П. Парский, Генштаба А.И. Верховский, И.И. Скворцов, Л.П. Се­ребряков, А.Н. Александров, К.Х. Данишевский.»{40}.
Сам Брусилов весьма критически оценивал деятельность Особого совещания: «Оглядываясь назад, должен сказать, что наши совещания носили характер оригинальный. Мы в сущности толкли воду в ступе и делали вид, что усердно работаем. В действительности же мы переливали из пустого в порожнее. Никаких плодотворных результатов совещания эти не дали; генералы только притворялись, что занимаются устройством армии, а коммунисты перешептывались и наблюдали за ними. Скучно и тошно это было. Из коммунистов честных, казалось мне, искренних, идейных, мне приходилось беседовать с Александровым и Подвойским. Это были безусловно умные люди, хотя с шорами в глазах. У меня было настроение выжидательное. В общем эта инсценировка со стороны правительства была белыми нитками шита. Это нужно было... для виду, «для радио», но делать дела они
нам не давали, не веря нам»{41}.
30 мая 1920 года в «Правде» появилось воззвание «Ко всем бывшим офицерам», подписанное Брусиловым и его товарищами: «Свободный русский народ освободил все бывшие ему подвластные наро­ды и дал возможность каждому из них самоопределиться и устроить свою жизнь по собственному произволению, – говорилось в нем. – Тем более имеет право сам русский и украинский народ устраивать свою участь и свою жизнь так, как ему нравится, и мы все обязаны родной матери-России. В особен­ности (в некоторых газетах это слово было пропущено. – Авт.) населением и вновь подчинять их польским угнетателям.
Под каким бы флагом и с какими бы обещаниями поляки ни шли на нас и Украину, нам необходимо твердо помнить, что, какой бы ни был объявлен официальный предлог этой войны, настоящая главная цель их наступления состоит исключительно в выполнении польского захватнического поглощения Литвы, Белоруссии и отторжения части Украины и Новороссии с портом на Черном море («от моря до моря»).
В этот критический исторический момент нашей народной жизни мы, ваши старшие боевые товарищи, обращаемся к вашим чувствам любви и преданности к родине и взывает к вам с настоя­тельной просьбой забыть все обиды, кто бы и где бы их вам ни нанес, и добровольно идти с полным са­моотвержением и охотой в Красную Армию, на фронт или в тыл, куда бы правительство Советской
-154- Рабоче-Крестьянской России вас ни назначило, и служить там не за страх, а за совесть, дабы своей честной службой, не жалея жизни, отстоять во что бы то ни стало дорогую нам Россию и не допустить ее расхищения, ибо в по­следнем случае она безвозвратно может пропасть, и тогда наши потомки будут нас справедливо проклинать и правильно обвинять зато, что мы из-за эгоистических чувств классовой борьбы не использовали своих боевых знаний и опыта, забыли свой родной русский народ и загубили свою матушку-Россию»{42}.
Сразу после этого Особое совещание было распущено. Но на воззвание откликнулось почти 14 тысяч бывших генералов и офицеров. Они добровольно вступили в Красную Армию и помогли ей решить задачи вооруженной борьбы на Польском фронте.
Уже летом 1920 года вера Брусилова в возможность плодотворного сотрудничества с советской вла­стью была поколеблена. Причиной этого стали аресты и гибель некоторых бывших генералов – военспецов у большевиков. Первыми были ненадолго арестованы Зайончков-ский и Гутор. Затем взяли Клембовского, которому так и не суждено было выйти из застенков ВЧК. Все попытки Брусилова спасти своего старого боевого товарища не увенчались успехом. Точно так же были безрезультатными его ходатайства по делу бывшего генерала Лечицкого. Оба они умерли в тюрьме от истощения.
Были арестованы и некоторые офицеры и генералы, откликнувшиеся на воззвание. Об этом знал Алексей Алексеевич и воспринимал как личное горе и личную ошибку. Поэтому, когда осенью ему предложили написать обращение к врангелевским офицерам, в войсках которых будто бы назрел бунт, он принял решение, о котором затем поведал в своих воспоминаниях: «Я думал – армия Врангеля в моих руках. Плюс все те, кто предан мне внутри страны и в рядах Красной Армии. Конечно, я поеду на юг с пентаграммой, а вернусь с крестом и свалю
захватчиков или безумцев в лучшем случае»{43}.
Планам Брусилова не суждено было осуществиться. Белая армия достаточно организованно эвакуировалась из Крыма. А «воззвание», якобы составленное и подписанное Брусиловым, все же массово распространялось во врангелевских войсках. Многие офицеры, поверив ему, сдавались Красной Армии и «...попали в руки свирепствовавшего Бела Куна, массами их расстреливавшего...
...Право, не знаю, – в сердцах пытался разобраться в случившемся Алексей Алексеевич, – могу ли я обвинять себя в этом ужасе, если это так было в действительности. Я до сих пор не знаю, было ли
-155- это именно так, как рассказывали мне, и в какой мере это была правда. Знаю только, что в первый раз в жизни столкнулся с такой изуверской подлостью и хитростью и попал в невыносимо тяжелое по­ложение, такое тяжелое, что, право, всем тем, кто был попросту расстрелян, несравненно было легче.
Если б я не был глубоко верую­щим человеком, я мог бы покончить самоубийством. Но вера моя в то, что человек обязан нести все последствия своих вольных и невольных грехов, не допустила мен я до этого. В поднявшейся револю­ционной буре, в бешеном хаосе я, конечно, не мог поступать всегда логично, непоколебимо и последовательно, не имея возможности многого предвидеть, уследить за всеми изгибами событий; возможно, что я сделал много ошибок, вполне это допускаю. Одно могу сказать с чистой совестью, перед самим Богом – ни на минуту я не думал о своих личных интересах, ни о своей личной жизни, но все время в помышлениях моих была только моя Родина, все поступки мои имели целью помощи ей; всем
сердцем хотел я блага только ей»{44}.
Воззвания, истинное и ложное, нанесли непоправимый ущерб репутации Брусилова в белоэмигрантских кругах. О выезде из страны не могло быть и речи. Алексей Алексеевич в июле 1922 года был назначен главным военным инспектором коннозаводства и коневодства. Сославшись на состояние здоровья, в 1925 году он подал рапорт об отставке, и осенью выехал на лечение в Карловы Вары. Прожив несколько месяцев за границей и убедившись, что эмигранты по отношению к нему настроены весьма враждебно, он вернулся в Москву.
Умер Брусилов 17 марта 1926 года на семьдесят третьем году жизни от паралича сердца. Он был похоронен со всеми воинскими почестями на территории Новодевичьего монастыря. Надежда Владимировна после смерти мужа эмигрировала вместе с сестрой в Чехословакию. Там она пыталась завершить мемуары, над которыми Алексей Алексеевич работал более шести лет. Она скончалась в 1938 году и похоронена в Праге на русском кладбище.
-156-

 

Библиографические ссылки:

 

{*} Р.Н. Яхонтов, брат жены Брусилова – Авт.

{1} Семанов С.И. Генерал Брусилов. Документальное повествование. М.: Воениздат, 1986. С.27-28.
{2} Там же. С. 61.
{3} Там же. С. 100.
{4} Там же. С. 109.
{5} РГВИА, ф. 2003, оп. 2, д. 176, л. 14.
{6} РГВИА, ф. 2134, оп. 1, д. 305, л. 74.
{7} РГВИА, ф. 2067, оп. 1, д. 297, л. 235.
{8} РГВИА, ф. 2067, оп. 1, д. 297, л. 262.
{9} РГВИА, ф. 2067, оп. 1, д. 297, л. 286,331.
{10} Стратегический очерк войны 1914-1918 гг. М., 1920-1923. Ч.1. С.207.
{11} РГВИА, ф. 2067, оп. 1, д. 297, л. 361-362.
{12} Бонч-Бруевич М.Д. Потеря нами Галиции в 1915 г. М., 1920. Ч.1. С.142.
{13} ЦГАРА, ф. 2134, оп. 1, д. 1087, л. 18.
{14} РГВИА, ф. 2134, оп. 1, д. 1087, л.л. 47-48.
{15} Наступление Юго-Западного фронта в мае-июне 1916 г. Сборник документов. М., 1940. С.113.
{16} Семанов СИ. Генерал Брусилов. Документальное повествование. С. 201, 203.
{17} Наступление Юго-Западного фронта в мае-июне 1916 г. Сборник документов. С.188-189.
{18} Там же. С. 291.
{19} Семанов С.Н. Генерал Брусилов. Документальное повествование. С.224-225.
{20} Брусилов А.А. Мои воспоминания. М.: Воениздат, 1963. С.241.
{21} Лиддел Гарт Б. Правда о войне 1914-1918 гг. С.187. -157-
{22} История первой мировой войны. М.: Наука, 1975. Т.2. С.204.
{23} Брусилов А.А. Мои воспоминания. С.248.
{24} ЦГАРФ, ф. 5972, оп. 3, д. 104, л. 2.
{25} ЦГАРФ, ф. 5972, оп. 3, д. 104, л. 3-4.
{26} Стратегический очерк войны 1914-1918 гг. Ч.7. С.128.
{27} Русский архив. М.: Политиздат, 1991. Т.2. С.31.
{28} Разложение армии в 1917 г. М.-Л., 1925. С.9.
{29} Стратегический очерк войны 1914-1918 гг. Ч. 4. С. 133-151.
{30} Русский архив. Т.2. С. 43.
{31} Стратегический очерк войны 1914-1918 гг. Ч. 4. С. 151-187.
{32} РГВИА, ф. 162, оп. 1, д. 3, л. 298.
{33} Брусилов А.А. Мои воспоминания. С. 246.
{34} Толстой А.К. Собрание сочинений. М., 1958. Т. 3. С. 397.
{35} ЦГАРФ, ф. 5972, оп. 3, д. 80, л. 198.
{36} РГВИА, ф. 162, оп. 1, д. 80, л. 198.
{37} Военно-исторический журнал. 1989. №10. С.66-67.
{38} Семанов С.Н. Генерал Брусилов. Документальное повествование. С. 297.
{39} Военно-исторический журнал. 1989. №10. С.71.
{40} ЦГАРФ, ф. 5972, оп. 3, д. 167, л. 2.
{41} Военно-исторический журнал. 1989. №10. С.72.
{42} ЦГАРФ, ф. 5972, оп. 3, д. 170, л.1.
{43} Военно-исторический журнал. 1989. №12. С.57.
{44} Там же. С. 57. -158-

 

далее



return_links();?>
 

2004-2016 ©РегиментЪ.RU