УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


Каталог-Молдова - Ranker, Statistics


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Русское общество перед Великой войной 1914-17 гг.

 

Обратимся к столь недавнему печальному нашему прошлому. Русское общество...
Эта уже не та компактная, монолитная, единая масса, прослоенная дворянством, служилым и поместным, какая была перед Отечественной войной 1812 года.
Крестьяне были не одни. Подле них выросла громадная городская армия рабочих. Появилось целое сословие людей, не имеющих ни собственности, ни определенных занятий, – пролетариат.
Крестьянство, рабочие и пролетариат получили все обычные свойства психологической толпы – подражательные наклонности, способность ко внушению и легкую возбудимость, импульсивность.
Крестьяне только что прошли через искушение погромов, грабежей и убийств 1905-го года. Они еще не забыли об этом и не успокоились. Так недавно были пожары усадеб и карательные экспедиции с расстрелами и порками. Молодежь выросла на этом и этого не забыла к 1914-му году. Она была уже развращена.
Не в лучшем положении были и рабочие. Забастовки только что закончились. Рабочие потрясали столицы и города, – они сознали себя силою.
Средств внушения этой толпе каких угодно идей было много. Газета широко проникла в деревню и в рабочие кварталы. Для малограмотных всегда находились толкователи и учителя из интеллигентной молодежи, устремившейся "просвещать" народ. Настроение этой молодежи и большинства самой интеллигенции было антипатриотическое. Слово "патриот" было оскорбительно. К нему постоянно приклеивали приставку "ура", либо присловье "квасной" – "ура-патриот", "квасной патриот". Любить Родину становилось неприличным.
Один весьма крупный писатель отозвался о России – "самая печальная страна в мире". Или он не знал России, или он ничего не видел, кроме России.
Народ с одной стороны возвеличивали, с другой затаптывали в грязь. "Мы ни к чему не годные люди. Кишка у нас тонкая. Чуть постреляли – и в кусты."
Интеллигенция, шедшая "просвещать" народ, не забывала и армии. В рассказе М. Горького "Солдаты" описывается, как девушка "просвещает" солдат, поставленных для охраны имения. Какого рода мысли витали в это время в головах тогдашней молодежи, как она относилась к России и армии, в каком духе просвещала она народ, что она готовила и к чему стремилась, можно видеть из следующих слов Назанского, одного из героев Купринского "Поединка".
"Да, настанет время, и оно уже у ворот. Время великих разочарований и страшной переоценки. Помните, я говорил вам как-то, что существует от века незримый и беспощадный гений человечества. Законы его точны и неумолимы. И чем мудрее становится человечество, тем более и глубже проникает оно в них. И вот я уверен, что по этим непреложным законам все в мире рано или поздно приходит в равновесие. Если рабство длилось века, то распадение его будет ужасно. Чем громаднее было насилие, тем кровавее будет расправа. И я глубоко, я твердо уверен, что настанет время, когда нас, патентованных красавцев, неотразимых соблазнителей, великолепных щеголей станут стыдиться женщины и, наконец, перестанут слушаться солдаты. И это будет не за то, что мы били в кровь людей, лишенных возможности защищаться, и не за то, что нам, во имя чести мундира, проходило безнаказанным оскорбление женщин, и не за то, что мы, опьянев, рубили в кабаках в окрошку всякого встречного и поперечного. Конечно, и за то и за это, но есть у нас более страшная и уже теперь непоправимая вина. Это то, что мы слепы и глухи ко всему. Давно уже, где-то вдали от наших грязных вонючих стоянок совершается огромная, новая светозарная жизнь. Появились новые, смелые, гордые люди, загораются в умах пламенные свободные мысли. Как в последнем действии мелодрамы, рушатся старые башни и подземелья, и из-за них уже видится ослепительное сияние. А мы, надувшись, как индейские петухи, только хлопаем глазами и надменно болбочем: "Что? Где? Молчать! Бунт! Застрелю!" И вот этого-то индюшечьего презрения к свободе человеческого духа нам не простят во веки веков...
Да наступает новое, чудное, великолепное время. Я ведь много прожил на свободе и много кой-чего читал, много испытал и видел. До этой поры старые вороны и галки вбивали в нас с самой школьной скамьи: "Люби ближнего, как самого себя, и знай, что кротость, послушание и трепет суть первые достоинства человека". Более честные, более сильные, более хищные говорили нам: "Возьмемся об руку, пойдем и погибнем, но будущим поколениям приготовим светлую и легкую жизнь". Но я никогда не понимал этого. Кто мне докажет с ясной убедительностью, – чем я связан с этим, черт бы его побрал! – моим ближним, с подлым рабом, с зараженным, с идиотом? О, из всех легенд я более всего ненавижу – всем сердцем, всей способностью к презрению – легенду об Юлиане Милостивом. Прокаженный говорит: – "Я дрожу, ляг со мной в постель рядом. Я озяб, приблизь твои губы к моему смрадному рту и дыши на меня." Ух, ненавижу! Ненавижу прокаженных и не люблю ближних. А затем, какой интерес заставить меня разбивать свою голову ради счастья людей тридцать второго столетия? О, я знаю этот куриный бред о какой-то мировой душе, о священном долге... Любовь к человечеству выгорела и вычадилась из человеческих сердец. На смену ей идет новая, божественная вера, которая пребудет бессмертной до конца мира. Это любовь к себе, к своему прекрасному телу, к своему всесильному уму, к бесконечному богатству своих чувств"... "Кто вам дороже и ближе себя? – Никто. Вы – царь мира, его гордость и украшение. Вы – бог всего живущего. Все, что вы видите, слышите, чувствуете, принадлежит нам. Делайте, что хотите. Берите все, что вам нравится. Не страшитесь никого во всей вселенной, потому что над вами никого нет и никто не равен вам. Настанет время, и великая вера в свое "я" осенит, как огненные языки Святого Духа, головы всех людей, и тогда уже не будет ни рабов, ни господ, ни калек, ни жалости, ни пороков, ни злобы, ни зависти. Тогда люди станут богами. И подумайте, как осмелюсь я тогда оскорбить, толкнуть, обмануть человека, в котором я чувствую равного себе светлого бога? Тогда жизнь будет прекрасна. По всей земле воздвигнутся легкие, светлые здания, ничто вульгарное, пошлое не оскорбит наших глаз, жизнь станет сладким трудом, свободной наукой, дивной музыкой, веселым, вечным и легким праздником. Любовь, освобожденная от темных пут собственности, станет светлой ре лигиеи мира, а не тайным, позорным грехом в темном углу, с оглядкой, с отвращением. И самые тела наши сделаются светлыми, сильными и красивыми, одетыми в яркие, великолепные одежды. Так же, как верю в это вечернее небо надо мной, так же твердо верю я в эту грядущую богоподобную жизнь!..."(А.Куприн. Поединок. Московское книгоиздательство. Стр. 284-287.)
Эти Ницшеанские идеи, преломившиеся по-русски, написаны почти за двадцать лет до Великой войны. Они были общи тогдашней Русской литературе и театру. Вы найдете такое же презрение к серому "мещанству" обыденной жизни и такое же мечтательное устремление к какой-то необычайной, светлой, легкой жизни, которая должна наступить как-то сама собою через сто, двести лет, в произведениях Леонида Андреева, Горького, Сологуба и особенно в пьесах Чехова. Ими жило Русское образованное общество, на их мечтательной, акварельной никчемности создавались новые течения театра.
Русское общество к началу великой войны было точно чем-то утомлено, искало чего-то нового, ожидало чего-то необычайного. Оно жило в каких-то сумерках. Оно не жаждало побед, оно готово было к поражениям, ожидая за ними светлую новую жизнь. Эти мысли были ему внушены. Оно восприняло их. Наша молодежь предвоенного времени ждала той бури, которую воспел М.Горький в стихотворении в прозе "Буревестник"...
"...Буря! Скоро грянет буря! Это смелый буревестник гордо реет между молний над ревущим гневно морем; то кричит пророк победы: пусть сильнее грянет буря..."
Это ожидание бури, это желание бури, а не победы над врагом, постепенно, с непостижимой силою и быстротою, охватывало Русское общество во время самой войны. Оно веяло с газетных листов, оно звучало с трибуны Государственной Думы, оно смотрело с экрана кинематографа, оно говорило со сцены театра, и общество постепенно обращалось в психологическую толпу, импульсивную, невменяемую, легковерную, восприимчивую, то верящую в свои силы, то отчаивающуюся и легко падающую духом. Внушать такому обществу стало легко, и чем невероятнее была внушаемая ложь, тем легче ей верили. (Распутин, сепаратный мир с Германией, измена генералов, шпиономания и т.д.).

 

Настроения армии перед Великой войной и во время войны

 

Наша Армия, несмотря на неудачи Японской войны, а отчасти благодаря этим неудачам, к началу великой войны была на высоте обучения и воспитания и в этом отношении была сильнее армий противника.
"...Наши перволинейные войска в отношении боевых качеств и тактической подготовки были на должной высоте, – пишет генерал Головин в своей книге "Из истории кампании 1914 года на Русском фронте". – Неудачи Японской войны не поколебали традиций старых частей, знамена которых участвовали во многих победах прежних времен. Ценою крови на полях Маньчжурии против первоклассного неприятеля был куплен боевой опыт новой тактики. В 1914 году в рядах наших войск находилось большое число командиров, офицеров и унтер-офицеров, прошедших лучшую военную школу – школу войны.
Пехота в значительной мере отрешилась от пережитков в виде массивных цепей и стремилась обосновать свои боевые действия на работе звеньев. Стрелковое дело было поставлено выше, чем в любой армии мира. В этих отношениях Русские перволинейные войска оказались лучше подготовленными, нежели противники...
Наша полевая артиллерия в смысле уменья использовать свойства современной скорострельной пушки превосходила не только артиллерию противника, но и французскую, всегда занимавшую почетное первое место...
...Мы считаем себя вправе утверждать, что в 1914 году кадры Русских войск должны быть поставлены на первом месте как по сравнению с нашими союзниками, так и с противниками."( Генерал Н.Н.Головин. Из истории кампании 1914-го года на Русском фронте. Стр. 28, 29, 30.)
Духовно армия стояла на громадной высоте. Офицеры типа Купринского Назанского были исключением. Армия была вне политики и далека от нее. Целодневные, очень тяжелые занятия воспитанием и обучением солдат не давали возможности офицеру особенно углубляться в газетную и иную литературу. Офицеры читали преимущественно военные журналы и газеты, и потому зловещие крики "буревестников" их мало коснулись. Они вышли на войну, чуждые того гипноза, который охватывал Русское общество, и готовые исполнить свой долг до конца.
Директива Русским армиям была поставлена замечательно правильно, верно и ясно.
– Я приказал Великому Князю Николаю Николаевичу, – сказал Государь Император французскому посланнику Палеологу, – возможно скорее и во что бы то ни стало открыть путь на Берлин. Я придаю нашим операциям в Австрии лишь второстепенное значение. То, что мы должны достигнуть прежде всего, это уничтожение германской армии... (Генерал Н.Н. Головин. Из истории кампании 1914-го года на Русском фронте. Стр. 96)
Почему же при таком прекрасном качестве Русской армии, при столь ясной и определенной директиве и при громадном военном таланте ее исполнителя Великого Князя Николая Николаевича в результате мы разбросались, не исполнили твердого приказа Государя, повели наступление по двум расходящимся операционным направлениям и побочное предпочли главному?
Причин много. Они подробно, ясно и верно изложены в капитальном труде генерала Головина, мы же остановимся на одной, нас по самому предмету нашему интересующей – психологической причине.
Русский Генеральный Штаб, мозг армии, – с давних времен, со времен Пфуля и Толя – благоговел перед немцами. Тактика Клаузевица и стратегия Мольтке были долгое время основанием нашей тактики и стратегии. Лишь в последнее время появились тактика Драгомирова и стратегия Леера, лишь недавно на Русское военное искусство начали обращать внимание. Наши офицеры Генерального Штаба в громадном большинстве чувствовали себя учениками немцев, и отсюда в оперативные планы стал невольно закрадываться страх перед немецким могуществом. Этот страх стал незаметно вливаться и в самую армию через ее офицеров.
Австрийцев мы всегда били и презирали со времен Суворова. Явилось два фронта: фронт германский – страшный, грозный, с серьезным противником, и фронт легкий, где сотнями тысяч берут пленных, – австрийский.
Началось с пустой кичливости одних войск перед другими. "Вы, мол, что, вы на австрийском фронте работали, а попробовали бы на германском!"
Так, шутя, из бахвальства, мы сами внушали своим войскам страх перед немцами.
Пока армия была армией, пока были целы кадровые командиры и офицеры, это мало на нее действовало. Были даже части, которые стремились на германский фронт, чтобы испытать "настоящего" противника, чтобы помериться силами с достойным врагом. Но, когда кадровые офицеры и солдаты были в большинстве выбиты или ранеными ушли из армии, традиции частей стали исчезать, в армию вошли новые люди, – армия стала все больше приобретать психологию толпы и заражаться теми идеями, которые владели обществом. Тогда явился великий соблазн идти по линии наименьшего сопротивления, наносить удары там, где это было легко, и избегать ударов на главном фронте.
Командующие Северным и Западным Фронтами перестали выполнять, отговариваясь разными причинами, поставляемые им директивы, стали топтаться на месте, и вся война изменилась под самим себе внушенным гипнозом германской силы.
А когда армия наполнилась людьми, не думающими о победе, но проникнутыми ожиданием какого-то чуда, какого-то такого времени, когда люди "станут богами" и когда жизнь станет прекрасной, она потеряла последнюю устойчивость и, как всякая толпа, стала легко восприимчива к самым невероятным идеям, внушаемым ей со стороны.
Идеи были готовые. Они давно носились в воздухе, они только ждали момента, когда армия обратится в психологическую толпу, чтобы со всею силою ею овладеть.

 

Значение морального воспитания народа

 

При современных коротких сроках службы и громадных армиях вся мужская молодежь государства проходит воинское воспитание. Армия является народной школой. Армия должна воспитать и укрепить молодежь в любви к Родине и в гордости своим прошлым. Армия должна сделать не только войско, но и народ, то есть общество, храбрым, мужественным, стойким и волевым.
Мы знаем, как и какими науками развивать в том или другом направлении человеческий ум.
Мы все более обращали внимания на гимнастику, тренировку тела и спорт, желая оздоровить тело народа – в школах и его солдат – в армии.
Но мы всегда очень мало отдавали себе отчет в том, как закалить душу солдата, как и чем на нее влиять, как научить людей так владеть своею волею, чтобы легко уметь направлять внимание на должное. Как поднять человеческий дух, сделать его твердым волею и мощным, способным на героизм.
Как велики и широки эти задачи для армии!
Вне работы всего общества во всей его совокупности – семьи, школы, литературы, газеты, театра, лекций, радио, кинематографа – значит, без помощи государства – армия не выполнит этой задачи. Как бы высоко ни стоял офицерский корпус, он будет бессилен, ибо солдат, выходя из казарм и попадая в иную среду, возвращаясь в город, в деревню после службы, будет забывать воспитание, внушенное ему офицером.
Когда мы разбирали духовные свойства единичного человека, мы отметили то громадное значение, какое имеет вера в Бога, Его милосердие и загробную жизнь – то есть религия, – христианская, магометанская, буддийская, все равно, – но религия высокой морали, имеющая в себе божественное начало.
Если это имеет такое значение для отдельного человека, то еще большее имеет оно значение для всего общества, для целого народа. Отсюда – Русская, тихая, не воинствующая, христианская покорность смерти, православная мягкость Русского солдата. Отсюда – напористость и огонь воинствующего католицизма француза. Отсюда – мусульманский фанатизм и буддийское равнодушие к смерти.
Конечно, если бы когда-нибудь народное общество могло вырасти в сознании христианской любви ближнего, способной на жертву собою, смысл войны был бы утерян. Не Лига Наций, но только христианское воспитание народов могло бы дать длительный мир.
Потому – жалко и ничтожно то правительство, которое решается обходиться без религии. Недостойна та церковь, которая покидает народ, угождая неверующему правительству.
Но как же Франция, давно отказавшаяся от церкви?
Но как же Германия и Турция, пошедшие на отрыв от церкви?
Как же, наконец, сатанинский союз советских республик, вступивший в борьбу с церковью и начавший неслыханное с первых веков христианства гонение на церковь?
Франция гибнет морально. Если она не погибла в эту войну, то лишь потому, что Франция в лице своего социалистического правительства отказалась от церкви, но сами французы, ее народ, не отказались от нее.
В Германии и Турции, несмотря на отказ от церкви правительства, народ ей верен. Идет невидимая борьба за церковь в семье, и гибель и процветание этих стран зависят от того, кто окажется победителем, – правительство, равнодушное к церкви, или народ, к церкви не равнодушный, радеющий о церкви.
Сатанинский союз советских республик в своем гонении на церковь встретил жестокое сопротивление в народе, – и он губит государство по мере того, как сламывает это сопротивление. Только сломит ли?
В государстве, как мирном сожительстве людей, не может быть двоякой морали.
Не может быть, чтобы одни, как герой Купринской повести Назанский, открыто исповедывали, проповедовали и проводили в жизнь новую "божественную" веру: "любовь к себе, к своему прекрасному телу, к своему всесильному уму, к бесконечному богатству чувств", а другие исповедывали заповедь Христову о любви к ближнему, способной душу свою отдать за этого ближнего.
Невозможно, чтоб одни говорили: – "Кто вам дороже и ближе себя? Никто. Вы – царь мира, его гордость и украшение. Вы – бог всего живущего. Все, что вы видите, слышите, чувствуете, принадлежит вам. Делайте, что хотите. Берите все, что вам нравится", – а другие, рядом с ними, называли себя рабами Господа и были готовы служить Богу и людям.
Невозможно, чтоб одни "октябрили" детей и давали им клички "Совнарком" или "Ленина", а другие тут же крестили их святым крещением, давая им имена угодников Божиих.
Такое государство, такое общество неминуемо погибнут в ненависти, злобе, вражде и чудовищном разврате. Порочные инстинкты возьмут верх и начнется неслыханное истребление во имя своего "я" всех иначе мыслящих.
Только моральное, божественное учение, проповеданное Христом, Магометом или Буддою, способно внести те сдерживающие начала, которые делают мыслимым человеческое общежитие, дают возможность работать и воспитывать общество и в нем создавать боеспособную армию.
В России такою силою до последнего времени была вера в Единого Бога – христианская православная вера, покровительствуемая Императорским правительством, у Русских, магометанская, не менее покровительствуемая тем же правительством – у Русскоподданных магометан и буддийская – у буддистов. В столице России были храмы православные, старообрядческие, католические, лютеранские, протестантские, магометанские мечети и буддийские кумирни. Ибо Бог был один и высока была его мораль.
Гр. Л.Н.Толстой в "Войне и Мире" описывает, как перед Бородинским сражением, на поле, где солдаты и ополченцы устраиваются для боя, служат молебен перед иконой Смоленской Божией Матери.
"...Из-под горы от Бородина поднималось церковное шествие. Впереди всех по пыльной дороге стройно шла пехота с снятыми киверами и ружьями, опущенными книзу. Позади пехоты слышалось церковное пение.
Обгоняя Пьера, без шапок бежали навстречу идущим солдаты и ополченцы.
– Матушку несут! Заступницу!.. Иверскую.
– Смоленскую матушку, – поправил другой. Ополченцы, и те, которые были в деревне, и те, которые
работали на батарее, побросав лопаты, побежали навстречу церковному шествию. За батальоном, шедшим по пыльной дороге, шли в ризах священники, – один старичок в клобуке с причтом и певчими. За ними солдаты и офицеры несли большую, с черным ликом, в окладе, икону. Это была икона, вывезенная из Смоленска и с того времени возимая за армией. За иконой – кругом ее, впереди ее, со всех сторон – шли, бежали и кланялись в землю с обнаженными головами толпы военных.
Взойдя на гору, икона остановилась; державшие на полотенцах икону люди переменились, дьячки зажгли вновь кадила, и начался молебен. Жаркие лучи солнца били отвесно сверху; слабый свежий ветерок играл волосами открытых голов и лентами, которыми была убрана икона; пение негромко раздавалось под открытым небом. Огромная толпа, с открытыми головами, офицеров, солдат, ополченцев окружала икону. Позади священника и дьячка на очищенном месте стояли чиновные люди. Один плешивый генерал с Георгием на шее стоял прямо за спиной священника и, не крестясь (очевидно, немец), терпеливо дожидался конца молебна, который он считал нужным выслушать, вероятно, для возбуждения патриотизма русского народа. Другой генерал стоял в воинственной позе и потряхивал рукой перед грудью, оглядываясь вокруг себя. Между этим чиновным кружком Пьер, стоявший в толпе мужиков, узнал некоторых знакомых; но он не смотрел на них: все внимание его было поглощено серьезным выражением лиц солдат и ополченцев, однообразно жадно смотревших на икону. Как только уставшие дьячки (певшие двадцатый молебен) начинали лениво и привычно петь: "Спаси от бед рабы Твоя, Богородице", и священник и дьякон подхватывали: "Яко вси по Бозе к Тебе прибегаем, яко нерушимей стене и предстательству" – на всех лицах вспыхивало опять то же выражение сознания торжественности наступающей минуты, которое он видел под горой, в Можайске и урывками на многих и многих лицах, встреченных им в это утро; и чаще опускались головы, встряхивались волосы и слышались вздохи и удары крестов по грудям..."( Гр. Л.Н.Толстой. "Война и Мир". Изд. Ладыжникова. Том III. Стр. 268-269.)
Во время Мукденского сражения в Японскую войну, в Феврале 1905 года, некоторые наши части были при отступлении совершенно окружены японцами.
Масса людей и обозов сбилась в овраге, но выйти из него не могла, так как у выхода в деревне засели японцы. Тут же была группа со знаменем. Люди совершенно пали духом и лежали безучастно, укрываясь скатами оврага от пуль. Было несколько разрозненных попыток, но все они разбивались об огонь японцев. Никакие убеждения и команды не действовали. Но вот кто-то, кажется унтер-офицер, выскочил быстро наверх.
В руках его мелькал блестящий большой крест. Откуда взялся этот крест, трудно сказать. Вероятно, он принадлежал походной церкви.
Унтер-офицер этот кричал: "Братцы, пойдем за крестом!! За знаменем!"
Кто-то крикнул:
– Знамя! Выручай! Знамя пропадает!
И случилось что-то необычайное: множество людей сняли папахи и, перекрестясь, быстро ринулись наверх, увлекая всех за собою.
Без криков ура, молча, масса кинулась на заборы и валы, занятые японцами. Слышен был лишь топот бегущей толпы да ее тяжелое дыхание.
Японцы оторопели и, прекратив стрельбу, бросились назад. Говорили, что наши в исступлении изломали японские пулеметы руками.
Через минуту огромная колонна беспрепятственно ползла из рокового оврага.(Грошев. "Нечто о духовном элементе".)
Что же сделало наших солдат и ополченцев 1812 года такими, что накануне смертного боя при пении молебна на их лицах "вспыхивало выражение сознания торжественности наступающей минуты" и что все они "серьезно, однообразно жадно смотрели "на чудотворную икону"?
Что сделало наших солдат 1905 года такими, что, когда никакие увещания и команды на них не действовали, показали им крест, крикнули: "Братцы! пойдем за крестом, за знаменем!" – они рванули на бой и на смерть, как один человек?
Не уроки Закона Божьего, ибо большинство их не знало. Не изучение религии в религиозно-философских обществах, ибо их тогда не было, да если б и были, народ там не бывает, но привитие веры всем бытом нашей Русской жизни.
Эта глубокая, страстная вера возникла еще тогда, когда бессознательными младенцами лежали они в колыбели и над ними молилась их мать, когда в первый раз из темной, дымной хаты попали они в храм, в сияние золота икон и в блеск свечей. Они восприняли эту веру с молитвой, с крестным знамением, с молебным пением, с постами и розговенами, с исповедью и причащением, с утихшей тоской у могилы близкого человека. Они впитывали веру, как губка влагу, в тысяче мелких, часто незаметных подробностей жизни. Как тело гимнастикой, так они душу свою воспитали и развили в этой вере.
Эту работу наших предков, эту более чем тысячелетнюю правду нашей, нашими дедами созданной, несказанной красоты Православной церкви мы должны отстаивать, не щадя жизни, продолжать и развивать – это наш первый Русский долг.
Насаждая в армии религиозное чувство в ее солдатах, мы должны параллельно развивать в них патриотизм, любовь к отечеству и народную гордость. Мы должны доводить в них исполнение их долга до высшего напряжения – до готовности отдать все: и карьеру, и имущество, и самую жизнь во имя долга. Мы должны развивать в них величайшие воинские доблести – храбрость и мужество!
И это развитие в солдате солдатской добродетели должно идти не только словесным обучением, но так же, как религиозное воспитание человека, – всею жизнью, всем бытом, всем ритуалом военной службы, без которого одними уроками, одним обучением мы никогда не создадим храброго, доблестного воина…

 

Воспитание солдата

 

Темный коридор старой бревенчатой казармы. Поздний вечер. Барабан только что пробил вечернюю зорю. Масляные чадящие лампы едва разгоняют сумрак. В их свете тяжелыми и грубыми кажутся шеренги вытянувшихся на перекличку солдат. Тускло мерцают медные Екатерининские каски. Там наметится плечо кафтана, там край тяжелого сапога. Люди устали за день экзерциций, муштровки и караула, люди промерзли на Русском морозе. Веско, медленно и тяжко, точно удары молота по наковальне, бьют слова, упадая на душу чеканящими ударами. Их вычитывает офицер по Суворовскому наказу. Капрал держит ночник над листком с приказом. Эти слова вычитывают после всякого большого ученья, после всякого маневра и ночью перед общей молитвой:
– Субординация, экзерциция... дисциплина... Чистота... здоровье... опрятность... Бодрость... смелость... храбрость... Победа... Слава! Слава! Слава!..
Так вколачивалось в солдатские мозги основание воинской службы и становилось крепким, как молитва.
Субординация... дисциплина... Не только уставы: внутренней службы с его параграфами о начальниках и старших, об отдании чести и внутреннем воинском порядке, дисциплинарный устав с его воинскими проступками и наказаниями и устав караульной службы, – не мелочное их изучение, но мелочное их исполнение действуют на человеческую душу и воспитывают из человека – солдата.
Субординация... В современную армию с партией новобранцев приходят разные люди. Придут простые, честные и верующие люди. Но придут и социалисты, и доморощенные политики, и недоучки, нахватавшиеся из газет и грошовых брошюр грошовой мудрости. Толкуй такому об обязанностях солдата, о его воинском долге! У него своя наука на уме. Он думает, что он все знает, и он привык за словом в карман не лазить. Попробуйте начать объяснять и убеждать, – он сам вам иной раз так разъяснит, что не сразу найдетесь, как ответить. Тут на помощь и является воинский порядок, та субординация, которая заставляет даже окружающую толпу притихнуть.
Команда: смирно!.. Смолкли разговоры. Люди стали в струнку... Вытянулись неподвижно.
– Равняйсь!..
Шеренги приняли красивую стройность. Их мелочно выравнивает унтер-офицер. Опять команда:
– Смирно! Равнение направо!
Головы подняты, повернуты направо. Левое ухо ниже, подбородки кверху. Все глаза на начальника.
Что это? Отдание чести офицеру? Возвеличение молодого "его благородия" перед "серой скотинкой"?
Нет... Это начало той субординации, которая постепенно войдет в солдатскую душу. На одних это произведет впечатление оторопи, огорошит их, собьет их с их горделивой пози ции, где они чувствовали себя "богами", которым все позволено, других заставит серьезнее взглянуть в свое, может быть, слишком приниженное "я", а всех вместе заставит почувствовать себя уже не самими собою, а каким-то коллективным "я", – "взводом", ощутить в себе общую, сильную душу, податливую на внушение начальника, познать себя солдатами.
Чем выше начальник – тем впечатление, производимое им на строй, должно быть сильнее. Музыканты и барабанщики приготовили и продули инструменты. Все встрепенулись. Команды следуют за командами. Люди выравниваются, тянутся, стараются. Строгие подпоручики и поручики обращаются в песчинки, которые то подают на пол-носка вперед, то осаживают чуть-чуть назад. Грозные ротные замерли на своих местах. Старший штаб-офицер волнуется. Наконец – последняя команда:
– Господа офицеры!
Плавно грянул оркестр полковой марш, и перед полком появляется командир полка.
Это не просто человек. Не Егор Степанович, которого вы вчера обыграли в бридж, не толстый старый человек, которому денщик дома снимает сапоги, ибо у него ноги не гнутся, не барин, не буржуй, не "враг трудового народа", но – командир полка. Человек, который со всей этой массой может сделать все, что угодно. Может повести на смерть, может загонять на плацу до седьмого пота, может наградить, накормить, напоить и может заставить терпеть холод и голод.
Это сознание подчиненности командиру сливается со звуками полкового марша, с торжественным рапортом штаб-офицера, с дружным ответом на приветствие первого батальона. Это обряд, это ритуал, который поднимает, волнует, возбуждает какие-то чувства, а в общем внушает толпе веру в начальника, начальнику же уверенность в людях. Уберите эти мелочи, упростите обряд, – и уже не тот станет командир и не тот полк. Суворов был врагом излишней муштры и парада. Суворов был сторонник простоты обучения. Однако, как тонко понимал он этот ритуал появления начальника перед солдатами!
Тут он обдумывал все: свой костюм, аллюр лошади, что и как кому сказать, – самый звук своего голоса.
В Италию на подкрепление армии Суворова в 1799 году прибыли пополнения. Суворов назначил им смотр у города Пьяченцы. Вот как описывает этот смотр и свои чувства очевидец:
"... Все ожидали непобедимого и с нетерпением смотрели в ту сторону, откуда он должен был ехать. Стены города Пьяченцы покрыты были сплошною толпою горожан и раненых французов.
И вот: пыль столбом по пути, и вот он, отец наш Александр Васильевич! Он прямо и шибко ехал к нам верхом на лошади, окруженный многочисленною свитою. Если бы не святая дисциплина, удержавшая в рядах строя ратников, – то все войско кинулось бы к нему навстречу! И вот он подъехал к середине корпуса, остановился, взглянул своим орлиным взором, – громко сказал: "Здравствуйте, братцы! – чудо-богатыри! – старые товарищи! – здравствуйте!!.." И ответ ратников, как сильная буря, вырвавшись из ущелья гор, как раскат грома, огласил окрестности: – "Здравия желаем, отец батюшка!" – Наконец, голос ратников "ура!" покрыл все. Александр Васильевич шибко проехал по линии войск, приветствуя их: – "Здравствуйте, чудо-богатыри! Русские! Братцы! Здравствуйте!" И тогда-то приказал начать примерное сражение по методе его.
Пример сражения продолжался не более часа, натиск и удар в штыки. Затем войска остановились в колоннах. Александр Васильевич приехал к ним. Все полки и батальоны сомкнулись густо и сблизились к месту, где был непобедимый. Говорил речь войскам о победах над французами, и речь его была коротка: помянул о победах, давно бывших над врагами, и в заключение сказал: "Побьем Французов-безбожников! В Париже восстановим по-прежнему веру в Бога милостиваго; очистим беззаконие! Сослужим службу Царскую – и нам честь, и нам слава!.. Брат-Цы! Вы богатыри!.. Неприятель от вас дрожит!.. Вы – Русские!..." И крики десятков тысяч ратников: "Рады стараться! Веди нас, отец наш, готовы радостно!.. веди, веди, веди! Ура!!" – огласили окрестности Пьяченцы.
Александр Васильевич поехал от нас, и вслед за ним начальники полков и батальонов повели старых его знакомых ратников. О, как радостны возвратились к нам наши старики, чего они только не говорили нам! Их было человек около полусотни, и почти всех по именам знал Александр Васильевич; и все с ним были в Крыму, на Кубани, на Пруте, при Рымнике, на Дунае и в Польше; и со всеми он говорил, и всякому дал свое слово ласковое. После того он сказать изволил: "Прощайте, братцы, покудова! Увидимся!.. Кланяйтесь от меня всем, всем чудо-богатырям! Помилуй Бог!.. Мы – Русские!.."
И сколько приезжало потом к русской солдатской толпе вождей на красных лимузинах и паккардах, украшенных красными флагами, и вожди, стоя на подушках, говорили длинные речи, обращаясь к "самой свободной в мире армии", а зажечь толпы не умели. И, расходясь, говорили солдаты самой свободной армии:
– Начерта мне земля и свобода, если меня убьют и я ничего этого не увижу? Нет, шалишь, повоевали и будя!..
В чем же была сила старого вождя и начальника, Александра Васильевича Суворова?
Конечно, прежде всего в том, что он был для всех, кто его ожидал, – "непобедимый". Обаяние его имени было так велико, что тот, кто пишет, называет его просто – "отец наш", "Александр Васильевич" – ибо кто не знал в тогдашней Павловской России, кто такой Александр Васильевич?
Суворов знал, что удивить толпу – это ее победить. Он едет верхом и "шибко", – а ему тогда было шестьдесят девять лет, и ему это было нелегко. Он окружен большою свитою. Суворов был небольшого роста, сух и некрасив. Он не появлялся никогда на большой голштинской лошади. – Знал, что на ней он будет смешон. Он ездил на небольшой и шустрой казачьей лошади с приемом лихого наездника. И одевался он оригинально, по-своему. С лентою на шее и большим Мальтийским крестом на груди, он сразу поражал внимание.
Большие глаза его блистали вдохновением. От него как бы шел ток к его солдатам. Современник пишет о нем: "Взглянул своим орлиным взором, громко сказал: здравствуйте, братцы..." У Суворова на поле перед солдатами был свой силуэт. Такой же свой, собственный силуэт, образ, влияющий на толпу, имели и все великие полководцы.
Наполеон был малого роста, такого малого, что когда смотришь в музеях и во дворцах Франции его постель и ванну, не веришь, что это вещи взрослого человека. Но он был "великий", и он знал, что он и казаться должен таким. Треугольная большая, особая, Наполеоновская, незабываемая шляпа, всегда один и тот же скромный артиллерийский мундир и серый походный сюртук. Прекрасная, но маленькая, под рост, арабская лошадь,
Его маршалы переняли от него это значение внешнего вида. Одевался в страусовые перья, носил пестрый, золотом расшитый ментик король Неаполитанский Мюрат, был тяжело скромен рослый Даву. Самые звания и титулы, данные маршалам Наполеоном, поражали войска. Все короли и герцоги!.. Все величества и светлости!..
Скобелев понимал, что белый китель, белая лошадь, иногда в холод распахнутое на груди пальто с алыми генеральскими лацканами внушают солдатской толпе мысль о его бесстрашии, влекут солдата за ним. Он был – "белый генерал!"
Начальник 10-й кавалерийской дивизии в Великую войну, граф Келлер, на рослом коне, под своим сине-желтым значком, с сияющим светлым лицом въезжал в стрелковые цепи и ласково говорил солдатам два, три слова.
"Заговоренный" – говорили солдаты. В самом слове было уважение к нему, готовность идти за ним.
Суворов говорит немного. Он не обещает ни земли, ни воли, он не сулит ни крестов, ни наград. Он знает цену земным наградам: – "Все суета сует". Он говорит о невесомом, духовном и бессмертном. – "Побьем французов-безбожников! В Париже восстановим по-прежнему веру в Бога милостивого; очистим беззаконие! Сослужим службу царскую – и нам честь! И нам слава! Братцы! Вы богатыри!.. Неприятель от вас дрожит! Вы – Русские!..."
Судьба отняла от нас все нажитое. Она лишила нас имущества, сорвала безжалостною рукою офицерские погоны, загнала в мастерские заводов, к рулю такси, в подземные угольные шахты. Она изгнала нас из Родины. Но разве могла она лишить нас нашего офицерского звания? Сознания, что мы – офицеры? Разве лишила она наших прошлых побед, нашей чести и славы? И этого никто, никогда отнять не может, – это есть то вечное, о чем всегда говорил и повторял Суворов, что внушал ежедневно, после каждого учения, перед вечерней перекличкой и утром, когда люди только что встали. – Слава... Слава... Слава...

 

Приказ

 

Войска видели вождя. Зрительное впечатление отразилось в их душах. Надо, чтобы образ вождя запечатлелся дальше, проник в их разум и покорил его. Убежденное, страстное слово вождя, его приказ должны сделать это и покорить и тех, кто почему-нибудь его не видел, не рассмотрел, кто его не слышал. Это слово дойдет до солдатской души только тогда, когда говорящий сам будет проникнут глубокой верою в то, что он говорит.
Генерал Bonnal в своей книге "Военная психология Наполеона" пишет: – Чтобы возбудить других, нужно самому гореть тем же священным огнем. Никогда ни один военный начальник не умел гальванизировать свои войска, как генерал, ставший императором и которого солдаты называли фамильярно "бритым"... (General Bonnal. "La psychologie militaire de Napoleon". La Revue Hebdomadaire. # 8. Fevrier 1908. Page 433.)
Слова и манеру коротких, отрывистых, почти истерических фраз Наполеона старался повторить Керенский. Он ничего не достиг. Наполеон имел веру такую в свои слова, которая и горами движет. Керенский говорил на ветер, для себя, сам ни во что не веря.
Какою златокованною, мудрою, великою силою звучат слова знаменитого приказа Петра Великого перед Полтавским сражением, долженствовавшим решить судьбы России.
"...Воины! – писал Петр, – пришел час, который должен решить судьбы отечества. Вы не должны помышлять, что сражаетесь за Петра, но за государство, Петру врученное, за род свой, за отечество, за православную нашу веру и церковь. Не должна вас смущать слава непобедимости неприятеля, которой ложь вы доказали не раз своими победами. Имейте в сражении перед собой правду и Бога, Защитника вашего, а о Петре ведайте, что ему жизнь не дорога, жила бы только Россия во славе и благоденствии для благосостояния вашего."
Три царские пули, о которых поет солдатская песня –
 

Было дело под Полтавой...
Сотни лет еще пройдут.
Эти царские три пули
В сердцах Русских не умрут –
 

показали солдатам, что Петр, когда писал свой приказ, горел страстною, все забывающею и все презирающею верою в победу и эту веру мог и умел внушить своим солдатам – победителям под Полтавой.
Воспитанные Суворовым офицеры умели отдавать приказы так, что они вели солдат к победе.
В приказе Азовскому мушкетерскому полку о штурме Праги 24-го октября 1794-го года значится:
"...Его Сиятельство граф Александр Васильевич Суворов приказал:
1. – Взять штурмом Пражский ретраншамент.
И для того: –
2. – На месте полк устроится в колонну поротно. Охотники со своими начальниками станут впереди колонны, а с ними рабочие. Они понесут плетни для закрытия волчьих ям перед вражеским укреплением, фашинник для закидки рва и лестницы, чтобы лезть из рва через вал. Людям с шанцевым инструментом быть под началом особого офицера и стать на правом фланге колонны. У рабочих ружья через плечо на погонном ремне. С нами егеря Белоруссцы и Лифляндцы. Они у нас направо.
3. Когда пойдем, воинам идти в тишине, не говорить ни слова, не стрелять.
4. Подошел к укреплению, кинуться вперед быстро, по приказу кричать "ура"!
5. Подошли ко рву, – ни секунды не медля, бросай в него фашинник, спускайся в него, и ставь к валу лестницы; охотники, стреляй врага по головам – шибко, скоро, пара за парой лезь. Коротка лестница? Штык в вал – лезь по нем, другой, третий. Товарищ товарища обороняй. Ставши на вал, опрокидывай штыком неприятеля и мгновенно стройся за валом.
6. Стрельбой не заниматься: без нужды не стрелять; бить и гнать врага штыком; работать быстро, споро, храбро – по-русски. Держаться своих в середину; от начальников не отставать. Везде фронт.
7. В дома не забегать; неприятеля, просящего пощады – щадить; безоружных не убивать; с бабами не воевать; малолетков не трогать.
8. Кого из нас убьют, – Царство Небесное; живым – слава, слава, слава!" (Генерал Головин. Тактика в задачах. Стр. 98 - 99.)
Приказ был разослан по ротам в 7 часов вечера накануне штурма. Его читали перед строем "для вразумительности" три раза. В нем все ясно, все без колебания, без сомнения.
"Суворов приказал взять штурмом Прагу". – Внушена мысль – и возьмут. Есть сомнения: – коротка лестница? – "штык в вал. Лезь по нем". "Драться как? – "храбро – по-Русски!" Награда за подвиг? – "мертвым Царство Небесное, живым – слава!"
Все невесомое, все душевное, все высокое, дух поднимающее!!
Суворов говорил солдатам: "Русские не могут отступать. Неприятель от вас дрожит." – Внушение мощи, силы, сознания непобедимости.
 Донской герой Бакланов писал казакам: "Покажи врагам, что думка твоя не о жизни, а о славе и чести донского казачества." Скобелев обратился к батальону, который он посылал в атаку: "Братцы, я посылаю вас на смерть. Видите позицию? Взять ее нельзя. Да я брать ее и не думаю. Но нужно, чтобы турки перебросили туда все свои силы; а я тем временем ударю им в центр. Вы дадите России победу. Смерть ваша будет честной, славной смертью!" Бодрым, могучим "ура" – ответил батальон, посылаемый на смерть, и бросился в атаку.
Теперь приказания часто отдают по телеграфу и телефону. Но и на телеграфной ленте, и в дрожании телефонной мембраны не может и не должно быть колебания. Офицерам из цепи придется говорить донесения по телефону. Их слышит телефонист, их слышат солдаты, каждое слово, тон голоса влияет на них и внушает им или чувства страха, или чувства непобедимости.
Когда в Великую войну я командовал полком, я находился в бою, или в цепях, или при сотенных поддержках. Начальник штаба дивизии спрашивал меня по телефону – "какова обстановка?"
– Великолепно, – неизменно отвечал я, когда до великолепия часто было далеко. Но это слово вычурное и блестящее, я видел, отражалось на лицах телефонистов и ординарцев.
Старая Россия звала солдат на подвиг – "За веру, царя и отечество!"
Эти лозунги были изображены на знаменах. На старых победных знаменах не стояло ни "земля и воля", ни "мир хижинам – война дворцам". С них смотрели нерукотворный лик Спасителя или Божия Матерь с младенцем. На них был крест – эмблема мученической кончины и прообраз воскресения, из них чернел пестрыми шелками расшитый двуглавый орел и сверкал Государев вензель. С этими великими лозунгами наши полки побывали в Берлине и в Париже, стояли в Милане и в Вене, взяли приступом Варшаву, Измаил, Карс и Геок-Тепе, стояли грозными победителями у стен Константинополя.

 

далее



 

2004-2016 ©РегиментЪ.RU